Пыльные перья

Он взглянул на нее всего дважды. Саша все еще улыбалась, но улыбка не достигала ее глаз. Не задевала даже по касательной. И, наконец, пропала совсем.

Мятежный, похожий на монстра больше – так, во всяком случае, казалось Никите, – возник рядом будто из ниоткуда. Со своим огромным ростом, очаровательный красотой кладбищенского ангела, что-то среднее между мраморной статуей и трупом. С глазами чернее этой бестолковой ночи, будто забывшими, что они должны хотя бы попытаться отражать свет. Мятежный юному полицейскому не нравился, его фамилия шла впереди него.

– Озерская. Ты закончила играть с едой? Работать.

Саша скривилась, приготовившись, очевидно, сражаться. Их разница в размерах Никите показалась на секунду комичной. Ну что может сделать муха слону?

Вот только по степени плохо контролируемой ярости Мятежный и Саша совпадали на сто процентов из ста.

– Нашли что-нибудь? – Грин не улыбался и в отличие от большинства даже не пытался отводить глаза от фигуры под одеялом. Матвей Иванович уважал его за это, за тихий голос, за то, как ловко он мог управляться одновременно с разрушительным Мятежным и ядовитой до кончиков пальцев Озерской. Эти дети – Матвею Ивановичу они казались детьми все равно – вызывали у него жалость пополам с иррациональным страхом перед неизвестным. Ему было смешно и жутко, когда он всерьез ловил себя на том, что иногда по-настоящему опасался вчерашних подростков. Они не были людьми. Им в этом было будто изначально отказано.

– Нет, только само тело. Ни следов, ничего, она будто из ниоткуда материализовалась в этом дурацком углу за киоском с шаурмой и ждала, пока ее найдет случайный собачник. – Матвей Иванович внимательно наблюдал за лицом мальчишки. В корнях Грина Истомина ему виделось что-то древнее, напоминавшее о картинках из книги «Сказки мира», хотя с детьми из Центра, конечно, не разберешь. И фамилия его не выдавала никоим образом. Мальчишка был тонким, очаровательным и окруженным целым набором легенд, одна невероятнее другой. Матвей Иванович не слушал, про себя даже удивлялся: раньше такие очаровательные мальчики с нежными, как у девушек, лицами, ничего, кроме вежливой брезгливости, в нем не вызывали. Но что было действительно важным, так это то, что Грин был здесь, чтобы работать.

Сейчас он склонил голову в каком-то птичьем жесте и выглядел, как всегда, крайне сосредоточенным и смертельно усталым:

– А причина смерти?

– Установить пока не удалось, нужно вскрытие. Но на первый взгляд она будто… Замерзла в снегу в зимнюю ночь? Вот только сейчас не зима. Ты за столько лет привыкаешь узнавать всякий криминал и внезапные трагедии типа сердечных приступов. И это не тот случай. Ваш профиль?

Грин куснул нижнюю губу, задумчиво прижал пальцы к переносице.

– Профиль точно наш, просто… – Он чуть качнул головой, явно уплывая куда-то в своих мыслях. Они успели отойти от тела, предоставив работу Мятежному. Говорят, он чувствовал волшебное присутствие. Говорят, мог бежать всю ночь и не устать. Говорили еще много чего, но сходились в одном: Марк Мятежный лучше всех. И хуже всех тоже.

– Почему Климова не приехала сама?

Грин вздохнул, выражение лица у него было неуловимо виноватым.

– Валли не поехала, потому что видение с убийством было у Саши. – Он замолчал так, будто это было достаточным объяснением, но встретился с вопросительным взглядом Матвея Ивановича и продолжил: – Саша и так упиралась изо всех сил. А если бы это выглядело как приказ, да еще под наблюдением Валли, мы бы здесь пробыли до утра, пытаясь заставить ее работать. Мы бы и не заставляли. Но девушку сегодня действительно может опознать только она.

Видения, мертвые девушки, глава Центра – Валентина Климова – и голоса, звенящие от напряжения в воздухе. Боковым зрением Матвей Иванович заметил Мятежного и Озерскую, готовность к бою в их позах: Саша выглядела так, будто еще секунда – и она на него бросится, зашипев предварительно, как кошка. На лице Никиты замер почти суеверный ужас. Матвей Иванович же обернулся к Грину:

– Как вы это выносите? В Центре?

Грин усмехнулся, будто услышал старую, давно заезженную шутку. Будто эта пластинка из приглушенных злых голосов для него играла не впервые.

– Мы стараемся не вмешиваться в личные отношения обитателей Центра. Тем более что невозможно запретить ругаться людям, если им очень и очень сильно этого хочется.

Что он знал по-настоящему хорошо, так это то, что с их огромной ненавистью, с их огромной яростью, совершенно одинаковой в таких разных оболочках, проще было позволить им… быть. Просто быть. Иначе ярость пролезла бы им в кости и кровь, а вскоре полезла бы изо рта и глаз. Так Мятежному и Озерской, во всяком случае, было кого ненавидеть.

Над улицей прозвенел крик, чудовищный по сути своей, разорвал тишину легко, и тем страшнее он звучал, чем выше поднимался. Грин увидел, как глаза Матвея Ивановича раскрываются чуть шире.

– …И до сих пор?

Грин обернулся как раз вовремя, для того чтобы увидеть Мятежного, который тащил упирающуюся Сашу к телу за волосы. Голоса звенели, напряжение в воздухе росло, хотелось зажать руками уши.

– Озерская, у тебя здесь была одна работа: посмотреть на гребаный труп и сказать, эту ли ты девчонку видела в своем видении. ВСЕ. Это буквально все, что от тебя требовалось, твою мать! И здесь все вынуждены танцевать вокруг тебя. Охренеть, какой сюрприз.

Саша боролась так, как боролась бы за свою жизнь. По асфальту ее буквально везли, пока она все пыталась пнуть Мятежного в колено или хотя бы расцарапать руку так, чтобы ее выпустили.

– ОТПУСТИ. Я НЕ ХОЧУ. НА НЕЕ. СМОТРЕТЬ. ОТПУСТИ МЕНЯ. Я НЕ ХОЧУ.

Вся нежность слетела с нее ровно в ту же секунду, как Саша оказалась у него в руках. Она рвала ногти, пыталась выдрать куски кожи из Мятежного. Лицо самого Мятежного превратилось в жуткую перекошенную маску.

«Они друг друга стоят, – подумалось Матвею Ивановичу. – Они на сто процентов друг друга стоят».

– МАРК, ПУСТИ МЕНЯ.

– Сначала ты посмотришь. Прекрати орать.

Вся сцена была отвратительной ровно настолько, насколько она казалась привычной. Это случается не в первый раз и случится еще множество.

Саша ненавидела мертвецов. Пустые глаза. Тела деревянные и ледяные. Жуткие. Жуткие. Жуткие.

Саша ненавидела эту работу. Ведь что такое Сказка? Сказка – это история о мертвецах из другого мира. Грин наблюдал несколько секунд молча: намотанные на кулак золотые волосы, перекошенные лица, что он помнил особенно хорошо – кричащую Озерскую на полу в гостиной Центра всего пару часов назад, хватающую ртом воздух, бестолково и бесполезно. Когда она открыла глаза, им показалось, что они были сделаны из жидкого золота, а человеческого в ней осталось чуть. Сейчас ее глаза вернулись к привычному теплому, чайному цвету, если заварка очень крепкая. Все случилось быстро. Мятежный наконец содрал покрывало с трупа, едва не ткнув Сашу в него носом. Она замерла на секунду, выдохнула, прижала руки к лицу. Что именно она шептала, было не слышно. Но когда Саша повысила голос, то звучала она полумертво:

– Это она. Выпусти меня.

Повторять дважды Мятежному было не нужно.

Дальше было неловко и путано: Озерская, которая показательно истерила в руках у Никиты, Мятежный, обшаривший все кусты в поисках хоть малейшего намека на малого беса, который мог это сделать. Истомин, который чувствовал себя смутно виноватым. Одну из первых летних ночей хотелось забыть как страшный сон.

Она и была страшным сном.

Саша хмуро молчала, дожидаясь мальчиков. Грин подошел к ней первым, и в мерцании фонаря ей показалось, что изнутри он светится. Прозрачный. Полный внутреннего огня. Он бы мог. Этот мальчишка смог бы что угодно, будь у него больше времени. Грин проговорил негромко, сдавленно:

– Я поверить не могу, что вы всерьез сцепились над трупом.

Саше нравилось на него смотреть и именно поэтому не нравилось вовсе, сейчас она чувствовала только запах горелой резины – горели, вероятно, ее предохранители.

– Если бы ты вовремя отозвал своего пса, Гриша, ничего бы не случилось, потому что склоку начала не я, – сказала как выплюнула. Гришей она его звала очень редко, но сейчас дело было даже не в этом. Саша нырнула на заднее сиденье, швырнув в Мятежного ключами. – Если это был твой план, чтобы снова сесть за руль, то подавись. Псина.

Мятежный единственный из всех не выглядел сколько-то помятым. То же небрежное выражение на лице, те же спутанные темные волосы. Сколько-то впечатленным он не выглядел тоже, выработав иммунитет к Сашиным спектаклям еще в раннем подростковом возрасте. Он только скривился, бесконечно насмешливый, и терпеливо поднял ключи с пола. Ему все было будто смешно, он улыбался сыто, как безумный. Темнота расползалась дальше, касалась его светлой кожи.

– Ну, окей. Значит, гав.

Грин перевел взгляд с одной на другого и устроился на переднем сиденье.

– Поехали домой.

Он сделал вид, что не услышал презрительный смешок со стороны Саши. Саша честно постаралась никому не показать, насколько опасно близко к порогу королевства рыданий она стояла. Это не дом. Саша сама не знала, что мучило ее больше: события ночи или то, что они закончились. Ведь это значило возвращение в Центр.

Глава 2

Белый ландыш

Саша могла злиться на Мятежного сколько угодно, но ругаться с ним было привычно, даже комфортно. То, с какой бешеной скоростью он гнал по улицам, – это тоже привычно. Все это дарило ей волшебную возможность не думать. Саша могла притвориться, что не видела взгляда Грина в зеркале заднего вида. Или Саша могла притвориться нормальной. Максимально далекой от Центра. Ненадолго. На пару минут. Краденая маленькая жизнь обитала в машине, или в любимой чайной, или на улицах города, когда ты просто пешеход, а не еще один сотрудник Центра. Это была маленькая искусственная жизнь, но ровно такая, какой Саша хотела бы ее видеть. Без тренировок. Без тварей. Без Центров. Настоящая жизнь.

В кабинете Валли притворяться не получалось, в нем всегда пахло деревом, духами Валли, ее любимой мятой в горшочке. Центром. Запах Центра был уникален. Он будто наполовину принадлежал Сказке. Принадлежал Ржавому царству, раньше оно было Тридевятым. Жил одними только удивительными вещами. И чем шире, чем больше казался Центр, чем громче он вздыхал по ночам, совсем живой, тем отчаяннее Саше хотелось домой. Вот только дом – это где?

Валли была маленькой женщиной – еще девушкой, ей было едва за тридцать. С острыми чертами лица, тяжелой нижней челюстью, а ее зеленые глаза были еще одним напоминанием о Сказочном лесе, любимом мире, который она поклялась охранять и теперь носит с собой. Сейчас ее взгляд скользил с одного воспитанника на другого, а короткие волосы, обычно уложенные, торчали во все стороны. Верный признак того, что Валли недавно слезла с телефона, говорила, вероятно, с полицией. Или с патанатомией. Это неважно.

Валли называла их МОИ (Мятежный, Озерская, Истомин) и думала, что они не понимают, что это значит только мои, ничего кроме. Они в ответ звали ее Валли, робот из детского мультика, мягкое сокращение от Валентина Евгеньевна, которое она терпеть не могла. Так или иначе Валли физически не могла бы возвышаться над, например, Мятежным или даже Грином, но больше она сейчас напоминала маленький танк, потому возвышаться ей все-таки удавалось. Даже не вставая из кресла.

– Что вы натворили? – Она звучала чуть устало и совершенно не удивленно одновременно. – Мы получили жалобы на шум.

Саша удовлетворенно хмыкнула, вроде «а я говорила, что не нужно меня туда тащить», Грин вступил прежде, чем она или Мятежный смогли открыть рот:

– Возникло небольшое недопонимание, но мы с этим разобрались.

Взгляд Валли мазнул по Мятежному – она знала, кто стал причиной шума, – и остановился, наконец, на Саше.

– Это та девушка? Ее ты видела?

Саша уже сейчас знала, что события этой ночи отпустят ее нескоро. Она вспомнила, как пару часов назад жалась к Валли, размазывая слезы по лицу, чего не делала никогда. «Пусть это кончится, пусть это кончится». Что именно она имела в виду под «это», Саша не знала до сих пор. Она ограничилась тем, что кивнула, добавив сухое:

– Да, это она.

Валли бесила ее своей чуткостью примерно с той же силой, с которой Мятежный бесил ее самим своим существованием. Валли сделала едва заметный жест рукой, отпуская их.

– Мы обсудим это завтра. Я постараюсь пофиксить ситуацию на местах. Вы идите отдыхать. Саша, я попрошу Иглу, чтобы она принесла тебе травяной отвар, ты до сих пор нездорово бледная.

Треск. Пыль. Пожар.

Саше не нужно приглашение, ее не нужно просить дважды. Она почти успела уйти.

Саша развернулась медленно, весь мир был словно замороженный. Лицо Грина, бледное, такие лица называют ангельскими. А потом только красный цвет. И Валли. Валли. Валли.

– Сбереги свою благотворительность, Валентина, для тех, кто в ней нуждается. Мне не нужна твоя помощь. Или твоих бесов. – Саша злилась и еще больше злилась от того, как Валли абсолютно не выглядела человеком, которого застали врасплох. Она будто ждала, что Саша сейчас вскинется. Черт возьми, да она даже не ожидала от нее ничего хорошего. Никто не ожидал.

– Игла – одна из наших домовых, Саша. И ты будешь относиться к ней с должным уважением. Что до моей благотворительности, то я просто пытаюсь о тебе позаботиться. Для тебя ночь действительно выдалась трудной.

Саша Озерская воспринимала только те моменты, когда их улыбки начинали давать трещины, превращаясь в уродливые зубастые провалы. Когда «дом» превращался в обугленный остов – упс, теперь и дома нет. Саша Озерская рождалась дважды. Первый раз – как все. Второй раз – в пожаре. И гореть она продолжает до сих пор. Белый ландыш в огне.

Никто не рассказал мне, что можно как-то еще. Я и не хотела.

– Валентина, брось. Просто брось это.

Это удивительная трескучая тишина со стороны Мятежного и Грина, ешь тишину ложкой и остатки складывай за пазуху, на черный день. Валли поднялась из-за стола медленно, так приближаются к дикому зверю, вот эта тварюшка сейчас откусит тебе руку.

– Я просто пытаюсь позаботиться о тебе, позволь мне?

Этот фильм Саша тоже уже видела. Он всегда заканчивается одинаково.

– Мне не нужна твоя забота.

Не приходило ли тебе в голову, Саша, что каждым отказом ты разбиваешь ей сердце? Валли действительно старается.

Нет. Не приходило.

– Саша, я знаю, что ты ненавидишь Центр. Все, что с ним связано. Все, что я пыталась сделать – сделать твое нахождение здесь хотя бы сносным. Ты мне как дочь, как младшая сестра, называй как хочешь, я хочу…

Саше, положа руку на сердце, плевать, чего хочет Валли. Валли в ее строгом костюме, Валли с ее непоколебимыми установками. Как такая маленькая женщина справляется с Центром, держит в руках всю область? О, Валли просто знает каждое слабое место, у Валли просто блестящий ум, Валли великолепный стратег, она видит вас насквозь. Саше говорили, что у Валли огромное сердце, что Центр достался ей, когда она была совсем юной, что Валли сложно. Очнись, Озерская, она любит тебя. Саша в сердца не верила.

– Скажи мне, Валентина. – Слова падают. Падают. Падают. А разбивается все равно Саша. – Отправила бы ты свою сестру или маленькую дочку посреди ночи любоваться на труп? После того, как она всего за час до этого каталась у тебя в ногах, прося о помощи? Отправила бы? Сказала бы: «Дорогая, это наша работа, мы должны сберечь смертных, мы должны найти виновника, поддержать гребаный баланс между Сказкой и нашим миром»? Я ненавижу Центр, вау, вот это новость! Да я надеюсь, что эта развалина сгинет вместе с вашей чертовой Сказкой. Я считаю дни, слышишь, дни, до момента, когда смогу закончить эту бесполезную службу. Твой Центр сожрал мою жизнь. Твою жизнь тоже. Так скажи мне, Валли. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты сделала бы со своей кровиночкой то же самое. Конвульсии кончились? Классно. Иди работать. И так каждый гребаный раз. Ты такая охренительно добрая мамуля, но сначала – сначала всегда Центр. Так не бывает. Ну? Отправила бы? Скажи мне, Валентина!

Выпад был неудачным, а битва проиграна еще до начала. Валли не покачнулась, не отступила, даже не вздрогнула. Ее лесной взгляд нашел Сашу снова. Валли не улыбалась.

– Если бы мой ребенок был зрячим, Саша, я бы поступила так же. Все мы – солдаты Центра. И мы делаем то, что должно.

Саше оставалось только рассмеяться, криво, некрасиво и неправильно, смех – сухие горошины – стучал о стены кабинета:

– Мы люди. А ты – ненормальная. Разрешите идти, мой капитан.

Из кабинета она вылетела, не дожидаясь ответа.

Они все говорят, что Сказка гниет. Сказка разлагается. А твари дичают. Но вы посмотрите на нас. Что с нами стало. На кого мы похожи? Гнилые до основания. Мы посылаем детей на войну. Мы говорим им: ваши тела, ваши души и ваши помыслы – это собственность Центра. Вы не можете ими распоряжаться. Они не врут. И мы гнилые до основания. Совсем как наша Сказка.

Это пройдет. Гниль возьмет и кончится. И этот дурацкий договор тоже. И я отсюда выберусь. Папа смог. И я смогу. Я как ты, пап. Я постараюсь.

Это не бегство и не капитуляция. Вовсе нет. Это вынужденное отползание в свою нору зализывать раны.

Во всяком случае, Саше нравилось думать о ситуации именно в таком ключе. Это знакомая дорога, один этаж вверх и лестница, знакомое же мансардное помещение. Саше пришлось поднять на уши, кажется, всех в обоих мирах, чтобы отбить себе этот мини-этаж – он будто не в Центре, и этого было достаточно. Сейчас ей хотелось только спрятаться, нелепо свернуться под пледом и сделать вид, что ее здесь нет.

Ей нравились собственные светлые стены, гирлянды-фонарики и привычная мягкая темнота. Не та, что на улице. Совершенно на нее непохожая. Саша выдохнула медленно-медленно, через нос. Это не дом. Безусловно. Не дом. Но это не улица с ее кусачей темнотой, и не кабинет Валентины, и не… Это что-то свое, насколько это возможно.

Звук, с которым появляется домовой, она знала хорошо: это не щелчок и не хлопок, это будто эхо щелчка или хлопка. Щелчок или хлопок шепотом. Сначала раздался звук, потом запахло травяным отваром, Саша могла угадать мяту и ромашку, на этом ее познания в ботанике заканчивались. Грин бы угадал больше. Грин действительно иногда слушал Валентину. Когда Саша высунула нос из-под одеяла, домовая сидела на тумбочке, сегодня она решила быть даже меньше чашки. Саша вздохнула, увидев еще и тарелку с печеньем – самое время, в самом деле. Она знала, что домовиха – Игла – прекрасно слышала и ее злое «бесы», и «мне ничего не нужно», и вот она здесь все равно.

– Сашенька, выпей, тебе станет полегче. Я знаю, поверь своей Игле, она много знает.

Игла была дочерью главного домового, хозяина Центра. Центр был так огромен, вмещал в себя так много магии, что им управляла целая семья. Хозяин Центра был похож на Валентину, глаза у него были тоже лесные, и его звали Огонь. Его жена, Заря, была неуловимо похожа на бабушку, кажется, любого из обитателей Центра. Детей у них было неприлично много, и младшую, задорно болтающую ногами на Сашиной тумбочке, почему-то называли Игла. Саша понятия не имела, по какому принципу давали имена домовым, почему, скажем, Хозяин звался Огонь, а его дочь – всего лишь Игла? Может быть, имена нарекались и менялись по мере продвижения по домовиной службе? У них была своя иерархия?

И почему я никогда ее об этом не спрашивала?

Игла с ее острой мордочкой, глазами-бусинами смотрела на Сашу выжидательно. Она была дочерью Хозяина и по меркам домовых еще маленькой. Домовой-подросток. Но при этом безнадежно старше Саши или даже Валли, жизненные циклы у них работали иначе. Может быть, она правда походила на иглу. Тоненькая, острая и длинная.

– Тебя Валли прислала? Мне ничего от нее не нужно.

Игла не выглядела сколько-то обиженной ни Сашиным мрачным голосом, ни тем, как она чуть отодвинула от себя чашку. Игла только улыбалась, демонстрируя мелкие белые зубы.

– Меня не нужно присылать. Ты моя, Сашенька. И я всегда знаю, что тебе нужно. Взгляни на это печенье, все как ты любишь. Хрустит, с шоколадной крошкой. Давай, девочка. Только попробуй мой отвар, тебе сразу станет легче. Это я, Игла, тебе говорю.

Почему ты это делаешь? Почему смотришь на меня с такой любовью? Почему всегда так ласково? Что я хорошего тебе сделала? Почему ты так мягко ведешь себя по отношению ко мне?

Саша чувствовала, как в носу щиплет. Почему, почему Игла с ней такая ласковая? Саша никогда не была никем, кроме избалованной девчонки, нацеленной только на то, чтобы сделать жизнь всех в Центре невыносимой в той же мере, в какой Центр делал невыносимой ее собственную жизнь.