Земля помнит всё

Сейчас он придет. Постучит. Она приготовит чай и станет ждать, когда он заговорит — среди ночи не приходят, чтоб посидеть в тишине, даже если тишина эта целебна и благостна. И он скажет. Он должен сказать: "Не могу без тебя, Абадан!"

В столовой у Абадан горел свет. Теперь все, повернуть он уже не может. Стараясь ступать неслышно, Байрам поднялся на второй этаж. Стучало в висках, бешено колотилось сердце.

Дверь отворила высокая седая женщина в очках… А, тетя… Байрам поздоровался, спросил, где Абадан. Старуха ответила не сразу, видимо, ее озадачило позднее появление незнакомого мужчины. Молча, нахмурившись, смотрела она на Байрама. Потом, не спуская с него глаз, сказала:

— Абадан-джан ушла в театр.

Байрам обрадовался — слава богу, что ее еще нет, при старухе его посещение выглядело бы совсем уж нелепо. И хорошо, что ее тетя, кажется, не знает его.

— Может, вы подождете? — неуверенно спросила старуха.

— Спасибо, у меня нет времени. Я позвоню ей!

Последние слова он выкрикнул уже снизу.

Вышел на улицу, в темноту и вдруг почувствовал непреодолимое отвращение к себе. Какая гадость!.. Крадется в темноте, как мартовский кот! И перед старухой сто-ял сейчас как кретин: растерялся, смутился… А если бы старухи не оказалось? Если бы тебе открыла Абадан? Что тогда? Пришел посидеть в ее комнате? Ты же знаешь, она ничего не дала бы тебе сказать, она сразу заговорила бы об Арслане. Каждый раз, как только вы остаетесь наедине, она возводит передо тобой эту невидимую, но непреодолимую стену. Она умная женщина, очень умная. А ты дурак. И пошляк. Дрянь ты…

Байрам придумывал для себя все новые и новые ругательства, он испытывал сейчас облегчение, ругая, унижая себя…

Что тебе нужно? Чего ты хочешь от этой женщины? Допустим невозможное: Абадан забыла Арслана. Но ведь любовницей твоей она никогда не станет. Значит, развод? Но ты всегда презирал эгоистов, которые в угоду своим прихотям делают сиротами детей.

Джаннет будет расти без отца. Можешь ты это себе представить? Да, не хотел бы он, чтоб поблизости оказалась Абадан — сразу все мысли прочла бы! Байрам невольно ускорил шаги, дошел до угла, повернул… И вдруг:

— Байрам!

Он вздрогнул. Не потому, что оклик прозвучал неожиданно, просто это был голос Абадан. Не оборачиваясь, он слушал, как приближаются легкие шаги.

Абадан взглянула на него внимательно и спокойно, и это спокойствие почему-то взбесило Байрама. Невозмутима, как статуя, сережки в ушах не дрогнут. Ну в самом деле, чего она его разглядывает, в театре не насмотрелась? Слава богу, три часа проторчал на сцене!

— Пойдем, Абадан, я провожу тебя…

— А ты прогуляться вышел?

Прогуляться! И чего притворяется? Видит ведь, что с ним творится.

— Да, решил пройтись… Ты была на вечере? Я что-то тебя не углядел.

— А я далеко сидела. Да и разве разглядишь, столько народу…

Замолчали. Какая неприятная, трудная тишина… А может, только для него трудная? Абадан спокойна. Ей и дела нет до его тревог. Что ж, нет так нет, обойдемся. Без понимания вашего, без сочувствия.

Но вот они стоят у ее дома, и нет ни гнева, ни раздражения, только одно — молчать он не может. Он должен поговорить с Абадан, наизнанку вывернуть перед ней свою душу!

И он стал рассказывать, торопливо, сбивчиво… Понимал, что неловко стоять вот так ночью у ее дома, и все-таки говорил, говорил…

Сначала читал стихи, все было хорошо, и вдруг перестал видеть своего героя, ощущать его присутствие, только зрители, сотни лиц, чужих, безразличных… И сразу пропасть, контакт с залом нарушен, уже не слушают стихи, уже разглядывают его волосы, костюм, галстук…

— Ты уловила, почувствовала этот момент? — спросил Байрам.

— Кажется, почувствовала… — нерешительно сказала Абадан. Помолчала, подбирая слова. — Я представляла себе совсем не такую вещь… ждала чего-то другого… Не знаю даже, как объяснить. Понимаешь, тебе аплодируют, дарят цветы… А я… А мне… Мне хотелось убежать. Не слушай меня, Байрам! Ты знаешь, у меня такой характер… Я не умею…

— Говори, Абадан!

— Ну прошу тебя, Байрам…

— Нет, говори, я требую!

— Ну, это уж ни к чему, я и так скажу. Скажу все, что думаю. Но просто не сейчас… Надо идти, тетя и так заждалась.

— Кстати, если твоя тетя будет спрашивать, что за полуночник добивался тебя полчаса назад, это я. Хорошо, хоть она меня не узнала.

— Тетя? Моя тетя всех узнает, у нее прекрасная память. Она и на афишах тебя видела, и по телевизору… Кстати, ты сейчас совсем не похож на того, на сцене… Полное перевоплощение. Может, ты великий актер? Способен создать любой образ?

— Какой, например?

— Ну… образ довольного собой, самоуспокоенного человека…

— Ясно. Этот самоуспокоенный товарищ отсиживается в уютном кабинете, не стремится изучать жизнь, а популярность себе создает такими вот вечерами.

Она засмеялась.

— Чего ты хохочешь? Ты считаешь, что раз человек — домосед, привык к покою, к комфорту, он уверен, что все вокруг прекрасно. Ему так удобнее, ему это нужно, чтоб иметь право отсиживаться в уютном кабинете и пробавляться стишочками!

— Слушай, Байрам, не приписывай мне эти пошлые идеи. Это неумные критики как панацею от всех бед рекомендуют писателю вечно пребывать в движении. Если человек равнодушен к тому, что видит, ему не поможет ничего.

Она замолчала, опустила глаза. Потом подняла голову и взглянула ему в лицо, сочувствие и сожаление были в ее взгляде.

— Не смотри так, Абадан, не надо.

— Прости… Мне надо идти. Спокойной ночи, Байрам.

Она ушла, а он остался на улице. Один со своими мыслями. Сегодняшний вечер, сотни равнодушных лиц, Сельби, обеспокоенная обидой Джапара Мейдановича… И встреча с Абадан. Ее слова…

Театр, Сельби, Джапар Мейданович с его обидами — все это постепенно ушло, исчезло, в памяти остались только слова Абадан. Почему она сказала о равнодушии? Ни о чем другом думать Байрам не мог. Тоскливо становилось от мысли, что надо идти домой, мириться с Сельби и слышать это ненавистное "Джапар Мейданович"… А вдруг Сельби придет в голову снова хвалить и поздравлять его?!

А что, если уехать к Назару? Бросить все и поехать? Прийти сейчас, попросить Сельби, чтоб собрала его вещи. И не слушать возражений — слава богу, у него еще не отняли права распоряжаться собой! Она, конечно, начнет: "Зачем? Почему такая срочность?" Не знает он, почему такая срочность. Он знает одно — так будет легче.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как только сообщили по радио, что самолет из Ашхабада приземлился, Назар вышел из аэровокзала. Чем ближе подкатывал по бетонной дорожке самолет, тем быстрее шагал он ему навстречу. Никому, кроме жены, Назар не сказал, что приезжает брат, и встречать его поехал один, сам вел машину, Хотелось привезти Байрама в село неожиданно. Только вчера все видели его по телевизору, дивились бесчисленным букетам, грому аплодисментов, и вот, пожалуйста, он сам, живой, во плоти.

Назар гордился Байрамом, гордился, как мальчишка гордится взрослым братом, и вчерашний вечер, огромный успех Байрама были для него настоящим праздником. Новую свою вещь брат посвятил ему, он, Назар, не ожидал этого и был вдвойне счастлив подарком. Теперь Байтам преподносит ему второй, не менее щедрый дар — на утро после своего триумфа, вместо того чтоб, сидя в кругу друзей, принимать восторженные поздравления, он едет сюда, в деревню. Вот что значит настоящий брат. Успех и громкая слава не сделали его чужим, недоступным.

Они обнялись очень крепко, видно было, что оба истосковались друг по другу. И то, что братья они, тоже сразу бросалось в глаза. Продолговатые, благородного рвала лица очень похожи. Смуглое, прожженное солнцем-лицо Назара чуть полнее, чем у брата, и черты его несколько крупней. Вот брови совсем одинаковые: густые, ровные. И глаза похожи, только у Байрама взгляд спокойный, оценивающий, у Назара быстрый и зоркий. Носы у обоих прямые, недлинные, зато рты совершенно разные. У Байрама рот нежный, почти женский, в неярких тонких-губах есть что-то трогательное, у Назара губы крупные, резко очерченные, рот всегда плотно сжат. Мать вообще считала, что нисколечко они не похожи — Байрам в нее, Назар удался в отца. Она была не права, однако случалось, что при всей их схожести, во взгляде, в выражении рта так резко проступало вдруг то, что их различало, что Байрам и Назар уже не казались братьями.

— Устал? — заботливо спросил Назар.

— Ну чего там, пятьдесят минут лету…

— И пятидесяти достаточно. Терпеть не могу самолет. То ли дело в купе — заляжешь с книжечкой на верхнюю полку…

Назар вел машину, изредка поглядывая на брата. Сейчас, когда сказаны были все те слова, которые сами собой произносятся при встрече, он почувствовал вдруг, что не знает, о чем еще говорить. Что касается Байрама, он вроде и не стремился немедленно побеседовать, лицо у него было усталое, даже хмурое, он равнодушно поглядывал по сторонам, молчал…

— А ты вовремя подгадал, — Назар весело блеснул глазами. — Завтра пировать будем. Четыре тысячи тонн хлопка, представляешь? Трудодень вышел увесистый, настроение у людей отменное. Доход — первое дело для настроения.

— Да, это факт важный.

— Вчера тебя все село слушало. Хорошо о земле ска зал, дошло до людей твое слово. А насчет себя так скажу, Байрам: если я порадовал брата, это мне за мой труд самая большая награда.

Машина въехала на мост, это был головной арык, идущий вдоль села.

— Ты когда последний раз к нам наведывался?

— Да, пожалуй, уже года три…

— Тогда тебе есть что посмотреть! Видишь? — Назар показал на водокачку, возвышавшуюся справа от моста. — Теперь из арыков воду не пьем. А асфальт, обратил внимание? На этом вот месте, бывало, задыхаешься от пыли. Теперь как по ковру едешь. Удовольствие, конечно, дорогое, но ничего, можем себе позволить. А иначе зачем пот проливать?

Миновали три квартала главной улицы, на четвертом углу Назар свернул и затормозил у красивого дома с огромной застекленной верандой, с резными деревянными столбами по фасаду. Навстречу машине с криком бросились ребятишки.

— Не иначе с тех пор торчат на дороге… — Назар с нескрываемой гордостью оглядел свою ребятню. — Мы ведь думали, ты Джаннет захватишь…

А ребятишки уже дергали за все ручки. Щеки у них раскраснелись, глаза сверкали… Назар, стоя чуть поодаль, наблюдал, как брат здоровается с детьми. Десятилетний Керим степенно протянул гостю руку, спросил вежливо:

— Дядя Байрам, а почему Джаннет не приехала?

— Учится. Летом привезу ее, обязательно привезу, целый месяц будете вместе играть.

Следуя примеру старшего брата, Мехри тоже протянула дяде руку. Байрам присел на корточки, обнял девочку.

— Какая же ты, не сглазить бы, большая стала, Мехри-джан!

— Она уже учится, дядя Байрам! Получит тройку, сразу реветь! — Керим хихикнул.

Мехри насупилась, обиженно скривила губы. Ясно было, что ей и сейчас ничего не стоит разреветься.

Байрам привлек Мехри к себе, поцеловал.

— Может, и было когда случайно… Очень ей нужно плакать из-за каких-то противных троек. Правда, Мехри? Она их и получать-то больше не будет. Это она так, с непривычки. А это что за джигит? — Байрам повернулся к четырехлетнему Аману, с нетерпением ожидавшему своей очереди. — Замерз, Аманчик?

Аман с шумом втянул в себя прозрачную каплю, висевшую на кончике носа, и отрицательно покачал бритой Головой, украшенной маленьким чубчиком.

— Дядя Байрам! — Мехри потянула Байрама за рукав. — Мама сколько раз говорила, нашлепает, если будет без шапки ходить, когда холодно, а он все равно…

Холодно не холодно, Амана это не интересовало. Щекастый мальчонка во все глаза глядел на незнакомого человека, которого Керим и Мехри почему-то называют дядей. Ничем вроде не отличается он от других людей, приходящих в дом, а как кого зовут, не спрашивает, сам почему-то знает.

На веранду вышла Сона с двухлетней дочкой на руках. Увидев отца, девочка замахала ручонками и стала вырываться от матери. Сона поставила ребенка на пол.

— Ну, Марал, иди ко мне! Давай, доченька, топай! — Назар поманил девчушку пальцем, та заторопилась, закопала к нему, часто перебирая толстыми ножками, но, так как по случаю приезда дяди туфельки на ней были новые, она оступилась, покачнулась и упала бы, если б Байрам вовремя не подхватил ее на руки.

Хорошо ли доехали? — приветливо, но с обычной своей сдержанностью сказала Сона. — Дома все благополучно?

— Спасибо, Сона. Как ты поживаешь?

Жена Назара спросила про Сельби, про Джаннет, пожалела, что он не захватил ее. Разговаривая с Байрамом, Сона, как всегда, держалась несколько смущенно, стеснялась больше, чем принято по обычаю, и Байрам, как всегда, почувствовал это. Невестка показалась ему более миловидной, чем он ожидал, не постарела, вот похудела сильно. Как тут не похудеть с такой оравой!.. Она ведь еще и работает.

На Соне было зеленое китени, не то чтоб с иголочки, но свежее, еще не выгоревшее, красная шерстяная кофта такая же, как у Сельби, мысленно отметил Байрам), на голове шерстяной платок — по красному полю яркие зеленые цветы. Щедрость красок была к лицу Соне, придавала некоторую праздничность ее строгому облику.

С Соной у Байрама отношения были сдержанные, такие, как положено между невесткой и старшим братом мужа, и ему так и не довелось ни разу потолковать по душам с этой приятной, симпатичной женщиной. Вначале его раздражало, что он никак не может преодолеть сам собою возникший незримый барьер, но потом он пришей к выводу, что Сону это не тяготит, наверно, она от природы человек замкнутый, и перестал думать об этом.

Все, что Байраму было известно о невестке, он знал только от Сельби; свояченицы хоть и не часто встречались, но отношения у них были доверительные. Знал Байрам, что в первые годы супружества Сона и Назар жили не очень дружно, трудно привыкали друг к другу, Назар легко раздражался, взрывался по каждому пустяку, целыми днями ходил с обиженным лицом. Сона мучилась, но не жаловалась и помощи не просила. Даже свекрови, с которой жила под одной крышей, она ничего не говорила о своих обидах, во всем виня только себя, у них долго не было детей. Прямо Назар не высказывал Своего недовольства, он только просил жену показаться врачам, съездить на курорт, как ездят другие бездетные женщины, и сердился, что она не соглашалась.

В конце пятого года их супружества родился Керим, Назар был счастлив, все разногласия кончились. Однако ни забыть, ни простить мужу того, что вытерпела они в те первые четыре года, Сона не могла и, наверное, так никогда и не сможет…

— Веди гостя в дом, — сказала Сона мужу, — чай у. меня готов. Давайте ее мне! — Она протянула руки и Марал, но девочка только тесней прижалась к Байраму.

Едва все вошли в дом, из-за угла показался Машат, Мужчины подождали его на веранде. Увидев гостя, Машат смутился. Пришел он не вовремя, но повернуть обратно было неприлично, и он остановился в растерянности. Председатель улыбнулся ободряюще. Машат сразу успокоился, поклонился Байраму и, как принято у степенных, солидных людей, протянул гостю обе руки.

— Как мальчишка себя ведешь, ей-богу… — добродушно проворчал он, укоризненно глядя на Назара. — Никому ничего не сказал. Разве так встречают дорогого гостя?

— Ничего, ничего… Вот, Байрам, знакомься, Машат, мой заместитель.

— Знакомое имя… — Байрам улыбнулся. — Брат частенько вас поминает…

Машат окончательно растрогался, уж очень приятно ему было внимание, оказанное братьями.

— Когда вы последний раз приезжали, я, к сожалению, отсутствовал. Ничего не поделаешь, работа. Такие дела заворачивать начинаем… — Машат вопросительно взглянул на Назара, поддержит ли председатель разговор. Но Назар промолчал, вроде бы даже нарочно отвернулся, и Машат счел за лучшее переменить тему. — Рад вас приветствовать. Бог даст, посидим еще за одним столом, познакомимся, потолкуем. А все-таки зря ты, зар, зря… — Машат снова укоризненно покачал головой и посмотрел на председателя, взглядом давая понять, что закончил.

— Заходи! — Назар распахнул дверь в комнату.

— Нет, нет! Не могу, — зачастил Машат, отступая назад. — Сегодня никак. В другой раз, в другой раз. Я ведь что пришел: трактористам отдохнуть надо, тем, что за каналом…

— Обязательно! — прервал его Назар. — Сейчас же немедленно посылай за ними машину. Только присмотри, чтоб все в порядке. Лично займись.

— Это будь спокоен.

Машат повернулся и с резвостью, неожиданной при его массивном теле, сбежал по ступенькам.

…Утром Назар повел брата смотреть новый зимний клуб. Высокий, светлый, он был только что отстроен. Отворили дубовую дверь, и сразу пахнуло свежей краской. Боковые стены большого вестибюля были заставлены огромными, обтянутыми кумачом щитами, щиты сплошь увешаны портретами.

— Вот полюбуйся! — Назар показал на стенды. — Живая история колхоза!

С сожалением отметив, что оформлены стенды аляповато, Байрам стал рассматривать портреты. Назар с явным удовольствием давал ему пояснения.

Верхний ряд открывал портрет первого председателя колхоза. Он был поливальщиком, потом стал бригадиром. Честностью, трудолюбием, простотой обращения завоевал себе авторитет — избрали председателем колхоза. Десять лет проработал на этой должности. Досталось ему крепко — последние четыре года на войну пришлись, а каково тогда было в деревне, Байраму рассказывать не надо. Народ с благодарностью вспоминает первого председателя.

Байрам подошел совсем близко — хотелось разглядеть портрет получше — и поморщился. Видимо, фотография была плохая, нечеткая, и фотограф, увеличивая ее, переусердствовал в ретуши; зачернив портрет, он придал лицу председателя какую-то грозную торжественность, никак не вяжущуюся с добрым усталым взглядом…