Гуманистическая психотерапия: Рационально-эмоциональный подход

И еще одна мысль: «Человек... не относит себя к внешнему миру определенным образом, как часто предполагается. Он сам относит себя всегда согласно своим собственным интерпретациям о себе и о своей проблеме... Именно это отношение к жизни з определяет его отношение к внешнему миру» .

Самым главным в теории эмоций Адлера является его утверждение, что «поведение человека вытекает из его представления»* (курсив по первоисточнику). Это положение является центральным в философии Эпиктета и Марка Аврелия, Спинозы, Бертрана Рассела, В. Дж МакГилла (V. J. McGill) и многих других древних и современных мыслителей. Многие современные психотерапевты 5 также разделяют эту точку зрения.

Важно, что Адлер осознавал, что глубоко скрытые чувства несоответствия, неполноценности или собственной незначительности также имеют когнитивное происхождение. Он отмечал, что «мы обнаружим многих людей, которые тратят свою жизнь на то, чтобы сражаться за свои жизни, и других, для которых жизнь является долиной горя. Мы должны понять, что они являются жертвами ошибочного развития, нежелательное последствие которого состоит в том, что их отношение к жизни также ошибочно... Самой важной и ценной фундаментальной темой для нашей общественной жизни является следующее: особенность человека никогда не является основанием морального суждения, а является указателем отношения этого человека к своему окружению и его отношения к обществу, в котором он живет»6. / Здесь Адлер высказывает очень важную идею, которую позже в более ясной форме выразили рационально-эмоциональные терапевты: ценность или значимость человека не может на самом деле быть измерена научными и эмпирическими методами. Главным образом это определительное или тавтологическое понятие, которое зависит от его мышления и его убеждения в том, что он «хороший человек» или «плохой человек», что он является «ценным» или «не обладает ценностью». Как писал Адлер: «Давайте будем в таком случае очень скромными в наших суждениях по поводу наших товарищей и, прежде всего, давайте никогда не будем позволять себе делать любые моральные суждения, суждения, касающиеся моральной ценности человека!»7.

Хотя это звучит очень похоже на высказывания рационально-эмоциональных терапевтов, это все еще очень туманно и слишком часто интерпретируется неправильно людьми с эмоциональными расстройствами, которым терапевт пытается помочь. Такие люди, согласно адлеровской теории и РЭТ, в силу рождения и воспитания склонны искаженно воспринимать себя и мир. Следовательно, их было бы лучше научить размышлять более ясно и, как следствие, более адекватно реагировать на внешние стимулы. Поэтому в ходе РЭТ мы пытаемся научить человека четко распознавать свои измерения и оценки своих действий и поступков и свои суждения и оценки себя или того, что Адлер называет своей «моральной ценностью».

Человеку полезно наблюдать за своим поведением и признавать, например, что его способности к обучению ниже среднего, реакции гнева и ярости слишком легко проявляются, и отношения с другими оставляют желать лучшего. Но для него неосмотрительно и вредно заключать: «Поэтому я — отвратительный человек, я не имею моральной ценности». Нет никаких сомнений, что его действия могут быть оценены, но он как целостный человек не подлежит оценке. Если он по-настоящему оценивает себя, он рано или поздно будет чувствовать депрессию и несоответствие; станет одержимым самооцениванием вместо контролирования своих поступков; будет действовать менее эффективно и окончательно поверит в ложное утверждение о том, что он не может совершать адекватные поступки. Адлер, в общем, понял это отличие между оцениванием своих черт и оцениванием себя; но он не слишком точно демонстрировал своим клиентам, как это происходит. Кроме того, он не очень четко указал методы, которые бы позволили клиентам оспорить и изменить свои оценки и перестать оценивать себя вообще.

Давайте теперь изучим мнение .Адлера относительно некоторых особых негативных эмоций, таких как гнев, депрессия и тревога, чтобы понять, каким образом он вел работу с ними и какими способами его методы можно развить и усовершенствовать.

По поводу чувства гнева он утверждал: «Гнев является болезненным состоянием, которое представляет собой краткое изложение стремления к власти и доминированию. Это эмоция очень ясно обнаруживает, что ее целью является стремительное и сильное разрушение любого препятствия на пути ее гневливого носителя. Предыдущие исследования научили нас, что человек в гневе — это тот, кто стремится к превосходству посредством энергичного применения своей силы... Мы должны обозначить всех раздражительных, злых, резких людей в качестве врагов общества и врагов жизни. Мы должны снова привлечь внимание к факту, что их стремление к власти строится на основании их чувства неполноценности... Вспышки гнева намного более часто встречаются у детей, чем у взрослых. Иногда незначительного события бывает достаточно, чтобы ребенка кинуло во вспышку гнева. Это возникает потому, что дети, в результате своего более значительного чувства неполноценности, демонстрируют свое стремление к власти более очевидно. Гневливый ребенок стремится получить признание. Любое препятствие, с которым он встречается, кажется ему исключительно сложным»8.

Вероятно, это верно, что «гнев является болезненным состоянием, которое представляет собой настоящее краткое изложение стремления к власти и доминированию». Конечно, вряд ли раздраженный человек сознательно желает быть божественным и неподверженным власти. Однако практически каждый раз, когда мы становимся гневными, мы, по крайней мере временно, полагаем, что кому-то не следует поступать определенным образом или что некоторый аспект мира не должен быть таковым, каким он несомненно является. Но требовать или диктовать, чтобы люди или предметы были такими, какими мы хотим, означает претензию на божественность: поскольку только Бог, вероятно, имеет такую власть, хотя и он имеет одного дьявола, чтобы подвергать его тренировке!

Итак, не существует никаких следует, нужно или должен во Вселенной. Мир на самом деле не волнует наше существование и никогда не будет волновать. Вселенная просто существует, и она даже не думает, что мы особенные, не беспокоится о том, живем ли мы или умираем, и не интересуется, идут ли события по-нашему. Считать иначе — значит стремиться уподобиться Богу. Поэтому очевидно, что гнев является чрезмерной настойчивостью, подобной настойчивости ребенка.

Однако существует важный аргумент, на основании которого можно опровергнуть идею Адлера, что все гневливые требовательные люди в своем стремлении к власти над другими и Вселенной в основном подавлены чувствами неполноценности и что их стремление к превосходству является компенсацией этих чувств. Адлер замечает: «В припадке ярости абсолютно явно проявляется целая гамма чувств неполноценности и превосходства. Этот факт является дешевым трюком, посредством чего вызывается личностное оценивание за счет неудачи другого человека»9.

Иногда это может быть правдой; но не существует доказательств, что это всегда так.

Наблюдение за нормальными и невротичными детьми и взрослыми могло бы указать на то, что люди часто стремятся к превосходству помимо или в дополнение к их чувствам несоответствия. Маленький ребенок требует игрушек другого ребенка и впадает в бешенство от того, что он не может их иметь. Но это не обязательно происходит из-за того, что он думает, что является неполноценным и бессильным (хотя он и может так думать в других случаях). Маленький ребенок, естественно, обладает низкой фрустрационной терпимостью: он с легкостью полагает, что он должен иметь то, что хочет. Аналогично, очень могущественные взрослые, такие как короли и миллионеры, которые обладают относительно слабыми чувствами несоответствия, все еще по-детски думают, что им не должны чинить препятствия и они не должны приходить в бешенство, когда эти препятствия возникают.

Другими словами, гнев неизменно произрастает из искаженного мышления: из неверного заключения, что если кто-то хочет чего-нибудь очень сильно и теоретически может получить это, он должен быть наделен этим. Практически любое чувство обиды, гнева, враждебности, бешенства или раздражения возникает непосредственно из некоторого убеждения, которого придерживаются сознательно или бессознательно, содержащего указания вроде следует, нужно или должен:

Адлер также отмечает, что «существуют случаи, когда гнев является оправданным», а я думаю, он снова ошибается здесь, потому что он четко не различает рациональные и иррациональные убеждения. Когда на этапе А возникает некоторое действие несправедливое или фрустрирующее по своей природе, человек может реагировать на него рациональным убеждением на этапе В. Это приняло бы форму внутреннего рассуждения: «Неудача ли, что случилась ситуация несправедливости или расстройства?». В таком случае он будет ощущать на этапе С эмоцию раздражения или возбуждения — но не гнев! Но если на этапе В он отреагирует иррационально и убедит себя: «Ситуация ужасна, потому что произошла эта несправедливость! Этого не должно было случиться! Я не могу вынести ее возникновения!», тогда он будет переживать на этапе С эмоции гнева, враждебности или бешенства. Поэтому то, что Адлер называет «оправданным» гневом, является, по всей вероятности, раздражительностью или возбуждением. Такой «гнев» может помочь человеку бороться против несправедливостей или расстройств, с которыми он сталкивается. Однако настоящий гнев, то есть либо прочувствованный, либо выраженный, кажется, неизменно имеет дополнительный мистический элемент или иррациональное убеждение на этапе В: «Несправедливость и расстройство не должны существовать; и я не могу вынести то, что реальность включает их существование!».

Вторая негативная или деструктивная эмоция, которую Адлер обсуждает подробно, — это то, что он называет «печалью». Здесь появляется путаница между печалью, депрессией и отчаянием, которые на самом деле являются качественно отличными друг от друга.

Адлер пишет: «Болезненное состояние печали возникает, когда нельзя утешить себя в потере или нужде. Печаль, вместе с другими болезненными состояниями, является компенсацией чувства неудовольствия или слабости и составляет попытку обеспечить лучшую ситуацию. В этом отношении ее ценность идентична ценности припадка гнева. Различие состоит в том, что она возникает в результате другого стимула, отмечается другим отношением и использует другой метод. Стремление к превосходству присутствует, как и во всех других болезненных состояниях. В то время как гневный человек стремится повысить самооценку и снизить оценку своего оппонента, и его гнев направляется против оппонента... печальный человек жалуется и своей жалобой ставит себя в оппозицию своим товарищам. Таким же естественным, каким является горе, в природе человека является его преувеличение враждебных жестов против общества»10.

Адлер делает здесь некоторые очень важные и, более того, новаторские замечания. Но, к сожалению, он неточен и, следовательно, не способен дать какое-либо изящное решение проблемы печали и депрессии. С точки зрения рационально-эмоциональной терапии эта проблема может быть решена следующим образом.

На этапе А возникает действие: человека отвергает, скажем, его подружка. На этапе В его система убеждений вмешивается в интерпретацию того, что произошло с ним на этапе А. Прежде всего, он обладает рациональным убеждением: «Является ли неудачей то, что меня отвергли; это на самом деле очень плохо». Если он бы он строго придерживался этого рационального убеждения, у него бы возникло, как отмечает Адлер, впоследствии чувство печали на этапе С. Он бы чувствовал сильное сожаление по поводу потери, и из-за своего чувства неудовольствия он бы пытался обеспечить лучшую ситуацию — например, завоевать свою девушку снова или найти другую подружку.

Но человек не остается со своим рациональным убеждением по поводу действия, которое произошло на этапе А. Вместо этого он склонен сразу перейти к дополнительному, мистическому, иррациональному убеждению на этапе В: «Не ужасно ли то, что меня отвергли! Каким ничтожным человеком я являюсь! Я, вероятно, никогда не смогу найти подходящую девушку!». Это иррациональное убеждение ведет к несоответствующему или невротическому последствию на этапе С — глубоко скрытому чувству тревоги и депрессии, отдаления и инертности в отношении попыток найти другую девушку.

Что еще важнее, как указывает Адлер, человек может иметь некоторые другие иррациональные убеждения на этапе В. Он может делать выводы, что теперь, когда он потерял свою подружку, он больше не является суперлюбовником, которым, как он думал, он должен быть. Он может чувствовать себя настолько неадекватно из-за этого убеждения, что может затем чувствовать потребность компенсировать и получить кажущееся превосходство снова, пытаясь унизить свою девушку, демонстрируя ей сильнейшую враждебность и превращая ее в настоящего врага. Таким образом, его иррациональные убеждения на этапе В могут вынудить его быть противоречащим самому себе и враждебным к другим.

Было бы уместно подвергнуть сомнению то, что, как подразумевает Адлер, угнетенный и отчаявшийся человек должен чувствовать себя неполноценным и сердитым относительно своей утраты. Если быть точным, на самом деле так часто и бывает, и часто он будет осуждать себя. И именно его иррациональные представления самоосуждения вызывают его депрессию.

Если теории гнева и депрессии Адлера являются верными и если их конкретно перевести в рационально-эмоциональные термины, решение для двух этих важных и вездесущих проблем станет почти совершенно ясным. Гневливому человеку было бы лучше интенсивно оспаривать на этапе В свои иррациональные убеждения до тех пор, пока он полностью их не изменит. То есть его убежденность в том, что ситуация ужасна, если произошла несправедливость, что она не должна была происходить и что он не может вынести ее возникновение, должна смениться признанием, что ситуация только затруднительна, что было бы лучше, если бы другие обращались с ним справедливо, но нет причин, почему они должны так делать, и что он может терпеть, хотя ему ни в коей мере не нравятся жизненные несправедливости. В этом случае на этапе Е он достигнет терапевтического эффекта, то есть он будет чувствовать раздражение и возбуждение, но не гнев и расстройство относительно несправедливостей, которые имели место на этапе А.

Другими словами, адлерианская позиция показывает человеку, что он сам создал свои чувства гнева и депрессии, но она представляет собой нечто неясное в том, что касается того, что именно он совершил для того, чтобы вызвать эти чувства, и каким именно образом он может их изменить. Рационально-эмоциональная позиция конкретно показывает человеку, какие иррациональные убеждения вызывают его чувства гнева и депрессии и каким образом следует обсуждать, подвергать сомнению и оспаривать эти идеи. Более того, процесс оспаривания иррациональных идей в РЭТ продолжается до тех пор, пока люди не откажутся от них и пока чувства, которые они порождают, не исчезнут. Обычно после курса РЭТ такие чувства не возникают повторно. Это связано с тем, что в РЭТ человеку ясно показывают, каким образом распознавать свои иррациональные и рациональные убеждения, как эмпирически и логически атаковать и уничтожать последние. Кроме того, «домашние» задания помогают человеку провести антипропаганду своих ненаучных разрушительных убеждений и приобрести разумную философию жизни.

Давайте рассмотрим еще одну дисфункциональную эмоцию, которую анализирует Адлер, — эмоцию тревоги. Он пишет:

«Механизм тревоги не прямо демонстрирует какое-либо превосходство, часто кажется, что он поясняет поражение. В тревоге каждый стремится приуменьшить себя как только возможно, но именно в этот момент связующая сторона этого болезненного состояния, которая несет вместе с тревогой жажду превосходства, становится очевидной. Тревожные люди бегут под защиту другой ситуации и пытаются таким образом подбодрить себя до тех пор, пока они не чувствуют себя способными к встрече и восторжествованию над опасностью, по отношению к которой они чувствуют себя незащищенными... В этом случае мы имеем дело с людьми, которые требуют поддержки от кого-либо, которые нуждаются в ком-либо, обращающем внимание на них все время. Фактически, это сводится к установлению отношений по типу господин-раб, как будто кто-то еще должен присутствовать, чтобы помочь и поддержать тревожного человека. Исследуем это дальше и обнаруживаем много людей, которые проживают жизнь, требуя особенных признаний. Они теряют свою независимость в такой сильной степени (в результате их недостаточного и неправильного взаимодействия с жизнью), что они требуют исключительных привилегий с необычайной силой. Не важно, как сильно они домогаются компании других, они обладают неразвитым социальным чувством. Но если позволить им выразить тревогу и испуг, они могут создать свою привилегированную позицию снова. Тревога помогает им избежать требований жизни и порабощает все эти требования по отношению к ним. В конце концов, она вползает в любые отношения в их повседневной жизни и становится их самым важным инструментом, чтобы осуществлять свое влияние»11.

Безусловно, это утверждение Адлера во многом верно. Но нам кажется совершенно неоправданным утверждение, что чувство превосходства и чувство неполноценности должны идти вместе и что тревожный человек, который думает, что он нуждается в одобрении всех, также пытается завоевать власть и доминировать над другими. Кажется, здесь не разделены потребность доминировать и действие, которое человек предпринимает, чтобы привести в исполнение эту предполагаемую потребность. Первая может быть чрезвычайно сильной, в то время как последнее может быть фактически несуществующим.

Адлер весьма проницательно отмечает, что стремление к превосходству и чувство неполноценности почти неизменно связаны, но не объясняет, каким именно образом они связаны. Если человек искренне желает и ревностно думает, что ему нужно быть почти совершенным, — как, по моему мнению, практически все мы делаем, — он почти несомненно закончит мышлением о себе как о неполноценном или неадекватном. Так как он способен ошибаться, человек просто не может удовлетворить эти свои особенные желания или так называемые потребности. Более того, раз он начинает испытывать неадекватность, он часто будет (так как он все еще сохраняет требование быть адекватным) использовать рационализацию или компенсацию в случае неудачи. В результате он может начать не только желать быть божественным, но и на самом деле вести себя подобно Богу. Конечно, такое происходит не всегда. Чаще человек требует, чтобы он был благородным и знаменитым, и чувствует ужасную неполноценность, если не может достичь того, чего требует, а затем он будет немилосердно ругать себя за свои неадекватные чувства. В конце концов он не только забудет свое глубоко лежащее стремление быть превосходным, но и, возможно, даже откажется от своего желания быть таковым.

Адлер акцентирует внимание на людях, которые переживают несоответствие и поэтому «требуют исключительных привилегий с чрезвычайной силой». Однако он забывает, что большинство людей ощущают несоответствие, не выдвигая таких требований. Несомненно, некоторые «испорченные люди» доминируют над теми, кого они любят, из-за чрезвычайной потребности в их помощи. Но многие неиспорченные люди ни над кем не доминируют и все равно испытывают чувство почти полного ничтожества

Адлер сделал значительный вклад в понимание чувства тревоги. Он понимал тревогу как деструктивную эмоцию. В терминах РЭТ мы можем полнее раскрыть это заявление. Итак, тревога зарождается на этапе А, когда человек не получает одобрения или не может достичь некоторой цели, которой он хочет достигнуть. На этапе В, исходя из своей системы убеждений, этот человек разумно говорит себе: «Не провал ли то, что я потерпел неудачу! Я буду очень сожалеть о промахе. Дайте-ка мне подумать, что я могу сделать, чтобы достичь успеха». Если он будет строго придерживаться этого рационального убеждения, то в результате, на этапе С, он ощутит эмоциональные последствия — чувства озабоченности или осторожности, которые помогут ему достичь одобрения или поставленной цели.

Если, однако, тот же самый человек иррационально убеждает себя на этапе В: «Какой ужас, что я потерпел неудачу! Я буду полным ничтожеством, ничего не стоящим человеком, если потерплю неудачу! Я, безусловно, должен достичь успеха!», тогда он на этапе С начинает испытывать тревогу, сверхозабоченность и панику. Не так уж важно, что он применяет рационализацию, компенсацию или управляет другими посредством своей чрезмерной тревоги. На самом деле он все еще является подверженным ошибкам человеком, который будет иногда терпеть неудачи, продолжая убеждать себя в том, что ужасно потерпеть неудачу и что он должен достичь успеха.

Когда проблема тревоги утверждается в терминах рационально-эмоциональной терапии, основное решение для нее становится совершенно очевидным. Человеку лучше оспаривать, на этапе О, свои иррациональные убеждения, спрашивая себя: «Почему ситуация была бы ужасной, если бы я потерпел неудачу? Где доказательства, что я был бы полным ничтожеством, если бы я так поступил? Почему я должен достичь успеха?». Если он продолжает логически и эмпирически подвергать сомнению свои мистические предположения, которые возникли на этапе В, тогда он почти всегда сможет ответить себе: «Ситуация не является ужасной, а просто затруднительной, если я потерплю неудачу. Не существует доказательств, и никогда не может существовать, что я представляю собой полное ничтожество, если я так поступлю. Я не должен достигать успеха, хотя было бы чудесно, если бы я достиг его». Тогда он будет ощущать, на этапе Е, результаты обсуждения и оспаривания своих иррациональных убеждений — значительное снижение своего чувства тревоги.

Все это остается неясным в индивидуальной психологии. Адлер думал, что люди с расстройствами руководят своими жизнями посредством вымыслов и посредством нереалистичных и противоречивых целей и намерений. По его мнению, для того чтобы стать менее обеспокоенными, они должны изменить эти вымыслы и цели. Однако он никогда, кажется, конкретно не описывал основные иррациональные идеи, вызывающие у людей нарушения, и способы их изменения.

Это является задачей рационально-эмоциональной терапии, и в этом отношении индивидуальная психология и РЭТ дополняют друг друга.

Тем не менее, сам Адлер, поскольку он разрабатывал свою точку зрения на человека и свой философско-терапевтический взгляд, мог бы разработать методы, подобные тем, которые были позже разработаны РЭТ. В 1928 году Адлер опубликовал статью «Краткие Комментарии относительно Разума, Интеллекта и Умственной Неполноценности», в которой он различал личный интеллект и разум, или общий смысл. Последний связан с социальным интересом (означающим открытость по отношению к миру и эмпатию), в то время как первый характеризуется недостатком социального интереса Хотя в это время он еще полностью не отказался от своих ранних попыток отнести запутанность психологических нарушений к подавляющим чувствам неполноценности и попыткам компенсации, он сделал акцент на «отдаленности человека от... разумного, обычного человеческого решения жизненной проблемы» и замечал, что все неудачи в жизни «характеризуются недостатком социального чувства»12, то есть недостатком общего смысла.

В 1936 году Адлер дал интервью Дадли Баркеру (Dudley Barker) из лондонской газеты «Evening Standard». В этом интервью он, в частности, отмечает, что «всегда остается ребенком тот, у кого нет социального интереса, кто замыкает себя в себе, кто развивает воображаемые жалобы». И в этом же интервью он отрекся от некоторых своих прежних идей, которые он первоначально называл «комплексом неполноценности». В интервью Адлер сказал следующее: «Это всего лишь фраза. Весь мир использует ее теперь, но я сам редко применяю ее».

Хейнс Ансбахер (Heinz Ansbacher) замечает, что внимательное чтение нового перевода «Классификации умственных нарушений» Иммануила Канта указывает на то, что великий философ, на сто лет раньше Адлера, сделал точное разделение между личным интеллектом и общим разумом: «Только черта, общая для всех умственных нарушений, является потерей общего разума (sensus communis) и компенсаторного развития уникального, личного разума (sensus privatus) рассуждения». Поэтому Ансбахер сделал вывод:

«Для настоящего автора удобно знать, что когда он использует адлерианскую пару противоположностей «личный разум» и «общий разум», он на самом деле возвращается к Канту, и что наиболее вероятно, что существует прямая линия от Канта к Адлеру. Это последнее знание должно устранить все сомнения, если некоторые люди имели их, что Адлер принадлежит к феноменологическому, когнитивному направлению и к сторонникам гештальттерапии и теории поля, таким как Спрангер, Штерн, Вертхеймер, Левин, о которых можно сказать, что они развивались под влиянием Канта. С другой стороны, Фрейд никогда не находился под влиянием Канта».

Противопоставление Адлером личного интеллекта и общего разума намного ближе к практике РЭТ по сравнению с другими его понятиями о неполноценности и превосходстве. Адлер отмечал (предвосхищая мою идею о том, что не существует никаких следует, нужно или должен): «Убеждение, что Космос должен испытывать интерес к сохранению жизни является не более чем религиозной надеждой»13. Более того, в соответствии с утверждением сторонников РЭТ, Адлер утверждает, что человек не нуждается в переживании фрустрации и гнева только потому, что он чего-то лишен. Адлер пишет, что разумный (или я должен сказать «в общем разумный»?) человек чувствует себя «дома на этой земле со всеми ее преимуществами и недостатками. Это чувство дома непосредственно является частью социального интереса... [Нормальный человек] не воспринимает жизненные бедствия как личную обиду»14.

Более поздние взгляды Адлера все еще сохраняют некоторые важные отличия по сравнению с рационально-эмоциональной терапией. Например, РЭТ говорит об иррациональности человека и намекает на то, что он имеет неверные предпосылки и делает нелогичные заключения из этих предпосылок. Адлер утверждает, что только основные предпосылки и цели человека являются неверными, но что он на самом деле может рассуждать вполне логично, если считает, что его предпосылки верны. Адлер и адлерианцы, таким образом, получают некоторое терапевтическое преимущество, так как они не заставляют человека с нарушениями измениться полностью, а только требуют изменить ошибку в предпосылках или целях. Они могут честно показать ему, что он является вполне разумным, но что он просто начал с неправильных предположений. Терапевт рационального подхода вынужден утверждать и намекать на то, что так как и его предположения; и его заключения являются неверными, клиент на самом деле является достаточно глупым.

Хотя позиция Адлера не имеет каких-либо практических преимуществ, рационально-эмоциональная терапия, кажется, в большей степени подтверждается эмпирическими данными. Адлер утверждает, что основные предпосылки и цели человека с расстройствами являются неверными или вымышленными. Мы же стараемся показать ему, более конкретно чем Адлер, почему они являются такими, и что все его предпосылки и цели являются теологическими и непроверяемыми утверждениями при логико-эмпирическом разборе.

Что касается способности человека с нарушениями думать нелогично и делать иррациональные предположения, это может быть подтверждено клинически и экспериментально. Так, Бэк обнаружил, что депрессивные пациенты значительно отличаются от недепрессивных пациентов в том, что они проявляют намного больше когнитивных искажений, включая произвольное заключение, избирательное абстрагирование, чрезмерное обобщение, преувеличение и минимизацию и неточное обозначение. Дж. И. Оверэлл (J. Е. Overal) и Д. Горхем (D. Gorham) обнаружили, что шизофреники демонстрируют нарушение формальных мыслительных процессов, включая несоответствующие реакции, несвязанные представления, неясность, особое использование слов или особый синтаксис. Мои собственные исследования показывают, что вдобавок к непроверенным предпосылкам все типы людей с нарушениями склонны более часто (по сравнению с людьми без нарушений) привлекать различные виды иррациональных убеждений, включая недальновидность, экстремизм, нерассудительность, принятие желаемого за действительное, неэффективное сосредоточение, сложности распознавания и чрезмерное обобщение. Поэтому, если терапевт не признает реальность человеческой нелогичности и искаженного мышления (так же как и реальность человеческой склонности принимать ложные предпосылки и цели), он, возможно, будет испытывать затруднения на своих встречах с людьми с серьезными нарушениями.

Позднейшие формулировки Адлера относительно личного интеллекта и общего разума являются шагом вперед по сравнению с его ранними формулировками с акцентом на модель неполноценности-превосходства в человеческом поведении. РЭТ, базирующаяся на рассуждениях Адлера, идет дальше, создавая усовершенствованную модель психотерапевтического понимания и практики.

В сущности, существуют три различных точки зрения о происхождении эмоций человека и способах их изменения. Первая точка зрения принадлежит бихевиористам и фрейдистам, которые считают, что эмоциональные реакции первоначально вызываются внешними стимулами, событиями или переживаниями либо в прошлой, либо в настоящей жизни человека. Вторая точка зрения состоит в том, что эмоции являются сакральными и, в сущности, возникают сами из себя, и принадлежит антиинтеллектуалам, учения которых представлены в современных группах встреч и движении сенсорного осознавания. Третья точка зрения принадлежит стоикам и феноменологам и состоит в том, что эмоции являются результатом оценок, определений, интерпретаций и рассуждений человека. Адлер принадлежит к этой третьей группе. Он недвусмысленно заявлял:

«Не опыт является причиной успеха или неудачи. Мы не страдаем от шока наших переживаний — так называемой травмы, а мы делаем из себя именно то, что подходит нашим целям. Мы являемся самоопределяющими посредством значения, которое мы приписываем нашему опыту; и вероятно, существует нечто типа ошибки, которая всегда имеет место, когда мы приобретаем определенный опыт как основу для нашей будущей жизни.

Значения не определяются ситуациями, а мы определяем самих себя посредством значений, которые мы приписываем ситуациям»15.

Мне кажется, что это и есть рациональный и разумный взгляд на эмоции и переживания человека. Более того, эта точка зрения глубоко и отчетливо показывает, что человек может на самом деле изменить свои нарушенные и несоответствующие эмоциональные реакции.

Хотя Адлер иногда не был слишком точен относительно того, каким образом, в деталях, можно изменить разрушительные эмоциональные реакции человека, он придерживался очень определенного взгляда относительно общего метода их изменения, а именно обучения. Он раньше всех других современных терапевтов положил начало представлениям о том, что психотерапия является обучением и что было бы лучше, чтобы обучение было психотерапевтическим.

ПРИМЕЧАНИЯ

' Адлер, 1964а:26-27.

2 Адлер, 1927:72.

3 Адлер, 19646:67.

4 Адлер, 1964а: 19.

5 Например, Берн (1964); Дюбуа (Dubois) (1907); Келли (1955); Лоу (Low) (1952); Филлипс (1956); Роттер (1954); Торн (1950) и многие другие.

6 Адлер, 1927: 157, 189.

7 Ibid.: 157.

8 Ibid.: 267-270.

9 Ibid.: 269.

10 Ibid.: 270.

11 Ibid.: 275.

12 Адлер, 19646 : 53.

13 Адлер, 1964a : 272.

14 Адлер, 19646 : 43.

15 Адлер, 1958 : 14.

9. САМОСОЗНАНИЕ И ЛИЧНОСТНЫЙ РОСТ ПСИХОТЕРАПЕВТА

Спрашивать современного психолога, считает ли он целесообразным, чтобы терапия вела к постоянному самосознанию и личностному росту психотерапевта, это все равно, что спрашивать хорошего христианина, противник ли он греха. Многие ученые подчеркивали, что одной из главных целей психотерапии является помощь и терапевту, и пациенту в развитии личности. Даже фрейдисты, которые, казалось, прежде стремились исключить себя из терапевтического процесса и выдвигать на первый план исключительно клиента, в последние десятилетия так сильно сосредоточились на аналитике, что контрперенос стал наиболее священным термином в аналитической литературе.

Перенос считается теперь основной причиной благополучия клиента. Эта точка зрения базируется на предположении, что если терапевт будет наблюдать за собой достаточно проницательно и если он исключит те существенные искажения, сквозь которые он в норме (или это аномально?) видит проблемы клиента, он перестанет привносить в терапевтические отношения свои невротические мотивы и, тем самым, сможет лучше ему помочь. Это кажется довольно благоразумным, но... Теория не учитывает, что кое-что из того, что терапевт будет привносить в сессии с клиентом, если он будет слишком сосредоточен на себе, является не просто сомнительным, но и, весьма вероятно, очень ятрогенным.

Современные экзистенциалисты, эмпирики и феноменологи1 тоже акцентируют внимание на осознании терапевтом самого себя в ходе работы с клиентом. Согласно их точке зрения, терапевт действительно должен быть самим собой, если ему предстоит настоящая встреча с клиентом. Следовательно, если он захочет, то ему следует вставать на голову, говорить клиенту, что он его ненавидит, и делать почти все, что ему заблагорассудится, во время сеанса терапии, пока он полностью верит в то, что делает, и не ведет себя искусственно. Кажется, что эта теория достаточно проста, если понимать терапевта как личность с его собственными правами на жизнь и шансами на успех и принимать во внимание, что на любой экзистенциальной встрече ему дается право быть самим собой и получать от терапевтических отношений максимальную пользу.

Одна из первых проблем этой теории заключается в том, что согласно ей отношения клиента с терапевтом есть и должны быть экзистенциальной встречей. Если это действительно так, то почему клиент платит за это, а терапевт получает вознаграждение большее, чем просто сама эта встреча? Более того, действительно ли настоящие экзистенциальные встречи осуществимы или возможны, когда один из участников имеет явные нарушения? Например, у клиента сильная паранойя, и он действительно не способен устанавливать отношения с другим человеком, а только ищет то, что Хельмут Кайзер (Helmuth Kaiser) называл слиянием, и что я называю крайней потребностью в любви, и что другие называют зависимостью. Томас Сзасз (Thomas Szasz) может вопить до второго пришествия, что психически больные люди в действительности здоровы, но их просто такими считает слишком осуждающее общество. По-моему, он все-таки идет по неверному пути, когда отказывается признать очевидный факт, что шизофреники рождаются такими, что они не умеют устанавливать отношения и часто превращают в фарс любую попытку терапевта провести истинно экзистенциальную встречу.

Более того, как терапевтам нам лучше принять тот факт, что многие или даже большинство наших клиентов просто не те люди, которых мы бы выбрали в качестве близких друзей, и, как показал Шофилд (Schofield), мы предлагаем им только особый вид оплаченной дружбы. Поэтому кажется нелепым говорить об «истинных встречах» между двумя людьми, один из которых, как правило, умнее, лучше образован, менее тревожен и зависим и менее заинтересован быть дружелюбным, чем другой. Все это не говорит о том, что значимые экзистенциальные диалоги или Я-Ты-отношения в принципе не могут установиться между некоторыми клиентами и некоторыми терапевтами; это возможно и, несомненно, иногда случается. Вопрос в том, как часто они случаются? И честный ответ на этот вопрос, учитывая ограничения, которые обычно накладывают терапевтические отношения, — редко.

Следовательно, представление, что терапия является сотрудничеством, где терапевт извлекает почти столько же радости и веселья из отношений, сколько и клиент, едва ли приемлемо; и глупо притворяться, что это не так. Следовательно, позиция экзистенциалиста сводится к позиции психоаналитиков: то есть, если терапевт является самим собой в течение всего времени, которое он проводит с клиентом, то этим он повышает шансы последнего на улучшение или излечение. На первый взгляд, это может показаться довольно хорошим аргументом: если терапевту хватает мужества быть самим собой, он может стать хорошим примером для клиента, которому явно не хватает мужества для этого, и, возможно, такой тип поведения может научить клиента самому больше рисковать и преодолевать некоторые свои страхи.

Однако снова теория звучит лучше, чем возможности ее практического применения. Для начала можно предположить, что если терапевт ведет полностью ответственное и жизнерадостное существование, то скованный и подавленный клиент воспрянет духом, глядя на него, и сам станет жизнерадостнее. Факты, к сожалению, часто доказывают обратное: как правило, клиент до терапии сталкивается с некоторыми друзьями или родственниками, которые гораздо счастливее и успешнее его самого. Но вместо того, чтобы руководствоваться их примером, он обычно говорит себе, что раз эти люди живут и процветают, а он нет, то он, несомненно, бесполезен и может прекратить соперничать с ними.

Часто с тем же самым я сталкиваюсь и в терапии. Почти все мои клиенты — печальные тюфяки, которые не развили в полной мере свои способности. Когда они понимают, что меня не расстраивают их выходки и проверки, что я продолжаю встречаться с ними и другими клиентами, оставаясь жизнерадостным, и в то же время пишу книги и статьи, выступаю на радио и телевидении, они часто говорят мне, что моя активность заставляет их чувствовать себя хуже, чем прежде — они считают, что должны быть способны работать на моем уровне, а они этого явно пока не могут. Поэтому я стараюсь активно разубеждать таких клиентов, говоря, что им не обязательно идти моим путем, чтобы иметь высокую самооценку. Я обнаружил, что часто моя модель поведения оказывается для них палкой о двух концах.

Кроме того, вероятно, большинство клиентов, прежде чем договориться о встрече с конкретным терапевтом, предполагают, что он более успешен в жизни, чем они. Если бы они думали, что он также некомпетентен и может ошибаться, они вряд ли бы искали его помощи в первую очередь. Хотя если бы они обнаружили, что он не настолько неадекватен, им бы доставило удовольствие узнать, что возможность человеческой эффективности, в которой они прежде сомневались, действительно существует. Однако нет причин предполагать, что это приятное открытие существенно подвигнет их к изменению своего поведения.

Утверждение, что положительная модель поведения терапевта существенно помогает клиенту, ограничивается весьма существенным возражением. Бывает, что модель поведения терапевта оказывается одной из худших моделей, и если он действительно является самим собой во время общения с клиентом (вместо того, чтобы играть роль разумного человека, каким бы он хотел быть), он может стать такой моделью, как живущий по соседству гангстер для растущего мальчика.

Таким образом, теория о том, что терапевту надо следовать своему истинному Я, чтобы у него могла состояться «истинная встреча», или чтобы он мог показать клиенту модель поведения, достойную подражания, и этим помочь ему измениться, имеет серьезные ограничения. Речь идет не о том, что она бесполезна, а просто о том, что все доступные доказательства наводят на подозрения, что, по меньшей мере, ее обоснованность сомнительна.

«Хорошо, возможно, это так, — можете заметить вы, — но это вряд ли может противоречить факту, что крайне желательно, чтобы терапевт занимался самоосознанием, и что одной из основных целей терапевта должно быть совершенствование этой способности. Все-таки любой человек, хорошо знакомый с техникой своего дела, более состоятелен, если он осознает то, что он делает, и готов использовать свою способность заглянуть в себя, чтобы внести изменения в свою работу и исправить свои недостатки. Как может такая способность мешать терапевту и его клиенту?».

Слово самоосознание — приятно звучит; но за этой изысканной оболочкой проступают черные пятна. Одним вредным аспектом самоосознания является, например, самоанализ. Чтобы человек знал, что он делает, часто необходимо, чтобы он сконцентрировался на своих поступках, а это далеко не всем идет на пользу. Действительно, чрезмерный самоанализ, поощряемый психоаналитиками, является одной из основных составляющих невроза, как это отметил несколько десятилетий назад Найт Данлэп. Он так описывал клиентов, проходящих курс терапии у психоаналитика:

«Систематически в период лечения его внимание удерживают на нем самом, и он изучает себя и свои обстоятельства всегда с учетом себя. В большинстве случаев ему советуют заниматься самоанализом вдали от места лечения, чтобы сделать его привычкой обыденной жизни. То, что эта процедура усиливает патологические особенности, уже установлено. Также, кажется, она развивает свойство самоанализа в людях, которые раньше этим не страдали».

Конечно, Данлэп здесь преувеличивает, так как спокойный и безоценочный самоанализ может быть одним из бесспорных помощников для людей с нарушениями. Но эта точка зрения лишь иногда воспринимается правильно, так как клиент-невротик (и особенно психотик) часто чрезмерно осознает свои мысли и чувства, когда начинает лечиться. Проводить сессии, заставляя его еще больше погружаться в себя, без параллельного снятия само-осуждающих тенденций — безответственно. Более того, возможно, такие сессии вызывают у многих пациентов усугубление чувства тревоги и депрессии и даже доводят некоторых до более тяжелых стадий помешательства.

К тому же терапевт, который заставляет себя осознавать и тщательно обдумывать все свои реакции во время терапевтической сессии, рискует загнать себя в обцессивно-компульсивный невроз или какое-то другое острое невротическое состояние и, тем самым, подвигнуть своего клиента поступить также. Чем больше он размышляет о том, что он сам думает и чувствует, и чем больше обсуждает своих внутренних демонов с клиентом, тем вероятнее, что для последнего это будет дополнительным стимулом, чтобы постоянно размышлять о своей собственной умственной деятельности и оставаться таким же больным. Этот метод самоанализа становится наиболее завораживающим, несмотря на его пагубность, как для терапевта, так и для его пациента. Главной целью почти каждого клиента в действительности является не усердная работа над изменением философских допущений, которые делают его больным, а умение жить относительно комфортно, сохраняя эти невыгодные убеждения. Имеются в виду допущения о том, что он все должен выполнять в совершенстве и что каждый значимый человек в его жизни должен любить его, чтобы он мог считать себя достойным человеком. Главная цель терапевта, если он хочет добиться реального результата, — выбить эти идеи из головы клиента и убедить его создать более правдоподобные, ориентированные на реальность системы посылок и ценностей, на основе которых он будет строить свою жизнь. Однако, когда терапевт постоянно занимается созерцанием своих собственных размышлений, у него почти не остается ни времени, ни сил, чтобы убеждать клиента отказаться от своих заблуждений; и оба запросто будут играть в игры друг с другом и «наслаждаться» egoisme a deux 4 или даже folie a deux 5 — отношениями, которые поддерживают ужасный статус-кво и никому не помогают. Основная проблема клиента обычно заключается в том, что он реагирует на нежелательную ситуацию слишком большим количеством негативных эмоций и, кроме того, продолжает то фокусироваться, то отвлекаться от своего чувства. Единственное, на чем он практически никогда не концентрируется, так это на причине этого чувства, то есть на иррациональных, разрушительных воображаемых посылках своих суждений. Лучше пусть терапевт будет и дальше показывать клиенту, что спутанные эмоции (чувство вины, тревога, депрессия и враждебность), которые он переживает, являются только симптоматической необходимостью. То, что стоящие за этими эмоциями значимые интериоризированные предложения клиенту необходимо ясно разглядеть и активно оспорить прежде, чем он сможет изменить их и почувствовать себя лучше, является когнитивной, бессмыслицей. Но если сверхсамоосознающий терапевт упивается во время терапевтической сессии своими собственными чувствами, вызванными переносом и контрпереносом, то у него появляется чувство снисхождения к себе, которое вряд ли поможет в работе со слишком снисходительными к себе и неустойчивыми к фрустрации клиентами.

Более того, человеческие чувства — плохие критерии для оценки правды и реальности. Если я остро чувствую, что за мной наблюдает добрый Бог, или что я действительно царица Савская и все против меня, то это еще не означает, что мои ощущения соответствуют действительности. Пока я обоснованно не проверю эти посылки и убеждения, стоящие за этими чувствами, я не смогу доказать что-либо, опираясь только на эти чувства (исключая состояния умопомрачения). Если я приду с этими ощущениями к терапевту, а он будет большую часть сессий рассказывать о своих чувствах ко мне и сопоставлять их с моими чувствами к нему, эмоции, которые мы таким образом изольем друг другу, могут точно так же укорениться в реальности, как мои первоначальные чувства превосходства или самоуничижения. Даже если наши чувства являются истинным отражением внешнего мира, — например, он говорит, что ненавидит меня из-за того, что я, по его мнению, веду себя совершенно несносно, а я говорю, что чувствую отвращение к нему, так как он мне не помогает, — то нет причин верить тому, что наше взаимное выражение этих чувств будет очень полезно. Настоящей терапевтической задачей является выявление наших базовых систем ценностей, которые вызывают негативные чувства, и изменение этих ценностей. Трудно представить себе лучший способ уйти от этой задачи, чем упоение взаимной ненавистью на терапевтических сессиях с клиентом.

Следующий пагубный аспект самоосознания — это предрасположенность к потворствованию своим желаниям. Если терапевт сильно занят переживанием, выражением и анализированием своих чувств во время терапевтической сессии, то он может легко отвлечься от проблем клиента и от фундаментального вопроса о причинах возникающих нарушений и способах их искоренения. Работа, направленная на выявление истинных причин нарушений, часто рассматривается как чрезмерно обременительная, и особенно теми людьми, которых мы называем психически больными. Именно эти люди склонны к созданию всякого рода бесполезных фобий, припадков, навязчивых идей и других психических нарушений, но они редко стремятся разрушить результаты своих негативных усилий и совсем не склонны к работе над изменением своих установок. Хотя человеку достаточно легко и приятно выражать свои эмоции и даже раздумывать об этом, хотя его может удовлетворить открытие интересных (а часто и слишком неправдоподобных) психодинамических объяснений этих чувств, ему гораздо сложнее проследить конкретные, простые, восклицательные предложения, которые он говорит себе, чтобы вызвать чувства. И еще труднее постоянно задавать себе вопросы и оспаривать эти предложения до тех пор, пока он не сможет обходиться без них или не преобразует их в более разумную философию действий.

В любом случае, чересчур увлекаясь самоанализом во время терапевтических сессий, терапевт рискует забыть о своей главной задаче — помощи клиент)'. В результате его поведение и методы работы могут существенно измениться, причем не в лучшую сторону.

1. Терапевт забывает, что его главной работой является все-таки помощь клиенту, а не самому себе.

2. Терапевт начинает игнорировать тот факт, что терапия — это работа, как его самого, так и клиента, а не удовольствие.

3. Терапевт начинает стремиться к немедленному удовлетворению, а не к постепенному длительному улучшению, то есть терапевт помогает пациенту почувствовать себя лучше, а не вы здороветь.

4. Терапевт перестает быть для клиента примером самодисциплинированной, хорошо упорядоченной жизни.

5. Терапевт может слишком быстро отказаться от трудной и длительной работы, которая обычно необходима, чтобы побудить большинство клиентов (особенно пограничных и настоящих психотиков) изменить свое мышление и незрелое поведение.

Тогда терапевт, который слишком беспокоится о своем само-осознании, может уклониться от ряда своих терапевтических обязанностей. Более того, при этом типе избегания, он обычно дает саботирующую парадигму для подражания.

Еще одна вредная сторона слишком сильного акцентирования внимания терапевта на самоосознании — это оценочный аспект. Главная причина того, что размышление о себе губительно, заключается не в том, что оно вредоносно per se6 , как считал Данлэп, а в том, что все занимающиеся этим люди делают это самоуничижительным способом. Человек, который постоянно думает о своих неудачах, не просто рассматривает и пересматривает события, окружавшие эти неудачи, а постоянно оценивает себя с точки зрения этих событий. Другими словами, неразумно связывает свое Я в целом со своими конкретными действиями. Так как действия были неудачными, то он делает вывод о собственной бесполезности в целом. И именно его отрицательная оценка себя делает размышления о своих ошибках такими мучительными.

Вот что, вероятнее всего, делает терапевт, одержимо заставляющий себя осознавать свои терапевтические ошибки. Вместо того, чтобы просто видеть, что он, скажем, завидует своему клиенту, так как тот зарабатывает больше, и из-за этого советует ему рано уйти на пенсию и посвятить себя некоммерческой деятельности, он может еще и яростно разносить себя за то, что он предвзят. Поступая так, он может перенести свою собственную вину (или некоторые следствия) на своего клиента и, фактически, способствовать тому, что последним тоже будет управлять чувство вины. Или терапевту может быть так стыдно, что клиент обнаружит его предубеждение, что он будет общаться с клиентом чрезмерно опекающим образом, и тем самым причинит ему столько же вреда, сколько и пользы. Или он может настолько увлечься самобичеванием, что не будет использовать наиболее эффективный метод: прямые контратаки на самообвинительные идеи клиента.

Слишком сильное акцентирование внимания терапевта на самоосознании может легко привести к такому уровню эгоцентричности, который превышает допустимые пределы. Конечно, умеренный эгоизм часто оказывается полезным, и к нему следует стремиться как терапевту, так и клиенту. Однако эгоцентричность гораздо шире, чем эгоизм, так как эгоцентричный человек не только считает, что у него есть право быть таким же счастливым, как и остальные, но и уверен, что мир должен крутиться вокруг него и обеспечивать его особым счастьем, какая бы судьба ни постигла других. Он полагает, что мир должен предоставлять ему средства для жизни, и при этом он не должен прикладывать к этому больших усилий. Стало быть, он делает мало и, не задумываясь, ищет для себя удовольствий, но издает леденящий душу вопль, когда чего-то лишен, и полностью игнорирует чувства окружающих. Итак, эгоцентризм основан не на здоровой, а на чрезмерной сосредоточенности на себе и своих проблемах. В таком случае у человека часто возникает стремление подчинить себе других и получить их одобрение только потому, что он ощущает, что их любовь ему абсолютно необходима. Как утверждает Девид Рисман (David Riesman). эгоцентризм неотъемлемо связан с направленностью на других, а не с направленностью на себя. Он явно имеет неправильное название, поскольку эго (Я), на котором эгоцентричный человек сосредотачивается, не обязательно является истинным, но совершенно зависит от помощи и одобрения других.

Эгоцентризм терапевта, спровоцированный самоосознанием, часто может приводить к весьма неприятным последствиям в процессе работы с клиентами. Терапевт, который продолжает спрашивать себя, что он (а не его клиент) делает неправильно, легко может стать черствым и, в сущности, незаинтересованным в клиенте. Под видом изменения себя, чтобы помочь другому, он может забыть свою главную миссию и посвятить себя почти исключительно собственным проблемам. Даже если он до некоторой степени преуспеет в этом и станет счастливее, благодаря работе над собой во время терапевтических сеансов, то он все равно пользуется беспомощностью клиента и требует особого вознаграждения за то, что он, по общему мнению, великолепный терапевт. Он требует, чтобы Вселенная служила ему, а не чтобы он мог очень многое свершать, чтобы быть полезным самому себе в этом мире. Будучи по-детски напыщенным, терапевт перестает развиваться и быть положительным примером для своего клиента, у которого и так есть серьезные проблемы, связанные с отказом принимать реальность и требованием, чтобы мир был исключительно доброжелателен к нему.

Сосредоточение внимания терапевта на осознании самого себя в ходе сессий с клиентом во многом потенциально разрушительно. Конечно, здесь не имеется в виду, что повышение осознанности процессов мышления и чувств приводит только к худшему, ибо оно имеет явные преимущества. Благодаря самоанализу терапевт может видеть и исправлять свои терапевтические ошибки; может использовать его проективно, чтобы получить дополнительное понимание своего клиента. Иногда самоосознание помогает терапевту в личностном развитии и устранении реакции контрпереноса, в результате чего терапевт может стать лучшей моделью для своего клиента. Однако для меня главным было показать, что повышенное самоосознание со стороны терапевта имеет и явные опасности; и с нашей стороны было бы глупо отрицать это.

На мой взгляд, нужно не просто предостерегать от контрпереноса, а от переноса самого по себе, эффективность которого можно подвергнуть сомнению. Частично я могу согласиться с утверждением Карла Роджерса, что безусловное позитивное отношение терапевта к клиенту является необходимым условием хорошей терапии. Большинство клиентов принимают себя только условно и беспощадно обвиняют себя за ошибки; поэтому им значительно помогает терапевт, показывающий, как на словах, так и на деле, что он верит в то, что люди могут быть самоценными и вести счастливую жизнь только потому, что они существуют, а не потому, что совершают хорошие поступки. Но когда роджерианцы вместе со сторонниками Фрейда и Салливана, эмпириками, экзистенциалистами и терапевтами других направлений настаивают на том, что действенная терапия должна включать в себя напряженные межличностные отношения терапевта и клиента, или теплое принятие или глубокое эмпатическое понимание последнего первым, тем самым они вводят их собственную крайнюю потребность в любви и одобрении клиента в свои теории терапии и существующие отношения со своими клиентами.

В сущности, эффективная терапия, ведущая к глубинному личностному изменению, может совершиться и без каких-либо глубоких отношений между клиентом и терапевтом. Терапия может включать переписку, чтение, записи на пленку и другие аудиовизуальные средства, и клиент может очень мало общаться с терапевтом и практически ничего не знать о человеке, который его лечит. Эти средства очень удобны и эффективны в работе с клиентами, которые считают, что они не нравятся терапевту, или которые явно ненавидят его, которые чувствуют, что терапевт их просто отчитывает, которые слепо следуют его заданиям. Кроме того, есть клиенты, которые по разным причинам стремятся свести к минимуму встречи с терапевтом. Это было доказано не только терапевтами рационально-эмоционального направления, но также и бихевиориального. Еще более удивительно то, что встречи детей-шизофреников и говорящей пишущей машинки, вообще без терапевта на фотографии, оказались терапевтически эффективными, если сообщениям из Принстона можно доверять.

Гипотеза о том, что особые проблемы во взаимоотношениях являются основной причиной эмоциональных нарушений у людей, и поэтому перенос и контрперенос должны быть исходными при попытках помочь преодолеть нарушения, весьма сомнительна. Она игнорирует ряд очевидных фактов. Во-первых, если людей так легко расстраивают их отрицательные и противоречивые отношения с родителями и другими значимыми фигурами их детства, то они должны были родиться со способностью так реагировать; в этом случае вполне вероятно, что некоторые рождаются более уязвимыми. Во-вторых, каждый, кто имеет эмоциональные нарушения из-за того, что его родители не обращались с ним должным образом, конечно, должен сначала иметь некоторое когнитивное ожидание или философское допущение, а именно предположение о том, что люди, и особенно его родители, должны обращаться с ним лучше и что его должны одобрять, чтобы он мог любить себя. В-третьих, каждый, кого вывели из душевного равновесия отношения со значимыми людьми в период его детства, очевидно, будучи взрослым, внушает себе те же глупые взгляды на мир, с которыми он родился и с верой в которые был воспитан. Именно эти постоянные повторения детских убеждений, а не ранние ошибочные осознания, которые помогли ему сформировать убеждения, теперь питают и поддерживают его нарушение. В-четвертых, так или иначе именно идея о необходимости получать одобрение окружающих больше всего расстраивает человека, когда у него возникают трудности и он чувствует неодобрение со стороны окружающих или ощущает собственное несовершенство. Именно его собственное некритичное принятие и самозащитное сохранение этой идеи удерживают его в невротичном или психотическом состоянии, поэтому любые средства, побуждающие его оспаривать, сомневаться и изменять эти философские посылки, будут иметь терапевтический эффект.

Естественно, одним из таких средств могут быть хорошие межличностные отношения с терапевтом. Так как клиент может сделать вывод, что если терапевт тепло принимает его, то он может без сомнения принять себя и больше не беспокоиться о том, хорошо ли обращаются с ним родители и остальные. Однако он также может еще легче прийти к неверному заключению, что если терапевт любит его, то, следовательно, он не бесполезное существо, каким он прежде себя считал, и что теперь он может успешнее завоевывать одобрение других. В этом случае он, в сущности, ни на йоту не изменил свою философию; он все еще болен, но теперь это «более счастливый» и «более уравновешенный» больной, так как убежден, что может получить ту любовь, которую все еще считает абсолютно необходимой.

Гипотеза, в которой перенос рассматривается как ключевое понятие при поиске причин и методов лечения эмоциональных нарушений, представляется очень ограниченной и поверхностной. Она игнорирует биологические и философские основы феномена переноса и не учитывает значение рационального и убеждающего элемента в психотерапии, подчеркнутого в последнее время Дональдом Фордом и Хью Урбаном (Donald Ford and Hunh Urban), Дональдом P. Стипером и Дениэлем Н. Винером и другими. Некоторые наиболее эффективные методы терапии, например, прямое объяснение, поучительная тренировка, логический грамматический разбор и домашние задания, забыты или не используются терапевтами, которые слишком акцентируют внимание на взаимоотношениях.

Это не говорит о том, что поддержка, теплота, я-поддержка, подчеркивание ценностей пациента, помощь в решении его проблем, уважительное отношение к нему и подобные действия и установки являются недопустимыми способами помощи в психотерапии. Иногда это так, а временами эти методы поддержки работают там, где практически ни одна техника не сработает. Но не всегда! И в большинстве случаев их основная ценность вполне может заключаться в том, что они поддерживают клиента до тех пор, пока его, в конце концов, не заставят взяться за свои основные философские посылки и изменить свои разрушительные идеи и манеру поведения.