Земля помнит всё

Выпили. Но не было ни оживления, ни веселого гула. На Машата никто не смотрел.

Гурт сидел недалеко от двери, рядом с Баллы.

— Ну как, — весело ухмыльнувшись, спросил парень, — неужто и теперь не примешь его сватов?

— Кончай болтать! — сурово бросил Гурт.

Сидеть за столом Гурту совсем расхотелось. Он выждал еще немножко и, выбрав подходящий момент, ушел.

Назар был поражен, не думал он, что Машат пойдет на такой грубый прием. Сразу два дела решил обделать: председателю высказать свое одобрение — правильный, мол, твой выбор, — а односельчанам дать понять, что он к Гурту со всей душой, что старый упрямец просто счастья не хочет детям. Грубо сработано, Машат. Ни один человек тебе не поверил, скорее могли принять за насмешку. Гурт, видно, так и понял, ушел. Назар бросил взгляд на заместителя. Не поднимая головы, Машат что-то рассказывал гостю. Вот так, дорогой заместитель, впредь тебе наука: хотел с одного заряда двух зайцев хлопнуть, а в ружьишке-то оказался пыж.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Дурсун до конца не досидела. Отворила дверь, и сразу в лицо пахнуло морозцем, густая теплая духота зала осталась позади. Над пустынной улицей разлита была тишина. Высоко-высоко, там, куда не доставал яркий свет фо-нарей, темнело спокойное большое небо. Яркие звезды мигали где-то очень далеко.

Морозный воздух освежил её, легче стало на душе. Уж как хотелось ей досмотреть фильм, а вот не смогла, убежала. Тяжелый очень фильм, страшный… Подумать только, как бедная собака мучилась. И причал весь обегала, и корабль… Мечется, нюхает, повизгивает так жалобно… Куда ни ткнется, нет хозяина. Погиб ее хозяин… Такой симпатичный парень… И кому только в голову пришло на праздник печальный фильм показывать.

Главное, на Ораза он очень похож, парень этот. Высокие оба, стройные, темноволосые… И с лица как братья. Носы у обоих крупные, прямые… Лучше не думать об этом, почему-то не по себе ей оттого, что они так похожи. И зачем вообще делают в фильмах плохой конец? Конечно, она не ребенок, понимает, что все это неправда, что этот красивый киноартист разгуливает сейчас себе преспокойно по Ашхабаду, а все-таки на душе тяжело…

Нескладно как-то у них с Оразом получается. Вспомнишь, и хоть ревмя реви. Разве они думали когда-нибудь, что ее отец может отказать Машату. Они вообще Считали, что согласие родителей — чистая формальность, дань традиции и уважению к старикам. Знали, конечно, что у отцов есть какие-то там свои счеты, но нисколько не сомневались, что, стоит только заговорить о свадьбе, все это испарится, лопнет как мыльный пузырь.

Она сперва даже не поверила, ведь от посторонних людей услыхала об отказе, отец ей ни слова не сказал. Мать тоже промолчала. Расспрашивать она постеснялась. Думала, увидит Ораза, он все расскажет, а Ораз на глаза не показывается. Обиделся, наверное… Еще б не обидеться… Сама к нему подойти хотела, да как тут подойдешь — люди глаз не спускают.

Ораз мелькнул возле клуба в толпе, лицо у него было озабоченное. Хорошо, что одна у них теперь печаль, одна забота. Жалко вот только, что в праздник у человека настроение не праздничное, но так уж вышло… Хуже, что не успела она ответить на обиженный его взгляд, дать понять, что нет ее вины, что она даже и не знает толком, что там стряслось у стариков…

— Дурсун!..

Его голос. Здесь он, рядом… Дурсун замерла, но. не обернулась, только слушала не дыша. Сейчас снова окликнет. Вон как торопится, запыхался…

— Дурсун!..

Куда свернуть, нельзя же посреди улицы. Метнулась в посадки. Зашуршали под ногами сухие листья тутовника. Какая же здесь стоит тишина… Сейчас подойдет Ораз. Вот он. Дурсун закрыла глаза. Теплое дыхание ласково коснулось ее лица.

— Ты искал меня?

— Еще бы! Все обегал!

Он робко обнял девушку. Надо бы оттолкнуть его, хотя бы из кокетства, но Дурсун не смогла. Так мечтала она увидеть его, положить голову ему на грудь… Она наслаждалась близостью Ораза, слушала, как быстрыми ровными толчками бьется его молодое сильное сердце…

— А почему днем не подошел? Отвернулся даже.

— Совестно, люди кругом…

— А может, сердишься?

— На тебя? Что ты!

Ораз еще крепче прижал к себе девушку.

— Я уж потом жалел, что не подошел… А ты, как на грех, исчезла сразу!

— В клубе была. Кино смотрела.

— Я так и подумал. На улице тебя подстерегал. Решил ждать до победного. Я бы до утра ждал!..

— А я не досидела до конца. Такой тяжелый фильм! И чего в праздник грустные фильмы показывают? Парень утонул, такой парень!..

— Всплакнула небось?

— Немножко… Да все кругом ревели. Если бы ты видел, какой парень!.. А главное, ужасно на тебя похож!

И, словно желая убедиться в справедливости своих слов, Дурсун отстранилась и взглянула ему в лицо. В колеблющемся, неверном свете фонарей Ораз был как-то особенно хорош собой. Прямой нос с тонкими, красиво вырезанными ноздрями, губы, приоткрытые в мягкой улыбке. Светящиеся любовью глаза. Нет, Ораз непохож на того парня, он в тысячу раз лучше! Он лучше всех на свете. И не будет у них ничего плохого, будет только счастье, вот как сейчас. Ораз словно прочел ее мысли.

— Дурсун, — тихонько сказал он, — ты говоришь, отец тебя любит?

— Больше, чем ты можешь представить.

— Тогда почему же? Почему он не дал согласия? Ведь он знает, что ты любишь меня?!

Дурсун ждала, что он задаст этот вопрос, и все-таки ответила не сразу. Вопрос был разумным, и не менее ясным и разумным должен быть и ответ на него. Она знала, причина только в Машате, понимала, что отец не зря отказывается родниться с ним, но почему, она не знала. И уж совсем не знала она, как это объяснить Оразу.

— Ну что молчишь? — обиженно спросил Ораз.

— Не знаю, что сказать. Они ведь мне ни словечка. Я только от людей услыхала… Тебе-то хоть отец рассказал?

— Рассказал… — Ораз усмехнулся. — Со всеми подробностями. "Давай, — говорит, — Машат, не будем с тобой беседовать о нашем родстве!" С отцом моим он не хочет вести разговоры. А с кем хочет? Со мной?

Ораз задал последний вопрос явно в насмешку, но Дурсун иначе отнеслась к его словам. А в самом деле, почему бы Оразу не сходить к отцу? Правда, почему? Пускай это не принято, но надо же им разобраться, в чем дело. Отец не любит Машата, очень не любит. Прошлым летом у них там какой-то скандал с водой вышел, но дело, конечно, не в воде, отец давно бы забыл, человек он незлопамятный. Есть какая-то другая причина, и очень важная. Придет Ораз, поговорит с ним, может, все сразу и выяснится. И чего ему не сходить к ее отцу? Слава богу, не чужие ведь, каждый день на работе встречаются… Отец Ораза уважает.

— Сходи к нему, Ораз. Сам сходи.

— Ты что, серьезно? Уж если он отца выгнал!..

— А тебя не выгонит! Точно тебе говорю. Он же не против, я знаю. Они б мне сказали, если против.

Ораз помолчал.

— Ну, а если твой отец с лестницы меня спустит? — озадаченно спросил он. — Тогда что будем делать? Пойдешь против его воли?

Дурсун не ответила.

— Ты вот что, — сказала она. — Делай, что тебе положено. А за меня не беспокойся.

— Я, конечно, могу сходить… Но пойми, глупо это! Припрусь как дурак!..

— Если ты будешь ругаться, я уйду!

— Постой! — Ораз схватил ее за руку.

— Нет, пусти!

— Ну не сердись! Давай лучше подумаем, решим, что делать.

— Делай что хочешь! Знай одно, отец не против, голову даю на отсечение! — И она решительно выдернула у него свою руку.

— Не уходи, Дурсун.

— Нет, я пойду. А ты стой и не выходи, пока я вперед не пройду.

Она пробралась сквозь заросли тутовника, оглядела улицу… И вдруг отскочила, словно наступив на змею. Ораз обхватил ее за плечи.

— Ты что?

— Тише… Отец!..

Ораз хотел обнять ее, унять ее дрожь, но девушка не давалась, увертывалась.

Гурт шел опустив голову. Старый, сутулый, он еле волочил ноги, шаркая тяжелыми сапогами.

Что ж это он один ушел с банкета? Заболел? У Дурсун защемило сердце от пронзительной жалости. Сейчас он придет домой, усядется возле теплой печки и, подложив под локоть подушку, один за другим выпьет два чайника чаю. Пить будет молча. Пить и большим зеленым платком отирать пот, ручьями струящийся со лба. Мать будет глядеть на него и вздыхать. И только когда войдет Дурсун, мать заулыбается, расцветет… И у Отца на лице промелькнет что-то похожее на улыбку. Одна она у них. Как, наверное, трудно расстаться с единственным ребенком!.. Вот он идет сейчас такой печальный, думает, как это они вдруг окажутся без дочки…

Комок подступил к горлу. Так бы и крикнула: "Папа! Я вас с мамой не забуду, не бойтесь! Каждый день буду приходить. Два раза в день, утром и вечером! Вот увидишь, папа!"

— Послушай, — прошептал Ораз. — Чего он такой? Когда-нибудь твой отец улыбается?

Ей показалось, что Ораз сказал это очень громко, и она в испуге прижалась к нему. А он замер, счастливый, уткнулся в ее платок. Удивительно пахнут волосы Дурсун… Так не хочется отпускать ее, до утра бы простоял с ней вот так, обнявшись… Может, еще кто пойдет? Ораз прислушался. Шагов не было слышно, с другого конца деревни доносился ленивый лай собак…

Дурсун ушла. Велела ему не шевелиться, пока она не скроется за углом.

Она свернула за угол, а Ораз все стоял, охваченный тоскливым, томительным оцепенением…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

…На планерку Байраму идти не хотелось, но Назар упросил: "Зайди на полчасика. Бригадиров моих увидишь, познакомишься… Мы ж не мировые проблемы решать, потолкуем малость и разойдемся!.."

Когда они вошли в кабинет председателя, все уже были в сборе. Назар поздоровался и прошел на свое место, а Байрам, смущенный, задержался возле дверей. "А ты чего явился?" — прочел он в устремленных на него взглядах. Но отступать было поздно, и Байрам стал по очереди здороваться с собравшимися. Первым недалеко от двери сидел плечистый смуглый парень. Он поднялся, загремев стулом, и жесткой большой ладонью так крепко стиснул ему руку, что Байрам чуть не вскрикнул от боли. Однако улыбнулся, ясно было, что парень просто не рассчитал силы.

Прежде чем подать руку Гурту, Байрам внимательно поглядел на него. Морщины оказались глубже, чем на портрете, лицо темнее, но взгляд, суровый и озабоченный, художник передал удивительно верно. Здороваясь со знаменитым односельчанином, Гурт не смахнул с лица присущую ему суровость, не заменил ее вежливой улыбкой. Это Байраму понравилось.

Байрам не спросил, как зовут парня, сидевшего у дверей, но почему-то не сомневался, что это тот самый Ораз, сын Машата. Он был здесь самый молодой. А народ собрался нестарый, разве что Гурту за пятьдесят, остальным, пожалуй, и до сорока далеко.

Машат, как всегда сидевший справа от Назара, придвинул оказавшийся поблизости стул и показал на него Байраму. Тот сел, скрипнув стулом.

Назар, ожидавший, пока станет тихо, расчесал пятерней слежавшиеся под ушанкой волосы и обратился к присутствующим:

— Я сегодня не намерен вас долго задерживать. Год оказался удачным, мы с вами порадовались, праздник справили. Теперь подпоясаться потуже, и за дело! В будущем году мы должны добиться более значительных успехов. В новом году нам предстоит… — Назар кашлянул, подергал ворот рубахи и обернулся к Оразу. — Открой-ка форточку, душновато у нас здесь… Значит, задача наша — расширить посевную площадь. Будем осваивать целинные земли. Гектаров двести, я думаю, нам по силам… Но, сами знаете, посевов больше и забот больше. Значит, надо подумать, кому это дело поручить. Выбрать человека, которому по плечу задача…

Назар оглядел собравшихся, словно по выражению лиц хотел узнать их мнение.

— Выбрать так выбрать! — подал голос Ораз.

— Да, но для такого дела нужен настоящий мастер. Умелый, опытный человек. Чтоб землю знал как свои пять пальцев.

— Лучше Гурта нам никого не найти, — решительно заявил Машат. — Нет у нас другого человека, который бы так знал землю.

Гурт не шелохнулся, не повел бровью, словно и не о нем шла речь. Все молчали. Назару не понравилась эта напряженная тишина. Чего Машат опять сунулся, да еще с таким предложением! Гурта должен был предложить человек нейтральный. На худой конец, председатель.

— Машат высказал не только личное свое мнение, — сказал Назар. — Гурт — это кандидатура правления.

Правильная кандидатура! — громко сказал Ораз и удивленно посмотрел на соседей: чего молчите-то?

В углу скрипнул стул, и поднялся высокий худой человек со следами ожогов на лице.

— Насчет Гурта все правильно… — медленно и не. очень внятно начал он, нижняя губа его рассечена была глубоким шрамом. "Этот, пожалуй, успел побывать на войне", — мысленно отметил Байрам. — Отпустит ли его бригада, вот вопрос… И сам он… Согласен, Гурт-ага?

Все обернулись к Гурту.

— Что ж… Доверие, конечно, большое, — помолчав, сказал он. — Особенно со стороны Машата… Только вот угожу ли?

Ирония в этих словах была очевидна, но Назар заставил себя не заметить ее.

— Не первый день знаем тебя, Гурт-ага.

— Тогда, председатель, вот что мне скажи. Почему Аманлы ушел? Вполне был подходящий бригадир.

— Заявление подал.

— Про заявление мы слышали, только его ли рукой писано?

Назар недобро усмехнулся.

— Ты полагаешь, Гурт-ага, Аманлы неграмотный, заявления написать не может?

Машат хихикнул, довольный ответом председателя. Он смеялся над Гуртом, и его смех слышали все. Лицо Гурта потемнело, он с сомнением покачал головой:

— Неясное это дело…