Донбасский декамерон

Тогда-то и настало время Джона Юза. Он был назначен исполнительным директором – CEO в современной бизнес-терминологии.

Юз получил должность неспроста. В компании он славился как кризис-менеджер, умевший разговаривать с рабочими властно и жестко.

К середине 1860‑х это был уже круглолицый дородный господин кельтского типа на кривых ногах, слегка выгнутых в обратную сторону (следствие тяжелого труда и болезней детских лет).

Чуждый чтению и светским развлечениям, Юз тем не менее увлекался народными преданиями Уэльса. Его idée fix была теория об особой роли кельтской расы как расы кузнецов-оружейников.

В делах это увлечение выплеснулось в изобретение лафета для тяжелых морских орудий (эксклюзивный патент) и особым способом прокатанной броневой плиты для военных судов (в соавторстве с прославленным британским оружейником Ланкастером).

Немного, конечно, если учесть, что в ту эпоху инженеры имели сотни, а то и тысячи патентов (как, например, один из учредителей Новороссийского общества Джозеф Уитворт), но ведь главной функцией Юза в компании была управленческая.

Жизнь и смерть в гостинице, которая станет «Англетером», могла бы стать столь же интересной потомкам, как и, например, таинственное самоубийство в стенах отеля русского национального поэта Сергея Есенина. Но Юз не был ни поэтом. Ни фигурой национального масштаба. Он был одним из немногих. И кабы не назвали его именем поселок, который превратился в мегаполис, то наверняка никто бы о нем не вспомнил бы никогда.

Поэтому на жизни валлийца нам нет смысла подробно останавливаться. Только несколько моментов.

1870–1876-й – годы становления Новороссийского общества в донецких степях были трудным временем для Юза. Потом уже, когда все более или менее установилось и юзовское производство стало расти, Джон Джеймс взял привычку подолгу жить в Санкт-Петербурге, в облюбованном им отеле «Англетер». Правда, это название появилось только в 1911 году. Джон Юз знал «Шмидт-Англию».

– Вы уже говорили, причем, дважды, – бросил из своего угля Палыч.

Панас помахал ему со своего места пальчиком:

– Все-то видишь, летчик. Но мне простительно – старость на пороге. И потом: повторение – мать учения. А я продолжу с вашего разрешения.

В русской столице он сдружился с капелланом англиканского храма в Кронштадте Артуром Риддлом и корреспондентом лондонской «Стандард» Джоном Бэддэли. Оба годились ему в сыновья, что не мешало крепкой мужской дружбе.

По свидетельству Бэддэли, последнее десятилетие своей жизни, 1879–1889 годы, Юз предпочитал управлять делами из Санкт-Петербурга. Благо, всегда для этого был под рукой старший сын Джон, командовавший столичным офисом компании.

Джон Юз умер от инсульта 17 июня 1889 года, после обильного завтрака в «Шмидт-Англии».

Прах его перевезли в Лондон, где он и был захоронен в фамильной могиле на кладбище Западный Норвуд. Любопытно, что земляки Юза, члены «Общества истории Мертир-Тидвил», с которыми мне довелось общаться, почти ничего не знали о его жизни, пока материалы им не прислали из Донецка, Харькова и Санкт-Петербурга.

В Донецке следов семьи Юза почти не осталось. Даже дом управляющего Новороссийским обществом, известный в столице как «Дом Юза-Спицына», так и не смогли восстановить – от него осталась одна дряхлеющая от времени и непогод кирпичная коробка.

* * *

Панас сделал большой глоток «риохи» и, прежде чем выпить, прополоскал рот.

– Ужас какое неудобство эти протезы – чем дольше говоришь, тем больше сухости во рту.

– Знаете, – сказала Донна, – вы как-то очень поверхностно оцениваете Юза, а ваш рассказ грешит спешкой. Кто вас гнал в гриву, когда вы писали его?

– Как кто? – Лень и редактор. Всякий пишущий, если он не графоман и не гений трудолюбия, что, на мой взгляд, грешит некой ненормальностью, закупоркой мозгов, то именно эти два слова назовет: лень и редактор. А, впрочем. Это текст давний. Если вдруг вам взбредет блажь, можете прочесть книгу, которую давно, очень давно написал ваш земляк.

– Какую это?

– Кажется, она называлась «Валлиец. Портрет основателя Донецка на фоне эпохи». Ее написал Олег Измайлов.

– Ах, этот… – губы женщины тронула пренебрежительная усмешка, – тоже нашли историка. Сплошные домыслы.

– Домысел не вымысел, – парировал Панас. – И потом, от Валлийца почти ничего не осталось в загашниках даже британской истории.

– Вот и не надо было о нем столько сочинять.

– Вы так строги, Донна. Может, расскажете что-нибудь о киевлянине каком-нибудь.

– Это еще зачем?

– Хотя бы затем, что киевляне тоже люди.

– Уверены? У вас там что не Сикорский, то Голда Меер или Булгаков. Что вы все в нем нашли? А, ладно, – я о другом писателе расскажу, родившемся в Киеве и даже учившимся в той же гимназии императора Александра II, что и Булгаков.

Панас поклонился:

– Я тоже там учился, но в мое время там журфак киевского универа уже был.

– Ну так слушайте. Вот вам Паустовский.

История о москвиче, который был киевлянинОМ в душе

Одна из лучших книг о Гражданской войне в России – «Повесть о жизни» в шести частях. Значительная часть этого автобиографического произведения посвящена событиям на Украине. Чего стоит одна только поездка на фронт на киевском трамвае!

Выдающийся русский писатель Константин Георгиевич Паустовский родился 31 мая 1892 года. Он происходил из мелкопоместной шляхты, потомков которой в те времена было на землях нынешней Украины более чем предостаточно, а уж в родном будущему писателю Киеве – и подавно.

Недаром один из критиков редактора газеты «Киевлянин», видного русского националиста Дмитрия Пихно, ехидно заметил ему: «Вот вы пишите о Киеве: “Это город русский, русский!” Между тем большинство населения составляют поляки и евреи».

Паустовский в советской литературе, куда он пришел из журналистики довольно поздно, почти уже в сорокалетнем возрасте, слыл мастером описаний и наблюдений. Весьма ярко проявились его литературные способности в последнем крупном опусе – автобиографической «Повести о жизни».

Надо сказать, что рассказы, составившие три солидных тома, почти полностью посвящены Югу России.

Константин Георгиевич – писатель русский, родился и умер он в Москве, однако так сложилось, что его молодость была теснейшим образом связана с Украиной. Недаром он называл себя «москвичом по рождению и киевлянином по душе».

Да, в этих рассказах есть Москва, которую Паустовский тоже очень любил, немного Польши и средней полосы. Но вся его молодая жизнь, самые яркие воспоминания так или иначе связаны с Югом, с Киевом и окрестностями, Одессой, Севастополем, Крымом, Приазовским краем и Кавказом.

Читать написанное о них можно и нужно как своеобразный, правда, очень и очень пристрастный, путеводитель. При этом надобно проявлять известную осторожность, памятуя, что мемуар свой Константин Георгиевич очень сильно олитературил, что-то напутал по старости лет – писал-то уже на исходе жизни. Ну и приукрасил моментами действительность. На то и писатель: не приврешь – красиво не расскажешь.

По понятным причинам больше всего места в «Повести о жизни» отведено Киеву: детство – отрочество – юность. Здесь жили родители и сестра, братья, сюда он вернулся в разгар Гражданской войны, чтобы послужить в караульном полку армии Скоропадского и удрать при первой возможности на юг.

Родной город Паустовский, равно как и его земляк и почти ровесник по Первой, имени Александра Первого Благословенного, мужской гимназии, Михаил Булгаков, описывает сдержанно, почти газетно. При этом как настоящий мастер слова дает картинку, по которой мы можем судить о том, каким был Киев начала двадцатого века.

Вот, к примеру, зримая прогулка:

«Я свернул по Глубочице на Подол. Холодные сапожники стучали молотками по старым подошвам. Молотки высекали из кожи струйки пыли. Мальчишки били из рогаток по воробьям. На дрогах везли муку. Она сыпалась на мостовую из дырявых мешков. Во дворах женщины развешивали цветное белье.

День был ветреный. Ветер вздувал над Подолом мусор. Высоко на холме подымался над городом Андреевский собор с серебряными куполами – нарядное творение Растрелли. Красные картуши колонн могуче изгибались».

Или вот такой карандашный набросок:

«Пыль дымилась над Сенным базаром. Над скучной Львовской улицей плыли одинаковые круглые облака. Едко пахло конским навозом. Седая лошаденка тащила телегу с мешками угля. Измазанный углем человек шел рядом и уныло кричал:

– Уголля надо?»

* * *

Заметим, что украинской речи до самого описания Киева в Гражданской войне тут не обнаружить. А помните, Панас, Леонида Киселева. Вы ведь киевлянин, по глазам вижу, что помните:

Я позабуду все обиды,

И вдруг напомнят песню мне

На милом и полузабытом,

На украинском языке.

– К чему вы это?

– К тому, что украинцы были у Паустовского, и мова была, но он ее относил к фольклору и этнографии, рупь за сто.

Панас отвернулся к окну, за которым ярились волны Черного моря:

– Вы лучше продолжайте, знаете, что нам лучше не распространяться на эту тему.

– Ладно, проехали.

* * *

У многих исследователей жизни и творчества Паустовского сложилось стойкой убеждение, что самым любимым городом его молодых лет была Одесса. И хотя в Южной Пальмире Константин Георгиевич провел не самые спокойные годы (1919–1921), она вышла на страницах его книг невероятно солнечной, уютной, философической и снисходительной к человеческим слабостям.

Паустовский не был «человеком длинной воли», но упрям, везуч, находчив, образован. Похоже, та Одесса (от нее мало что осталось в наши дни) любила этого невысокого и лобастого человека. И он платил ей пламенной любовью.

Описания одесской жизни времен Первой мировой и Гражданской войн – одни из самых приятных страниц в его рассказах «за жизнь». Иногда просто верится, что писал коренной одессит. Вот, например, начало рассказа «О фиринке, водопроводе и мелких опасностях»:

«Фиринка – маленькая, с английскую булавку, черноморская рыбка – продавалась всегда свежей по той причине, что никакой другой рыбы не было, и вся Одесса ела (или, говоря деликатно, по-южному, “кушала”) эту ничтожную рыбку. Но иногда даже фиринки не хватало.

Ели ее или сырую, чуть присоленную, или мелко рубили и жарили из нее котлеты. Котлеты эти можно было есть только в состоянии отчаяния или, как говорили одесситы, “с гарниром из слез”».

И вот такой момент, поднимающий в воображении образ незабвенного сына турецкоподданного Остапа Сулеймана Берта Мария Бендер-бея:

«Одесса была удивительна в тот год невообразимым смешением людей. Одесские мелкие биржевые игроки и спекулянты, так называемые лапетутники, стушевались перед нашествием наглых и жестоких спекулянтов, бежавших, как они сами злобно говорили, из “Совдепии”.

Лапетутники только горько вздыхали – кончилась патриархальная жизнь, когда в кафе у Фанкони целый месяц переходила из рук в руки, то падая, то подымаясь в цене и давая людям заработать “на разнице”, одна и та же затертая железнодорожная накладная на вагон лимонной кислоты в Архангельске».

Просто «Геркулес» какой-то ильфо-петровский на горизонте вырисовывается, сразу ясно, откуда взялись и «пикейные жилеты», и Берлага, и зиц-председатель Фунт. С той самой Одессы, только согретой лучами НЭПа.

Читали Бабеля? Про Беню Крика и прочих персонажей гангстерской саги? Так у Паустовского есть про них как бы продолжение их послереволюционной жизни:

«Три тысячи бандитов с Молдаванки во главе с Мишей Япончиком грабили лениво, вразвалку, неохотно. Бандиты были пресыщены прошлыми баснословными грабежами. Им хотелось отдохнуть от своего хлопотливого дела. Они больше острили, чем грабили».

Или вот рассказ о вечной одесской (да и крымской, донбасской и т. д.) беде: нехватке воды – лапидарно, но красок и не надобно:

«В то время в Одессе было очень плохо с водой. Ее качали из Днестра за шестьдесят километров. Водокачка на Днестре едва дышала. Ее много раз обстреливали разные банды. Город все время висел на волоске – ничего не стоило оставить его совсем без воды.

Вода в трубах бывала, да и то не всегда, только в самых низких по отношению к морю кварталах города. В эти счастливые кварталы тянулись с рассвета до позднего вечера вереницы людей со всей Одессы с ведрами, кувшинами и чайниками».

Хотите той Одессы – найдете ее у Паустовского, а мы пойдем дальше. И дойдем-таки до моего несчастного Донбасса.

Во время Первой мировой войны Константин Паустовский потерял двух братьев: армейские офицеры-добровольцы, они погибли в один день.

Сам Константин Георгиевич по сильной близорукости смог пойти на войну только санитаром в поезде, перевозившем раненых. С 1916‑го после ранения осколком снаряда он работает приемщиком снарядов на военных заводах Юга России – в Екатеринославле и Таганроге.

Не миновала его и Юзовка, где как раз в тот год правительство и Общество Путиловских заводов, секвестрированное правительством из-за саботажа военных заказов армии, построили огромный завод по выпуску снарядов. Так и хочется поерничать: «имени Паустовского».

Паустовский, который был отправлен в Юзовку чуть не в ссылку за несанкционированную поездку в Севастополь, о которой чуть позже.

Юзовка (или, как ее ошибочно называл тогда Паустовский, Юзово) не радовала будущего писателя. В письме своей невесте Екатерине Загорской он так описал свое свидание с будущей столицей Донбасса:

«В глубокой яме, в выжженной степи, в туманах пыли – грязное, полуеврейское Юзово. Заводы и шахты. Желтое небо и черные от копоти люди, дома, деревья, лошади. Гиблое место. А завод напоминает одну из самых суровых и мрачных грез Верхарна».

В «гиблом месте» он застрял на несколько недель, хотя рассчитывал на десять дней. Благодаря этому обстоятельству мы имеем замечательный рассказ «Гостиница “Великобритания”», который столь же хорош, сколь и неприятен, хотя типы, в нем выведенные, – превосходны и реалистичны. Наблюдательность Константина Георгиевича оставила нам и яркие социальные срезы Юзовки:

«Трудно было сразу понять, кто населял Юзовку. Невозмутимый швейцар из гостиницы объяснил мне, что это “подлипалы” – скупщики поношенных вещей, мелкие ростовщики, базарные торговки, кулачье, шинкари и шинкарки, кормившиеся около окрестных рабочих и шахтерских поселков».

Тут нет никакого противоречия, поскольку швейцар рассказал новенькому про, собственно, Юзовку – местечко, существовавшее отдельно от многочисленных заводских и шахтерских поселков, всех этих Александровок, Григорьевок, Масловок и Семеновок, Рыковок и «Веток», позже составивших новый город Сталино (Донецк).

Паустовский оставил нам и картину поселковых нравов:

«С неба сыпалась жирная сажа. Из-за дыма и сажи в Юзовке исчез белый цвет. Все, чему полагалось быть белым, приобретало грязный, серый цвет с желтыми разводами. Серые занавески, наволочки и простыни в гостинице, серые рубахи, наконец, вместо белых серые лошади, кошки и собаки. В Юзовке почти не бывало дождей, и жаркий ветер днем и ночью завивал мусор, штыб и куриный пух.

Все улицы и дворы были засыпаны шелухой от подсолнухов. Особенно много ее накапливалось после праздников. Грызть подсолнухи называлось по-местному “лузгать”. Лузгало все население. Редко можно было встретить местного жителя без прилипшей к подбородку подсолнечной шелухи.

Лузгали виртуозно, особенно женщины, судачившие около калиток. Они лузгали с невероятной быстротой, не поднося семечки ко рту, а подбрасывая их издали ногтем. При этом женщины еще успевали злословить так, как умеют злословить только мещанки на юге, – с наивной наглостью, грязно и зло. Каждая из этих женщин была, конечно, “в своем дворе самая первая”».

Можно только представить отчаяние Паустовского, приехавшего в «Юзово» из Севастополя, который, ах, был совсем другим, из другого, пропахшего йодом, рыбой и кораблями, мира. Мы вот с вами сейчас сидим в 20 километрах от этого города, о котором одна проницательная дончанка сказала: «Если Москва лучший город на земле, то Севастополь – лучший город на море».

О городе русской военно-морской славы Паустовский заметил:

«Мне пришлось видеть много городов, но лучшего города, чем Севастополь, я не знаю».

Как тут не вспомнить графа Льва Толстого, который тоже не так уж и долго был в Севастополе в военную пору юных лет, а, поди ж ты, писал, что только в двух городах, выходя из поезда на вокзале, он может сказать, что чувствует себя как дома: в Петербурге и Севастополе.

Первое, яркое (оно же связано было и с молодой любовью) впечатление о Севастополе у будущего писателя было такое:

«Черное море подходило почти к самым подъездам домов. Оно заполняло комнаты своим шумом, ветром и запахами. Маленькие открытые трамваи осторожно сползали по спускам, боясь сорваться в воду. Гудение плавучих бакенов-ревунов доносилось с рейда».

* * *