Адепт не хуже прочих

Я беззвучно ругнулся и вновь открылся небесной силе, начал впитывать её, прогонять по телу и выплёскивать, а заодно пытался заглянуть в себя и уловить присутствие чего-то инородного. Пытался и не мог.

Да всё со мной в порядке, черти драные! Ещё б только не нога…

Завтрак нисколько не разочаровал, обед и вовсе превзошёл вчерашний ужин. Так помногу есть попросту не привык, и после необычайно сытной трапезы начало клонить в сон. Мне бы энергию в себя тянуть, пока травяной отвар благотворное влияние оказывает, а вместо этого зеваю и глаза разлепить не могу.

Я поглядел-поглядел на Первого, да и начал по его примеру разминаться, подпрыгивать, качать пресс, отжиматься и подтягиваться, ухватившись за прутья решётки — благо все эти гимнастические упражнения были прекрасно знакомы: отработал их, когда думал податься в акробаты. В итоге удалось разогнать кровь, перестал клевать носом.

Так дальше и пошло: ел, спал, развивал дух, укреплял тело. Наращивал приток энергии и увеличивал стабильность её поступления, заодно пытался разобраться с внутренним зрением. Упражнялся, упражнялся и упражнялся. Уделял этому всё свободное время, лишь бы только не думать о Рыжуле, Луке, Хвате и остальных. Раскрывался небесной силе и впитывал её до тех пор, пока не начинала идти кругом голова. Заявившийся седмицу спустя в казематы приютский врач оказался моими успехами всецело доволен.

— Поздравляю, юноша! Вы далеко не безнадёжны! — объявил он после того, как изучил меня через пластину алхимического стекла и окуляры странных очков. — Вот вам новое задание: не просто выталкивайте из себя энергию, а собирайте её у солнечного сплетения и уже лишь после этого равномерно распределяйте по телу. Лучезар, прибери линзы!

Ассистент врача принял у него очки, вынул разноцветные стёкла и вернул их в шкатулку, тогда-то и послышался знакомый скрип: нам доставили обед.

Паренёк посильнее натянул на лицо капюшон хламиды, подхватил саквояж и поспешил на выход, но только начал протискиваться мимо каталки, и черноволосый молодчик втихаря поставил ему подножку, а после ещё и бросил недовольно:

— Осторожней давай!

Посмеиваясь, Овод взял лужёный судочек и тотчас выронил раскалившуюся посудину, разлив суп.

— Ах ты… — зашипел он было на поквитавшегося с ним юнца, но вмиг заткнулся, стоило обернуться на шум врачу.

— Это что ещё такое? — угрожающе произнёс зеленоглазый франт, и мягкости в его голосе не осталось ни на грош.

— Делов-то — без первого остался… — пробурчал Овод, дуя на обожжённые пальцы.

— Не пойдёт! — отрезал врач. — Живо на кухню! Бегом!

Молодчик со всех ног метнулся прочь по коридору, а его конопатый товарищ раздал нам судочки и утянул каталку вслед за врачом.

— Всё даже интересней, чем я думал, — озадаченно пробормотал Первый, когда мы остались вдвоём. — Уж не знаю зачем, но тебе поручили сформировать зачаток главного меридиана.

— Это что? — поинтересовался я.

— Излив ядра, — не слишком-то и понятно пояснил Первый, а расспросить его помешал вернувшийся со второй порцией супа Овод. Протереть пол ему и в голову не пришло, сразу куда-то утопал.

Я занялся похлёбкой и озадаченно хмыкнул.

— Даже странно, что простой врач так гоняет слуг.

— В приютах не бывает простых врачей, — усмехнулся Первый. — Да и эти обалдуи не слуги, а воспитанники.

— В самом деле? — удивился я и в несколько глотков допил успевший остыть отвар. — А чего они ишачат тогда?

— Перестарки! — презрительно бросил в ответ сосед по каземату. — Застряли здесь и содержание отрабатывают.

После кружки травяного напитка меня бросило в жар, и заполонявшая всё кругом небесная сила стала ощущаться куда явственней обычного, не сказать — острее. Я открылся ей и начал впитывать всем телом, пытаться собрать в районе солнечного сплетения и только лишь после этого выталкивать вовне.

Впитывать и выталкивать получалось, собирать — нет. Просто даже до конца не представлял, как к этому подступиться. Разговор увял сам собой, но толком позаниматься я не успел: вновь послышался знакомый скрип, пришлось стряхивать оцепенение и вручать давешней парочке молодчиков пустые судочки. Но только лишь этим сегодня дело не ограничилось.

— Руки высунь! — потребовал Овод, а после поправил меня: — Да не так, дурень! В одну ячейку!

Он притащил с собой ручные кандалы, которые на моих запястьях и защёлкнул. И сразу — будто в ледник спустили. Согревающее присутствие небесной силы сгинуло в один миг, стало зябко.

— Зря, — сказал мой сосед и улёгся на шконку.

— Пасть захлопни! — угрожающе рыкнул Овод и принялся отпирать навесной замок. Снял его, распахнул решётку и скомандовал: — Выходи!

Я шагнул в коридор, озадаченно позвякивая короткой цепочкой кандалов. Металл неприятно холодил кожу, захотелось поскорее от этой пакости избавиться, но никаких защёлок на браслетах не обнаружилось, они казались цельными.

— Приберись тут! — потребовал молодчик, а когда его конопатый напарник протянул мне швабру, перехватил её и отставил к стене. — Нет! Пусть лижет! Давай, сожри всё с пола! Чтоб блестело!

Накатило бешенство, и я потянулся к небесной силе, но ни впитать её, ни даже вдохнуть не смог. Браслеты обожгли запястья холодом, на металле проступили какие-то символы, а сам он будто бы стал тяжелее и потянул вниз согнутые в локтях руки.

Даже так? Ну-ну…

Черноволосый молодчик был со мной одного роста, но заметно шире в плечах, я глянул ему в глаза и спросил:

— А если нет?

— Всё равно сожрёшь! — мерзко осклабился тот и поднял немаленьких размеров кулак. — Только тогда мы сначала повеселимся!

Манерой держаться он напомнил мне Гусака, а тот никогда не упускал возможности развлечься за чужой счёт. Этот — такой же.

Я наступил Оводу на ногу, ухватил за грудки и рванул на себя, одновременно качнулся вперёд и со всего маху боднул самодовольную харю, лбом рассадив нос. Без промедления оттолкнул молодчика — тот не удержал равновесия и рухнул навзничь. Его конопатый приятель вскинул руки, и воздух перед ними расцвёл оранжевым сиянием, повеяло лютым жаром. Ухватив отставленную к стене швабру, со всей силы ткнул ею неофита и — не достал!

Деревянная ручка вспыхнула и на добрую треть осыпалась невесомым пеплом, будто скуренная в одну глубокую затяжку самокрутка!

Впрочем, хватило и этого: парень испуганно отшатнулся от всполоха бесцветного огня и упустил приказ, сияние разом погасло. Я тотчас шагнул к нему и вколотил обгорелый и от этого чуть заострённый конец палки во внутреннюю часть бедра — туда, где не так много мышц. Засадил лишь на полвершка, но конопатый взвыл, зажал ладонями рану и на одной ноге поскакал прочь.

— Караул! На помощь!

Мне бы нагнать его и приголубить по голове, да только с пола уже начал подниматься Овод. В уличных драках правило одно: начал — доводи до конца, и я бы довёл, просто не успел. Только замахнулся окровавленной на конце палкой, и враз сдавило всего, словно живьём в могилу зарыли, а в носу нестерпимо засвербело от запаха раскалённой пыли. Ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Говорил же — зря! — послышалось из соседней камеры, а миг спустя меня подбросило в воздух и со всего маху впечатало в стену.

Черти драные, больно-то как!

Глава 4

Едва ли наставник Заруба меня пожалел — скорее уж не захотел объясняться с приютским начальством по поводу учинённого смертоубийства. Приложился о каменную стену я знатно, но сознания не потерял, обошлось и без переломов. А вот Оводу так не свезло.

— Этот гад… — начал было молодчик, и тут же получил кулаком в лицо. Не устоял на ногах, упал и сразу заработал пинок под рёбра.

— Пошёл вон, недоумок! — во всю глотку гаркнул Заруба. — И чтоб я вас здесь больше не видел!

Овод поднялся на четвереньки, сплюнул кровь и выбитый зуб, затем кое-как встал и поплёлся на выход. Ну а меня вернули в камеру, избавили от кандалов и заперли. Мыть пол прислали воспитанника на год или два младше проштрафившейся парочки.

— Ты на кой чёрт руки высунул? — поинтересовался Первый, когда мы вновь остались в казематах вдвоём.

Голова перестала кружиться, да и плечо, которым врезался в стену, уже почти не ныло, так что я уселся на шконке, тяжко вздохнул и спросил:

— А что ещё оставалось? Открыли бы и зашли!

Первый только фыркнул.

— Не зашли бы! Ты ж для этих перестарков не пойми кто! Чернокнижник!

Разговор стал мне откровенно неприятен, я ухватился за возможность перевести его на другую тему и полюбопытствовал:

— Скажи лучше, почему они перестарки?

Мой сосед обвёл рукой камеру.

— Думаешь, кто за всё это платит? Не за наши казематы, за весь приют?

— Церковь? — предположил я.

— Больно им надо! — рассмеялся Первый. — Сам посуди: у каждой нормальной школы по десятку приютов вроде этого! В убыток себе их бы никто содержать не стал!

— Почему сразу в убыток? — пробурчал я, потирая отбитое плечо. — Им же ученики нужны! На учениках и зарабатывают. Нет разве?

— Не без этого, — признал мой сосед. — Школы и вправду снимают сливки, забирая самых перспективных адептов и всех тех, кто выказывает хоть какую-то склонность к нужному им аспекту, но они за это право не платят, лишь оказывают покровительство и снабжают техниками и методиками. Зарабатывают приюты на том, что продают воспитанников на сторону.

Я недоверчиво нахмурился, и Первый усмехнулся.

— Не в рабство, само собой, продают, а в ученики. Ближе к выпускным испытаниям на смотрины съезжаются представители разных школ, тогда устраиваются аукционы или просто собираются заявки. Как бы то ни было, вложения в обучение неофитов окупаются сторицей.

— Я слышал, в приютах ничему не учат, только готовят к ритуалу очищения.

Мой сосед пожал плечами.

— Где как, но обычно всё же закладывается база для дальнейшего обучения. Сам понимаешь, молодой петушок стоит куда дороже цыплёнка. А тех, кто застрял в приюте из-за неспособности пройти ритуал очищения, нагружают работой, чтобы они хоть как-то оправдали своё содержание. Бесполезные куски дерьма!

— Неужто такой сложный ритуал? — озадачился я.

Первый недобро улыбнулся.

— Тебя убивают, а потом возвращают к жизни. Срабатывает этот фокус, так скажем, не со всеми.

— Да хватит уже! — отмахнулся я, решив, будто собеседник сгущает краски, и спросил о другом: — И что же — адепты не могут выбрать школу по собственному усмотрению?

— Могут, но придётся заплатить отступные. И если какой-то адепт сначала откажется от дальнейшего обучения, а в будущем передумает, без отступных тоже не обойдётся. Если, конечно, школы одного уровня. Право сильного никто не отменял. — Первый усмехнулся. — А знаешь, за счёт чего живут сами школы?

Я припомнил слова Горана Осьмого и сказал:

— Вгоняют в долги учеников.

— Именно! — рассмеялся мой сосед. — Самых плохоньких быстренько отсеивают, самых перспективных разбирают профессора. Остальных принимают во внешние ученики с перспективой перейти во внутренние. Вот их и доят. Но ты не беспокойся, тебе это не грозит.

— Иди ты! — ругнулся я, улёгся на шконку и отвернулся лицом к стене.

Удар о стену даром не прошёл, мне стало нехорошо.

Дальше всё вернулось на круги своя. Разве что спать стал куда меньше прежнего — такое впечатление, в карцере на полжизни вперёд выдрыхся. Подтягивания и отжимания много времени не отнимали, поэтому с раннего утра и до самого позднего вечера я упражнялся с небесной силой. Но хоть и тянул в себя энергию уверенней день ото дня, заглянувший для очередного обследования врач даже головой от разочарования покачал.

— Ну нет, юноша, так дело не пойдёт! Никаких подвижек не вижу, абсолютно никаких! Вы и так уже для нашего заведения староваты, поэтому позволить себе топтаться на месте попросту не можете. Времени на раскачку нет. Не научитесь собирать силу у солнечного сплетения, придётся вас забраковать!

Словечко это не понравилось до крайности, я даже зябко поёжился.

— Не чувствуешь ток энергии? — спросил вдруг ассистент врача.

— Не особо, — сознался я.

— А кожу припекает, когда силе открываешься? — уточнил паренёк.

— Есть такое.

Врач хмыкнул и прищёлкнул пальцами.

— Молодец, Лучезар! — похвалил он помощника. — Юноша, попробуйте сосредоточиться на этом ощущении! Представьте, как в тело проникают тончайшие нити силы, ловите и тяните их к солнечному сплетению! Работайте!

Он начал собираться, я не утерпел и спросил:

— А я надолго здесь вообще?

— Работайте! — повторил врач и ушёл.

Первый покрутил носом и вдруг сказал:

— А ведь у него на тебя виды!

— Да вот ещё!

— Точно-точно! Помяни моё слово!

Он как-то очень уж нервно одёрнул рукав робы, и я обратил внимание на высунувшийся из-под обшлага краешек затейливой татуировки — не фрагмент той похабщины, коей расписывают себя матросики, а часть необычайно сложного рисунка. Будто узорчатое щупальце на кисть выползло, и это при том, что прежде кожа моего соседа была совершенно точно чиста!

— Как так? — поразился я. — Откуда наколка взялась⁈

Первый досадливо поморщился, но всё же пояснил:

— Это не татуировка, а внешний абрис. Меридианы проявляются по мере восстановления способностей.