Простая речь о мудреных вещах

Этому должна научать нас наша совесть.

Но опыт однако ж показывает, что улучшаться сами собою мы едва ли можем.

Мы должны по крайней мере, желать искренно улучшения, стараться по мере сил об исполнении этого желания и молиться!

Род человеческий совершенствуется, говорят, в течение времени (хоть это в некотором смысле и неправда); следовательно, все поколения работают для одного, последнего, счастливого, которому предоставлено пожать плоды всех прежних трудов. Положим так, но все-таки это не значит, чтобы всякий человек не мог в свое время вырабатывать себя, усовершенствоваться относительно, насколько ему назначено, то есть на данные ему пять талантов, например, приобретать другие пять талантов: не одни только последние могут быть и сделаться совершенными. Усовершаемость всякому человеку предлежит в его времени, а не в общем[42].

Развиваясь больше и больше вместе с умом, сердцем и волею, поднимаясь выше и выше, природа человеческая достигала возможной высоты в лице непорочной Девы Марии, которая чистотою своею и святостью была честнейшею Херувим и славнейшею без сравнения Серафим. Дух Святый снизшел на Нее, и сила Вышняго осенила Ее, и Она удостоилась родить Сына Божия, который был вместе и сыном человеческим, – свет миру и идеал.

Се раба Господня! Буди мне по глаголу твоему, отвечала она благовестителю, предаваясь безусловно в волю Божию.

Вот этих слов ожидал древний мир, в исполнение обетования, данного праматери Еве, что семя жены сотрет главу змия.

Не требуется ли и от всякого человека, скажем здесь, кстати, в исполнение какого-то непостижимого закона, нечто подобное, – Рождество Христово в его душе? Но мы требования этого не только исполнить, но и уразуметь бываем большею частью все-таки не в состоянии, или знать не хотим, разве малая часть избранных, как будто искони предназначенных, их же имена написана суть на небесех.

Отчего же так? Опять непостижимость, подобная прочим, опять убеждение, что человек может только стараться о своем улучшении молиться со страхом и трепетом, и предаваться в волю Божию.

Душа бессмертна, следовательно, наша смерть – это только перемена одежды. Умирая, мы только снимаем платье.

А какое же надеваем? В каком виде жизнь продолжается?

Какую форму примет душа человеческая, оставив свою земную оболочку?

Какое место займет во вселенной?

В какое отношение станет к ней, к Богу?

Если всякие даже искусственные человеческие учреждения, как будто случайные н временные, имеют, пред глазами нашими, какую-то кристаллизацию, что при некоторых случаях подмечено удачно Боклем, то почему же не предположить, или не допустить, такую же духовную кристаллизацию и из всех наших действий, мыслей и чувствований для будущей жизни?

Что-то подобное читал я, помнится, у Юстина Кернера, в его Die Seherin von Prevorst.

Из этого бесчисленного множества впечатлений, ощущений, воспоминаний, мечтаний – легко заключить, что может быть золото и без лигатуры, воздух без азота, как мед без ложки дегтю, вместо здешней кадки дегтю с ложкою меда.

В дому Отца моего обители многи суть, сказал Божественный основатель Христианской религии.

Не видел того глаз, не слыхало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его! (2 Кор. 1, 9)

Помяни нас, Господи, егда приидеши во царствии Твоем, воскликнем с разбойником, распятым на кресте, все мы, не смея считать себя лучшими.

Познать себя, связь свою со всем окружавшим, обозреть пройденный путь со всеми его извилинами, разобрать все явления понять сделанное добро и зло с их последствиями, истину своих отношений к ближним, свои вины и заслуги – увидеть ясно, что представлялось во мраке и возбуждало сомнения, – какое наслаждение для мыслящего существа!

Будет ли оно? Не может, кажется, не быть.

Но как – ум недоумевает.

Мудрено вообразить, понять будущую жизнь, но разве легче понять, как из гадкой гусеницы нарождается прелестная бабочка, как из одной капли образуется яйцо, а из яйца вылупляется цыпленок, как из другой капли происходит человек с его гениальными способностями?

Пройдем все летописи, обозрим все государства, исследуем все памятники, изучим все произведения искусства, обозрим настоящую жизнь, призовем на помощь воображение – найдется ли что-нибудь выше, чище, совершеннее учения Христова? Найдется ли что-нибудь благороднее, любовнее, святее Его образа действий, даже до самой смерти крестной?

Был ли, приближался ли кто в течении веков, хоть сколько-нибудь, к этому идеалу, даже мысленно? (17)

Любите враги ваша, творите добро ненавидящим вас.

Блажени плачущии, яко утешатся.

Блажени алчущии правды, яко тии насытятся.

Простить ли мне брата моего семь раз, спрашивает Его ученик. Не семь раз, а седмерицею семь, отвечает Он.

Кто не за собой греха, первый брось камень в виноватую.

Да не увесть шуйца твоя, что творит десница твоя.

Есть ли что-нибудь в природе, в области духа, подобное, близкое к этому небесному голосу любви?

На все эти вопросы ответ один: нет, нет и нет!

Это явление единственное в истории человеческого рода, ни с каким несравнимое, особенное, чудесное. Ни прежде, ни после, нигде, никогда, ни наяву, ни во сне, не видано, не слыхано, не думано, не воображено ничего подобного.

И всю Свою жизнь Иисус Христос был Себе верен, как свидетельствуют памятники (мы говорим теперь только в историко-критическом смысле), ни одною чертою не показал ни в чем противоречия, не обмолвился ни разу ни единым словом, не провинился ни разу ни одним делом, в продолжении всей Своей жизни, не смотря на все искушения, козни, сети, подсматривания и подслушивания, желания врагов и ненавистников поймать и уличить, – кровию наконец запечатлел Свое учение, и, распятый на кресте, воскликнул: Отче, отпусти им, не ведят бо, что творят.

Одна эта особенность, необыкновенность, беспримерная исключительность, не возбуждают ли мысли о сверхъестественности или божественности явления?

Иисус Христос и Его учение

Жизнь Иисуса Христа – неужели это жизнь только земного человека?

Такое учение могло сойти только с неба.

На земле ничего не могло произойти подобного.

Эго божественное Откровение.

Если б Он был только человеком, то должен бы быть обоготворен.

Можно ли человеку быть так совершенным, как совершен был Христос? Скажет ли кто-нибудь, что можно? Нет, не скажет никто, следовательно…

Отстраним вопрос о сверхъестественности и божественности; не станем рассуждать о том, что значит Сын Божий и сын человеческий; займемся сначала только вопросом историческим: был ли на земле кто-нибудь, именовавшийся Иисусом Христом, и проповедавшим такое-то учение?

Не прибегая к историческим и прочим свидетельствам, можно отвечать на этот вопрос, что одни евреи в настоящем своем положении, доказывают всего убедительнее существование Иисуса Христа, и подлинность сказаний Евангельских об Его жизни[43]. Возьми, возьми, распни его, мы слышим, кажется, как кричат они до сих пор; кровь Его на нас и на чадах наших…

Это свидетельство вернее всех, оно удостоверяет нас, что Иисус Христос жил в показанное время при императорах Августе и Тиберии.

Все пророки и все писания еврейские, подлинные, твердят и Мессии. Критика, строгая, самая скептическая, враждебная, принимает эти писания и верования, как действительно существовавшие.

Они существуют и теперь: ожидания продолжаются пред нашими глазами. Евреи испокон века ожидали Мессию, и ожидают его до сих пор. Никакого верования нет у них тверже.

Они ожидали Мессию в виде великого царя, который их вознесет на высокую степень могущества и славы. (Самарянка говорит Иисусу: знаю, что придет Мессия, то есть Христос. Когда он придет, то объяснит нам все – Ин. 4, 23).

Мессия пришел к ним, зрак раба приим, проповедуя терпение, смирение. Евреи не узнали Его. Это не Он, восклицали они и осудили за хулу, яко человек сый, Сына Божия себя сотвори.

Они ожидали такого избавителя две тысячи лет.

Вот прошло еще две тысячи лет. Никто не приходит. Но убеждение их не колеблется: они все ждут…[44]

Не случится ли тож касательно антихриста? Его не узнают ли люди, может быть, так, как Евреи не узнали Христа! Он, совокупность, легион, или образ мыслей такой-то, живет уже, может быть, между людьми, но люди не видят, не осязают его, и думают, что нет его.

Все пророчества подходят к Иисусу Христу самым естественным образом[45], если мы будем рассматривать их со стороны, без предубеждения и предрассудков, не говоря уже об тех пророчествах, почти буквальных, которые как бы прямо указывают на Иисуса Христа.

Се дева во чреве зачнет, и родит Сына. (Ис. 7, 14)

Не бойся дщерь Сионова, се Царь твой грядет, на молодом осле (Зах. 9, 9).

И ты, Вифлеем, земля Иудина, ни чем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет вождь, который упасет народ Мой Израиляю (Мих. 5, 2).

Земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, Галилея языческая, народ, сидящий во тме, увидел свет великий, и сидящим в стране и сени смертной возсиял свет (Ис. 9, 1–2).

Он взял на себя наши немощи и понес болезни (Ис. 52, 64).

И пришедши поселился в городе да сбудется реченное чрез Пророков, что Он Назореем наречется (Мф. 2, 23).

В полемических древних сочинениях нигде не выражено не только опровержения, но даже и сомнения о существовании исторического лица.

Когда Он жил, где, как, что Он делал – нет ли Его современников, которые видели, слышали Его, жили с Ним, не оставили ли они подробных сведений о Его жизни и учении?

Мы имеем восемь свидетелей, очевидцев и современников: четырех евангелистов – Матфея, Марка, Луку и Иоанна, и четырех апостолов – Петра, Иакова, Иуду и Павла с их посланиями.

Луке, кроме Евангелия, принадлежат деяния Апостольские, Иоанну Богослову – послания и апокалипсис.

О подлинности Евангелий

Поговорим теперь о Четвероевангелии.

Приравняем этих свидетелей к источникам светской истории: какие требования предъявляем мы от тех, такие предъявляем и от этих.

На каких основаниях верим мы Геродоту? Мы верим ему, и принимаем его свидетельство не только о тех событиях, которых он был свидетелем или современником, но и о тех, которые происходили за сотни лет до него, в странах для него чуждых, если не находим в них ничего несоответствующего здравому смыслу, или несогласного с другими достоверными известиями, – такое мы отвергаем. Подобным образом относимся и к прочим историкам.

Приложим ту же мерку к книгам Нового Завета, допустим, что четвероевангелие есть простое человеческое сочинение и станем рассматривать его, как Зендавесту, Коран, Геродота и прочие исторические источники…

Все Евангелия, кроме Иоанна, и послания, должны быть писаны до разорения Иерусалима, ибо нигде нет ни слова, ни намека, о совершившемся событии, которое ясно было там предсказано.

Исполнившееся предсказание служит в свою очередь доказательством того, что оно действительно было сделано.

Что мы должны сказать о них? Не должны ли принять историческую их часть, о которой идет теперь речь у нас? Какое право есть не доверять их показаниям?

Четыре свидетеля, и все они говорят одно и то же. Если б они писали не с действительности, то можно ли б было им сохранить такое единство?

Они писали в разные времена, в разных местах, спустя много лет после события: как же они не спутались, не ошиблись ни в чем, не впали в противоречие кроме очень обстоятельств, подвергающихся разным толкованиям?

В посланиях нет дел (фактов) из жизни самого Христа, но учение одно и то же до малейших тонкостей с благоветствованным в Евангелии.

Далее, в авторском смысле, прикладывая обыкновенное критическое мерило к Евангелию, как бы к простому человеческому сочинению, сравнивая с другими однородными, мы видим на нем печать правды, истины, встречаем черты, списанные, так сказать, с натуры, которых никаким образом не могло б быть в сочинении предумышленном, подложном, например:

Еллины хотели видеть Иисуса и просили апостола Филиппа показать им Его. Филипп сказал Андрею; Андрей и Филипп передал это желание Иисусу (Ин. 12, 21–22).

Самарянка говорит Иисусу, сказавшему ей, что если б она попросила Его, то Он дал бы ей воду живую: тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок: откуда же у тебя вода живая? (Ин. 4, 11)

Вартимей, сын Тимеев, слепой, сидел у дороги, прося милостыню (Мк. 10, 46).

Петр отсек рабу архиерееву правое ухо. Имя рабу Малх (Ин. 18, 10).

Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Иисусом из Гефсиманского сада, где он был предан и воины схватили его. Но он, оставя покрывало, нагой убежал от них (Мк. 14, 51–52).

В Гефсиманском саду Иисус отошел от учеников (Петра, Иакова, Иоанна) на вержение камня (Лк. 22, 41).

Воины заставили проходящего некоего Киренеянина Симона, отца Александрова и Руфова, идущего с ним, нести крест Его (Мк. 15, 21).

И пронеслось слово сие [придуманное первосвященниками о похищении учениками тела Иисусова – М.П.] между Иудеями до сего дня (Мф. 25, 15).

Заключение Евангелия Иоаннова о посещении гроба с Петром так живо, что обличает очевидца.

Все действия Петра отличаются у всех четверых Евангелистов такою своеобразностью, особенностью, ему исключительно принадлежащею, что вы его как будто видите пред собою, слышите, сочувствуете. Это живой человек. Можно ли четырем живописцам выдумать порознь портрет, который бы оказался у всех столь тождественным? Можно ли принять его мифом?

Искусственности, преднамеренности, неприметно решительно никакой для самого строгого критического глаза – таковы наружные относительные доказательства подлинности, независимо от высших, предлагаемых богословием.

Но разные ли это свидетели; не должно ли приписать все исчисленные источники одному неизвестному подложному сочинителю?

Нет, все эти писания очевидно имеют разных писателей. При всей простоте своей и безыскусственности различные характеры Евангелистов очевидны с первого взгляда: Иоанн отличается от всех духовностью содержания, выбором вопросов нравственных, высших, духовных; Марк проще всех. В Луке приметно желание изложить событие обстоятельно; Матфей спокойный ровный повествователь.

Нет никакой возможности такую массу свидетельств счесть позднейшим сочинением с предвзятыми мыслями, с умыслами.

Подложного писателя вообразить даже нельзя: как не проговорился бы он ни в одном слове, не оставил нигде своих пальцев, и написав удивительное сочинение, возымевшее решительное влияние на судьбу всего человеческого рода, скрылся куда-то из истории и литературы так, что и след его простыл!

Когда можно было учинить такой подлог, и как схоронить все концы, так что ни в чем нельзя уличить сочинителя, не смотря на старания всех врагов, начиная с древних книжников и фарисеев до новых псевдопозитивистов и нигилистов с дьяволом во главе.

Как же и кому сговориться и сочинить такие четыре книги, с присоединением двадцати посланий, которые чем более изучаются и выразумеваются, тем крепче утверждаются, а не колеблются, не опровергаются.