А над головой Южный Крест, похожий на химическую формулу, и тысячи созвездий, которые образуют на небе формулы неведомых, тяжело благоухающих сплавов...

И опять, - он помахал пальцем, - все это и вне его и в нем самом одновременно: лень и буйство, слепая созидательная сила и сонная одурь, жар двух лихорадок - мертвящей и плодотворной. И все, все только в нем самом! Вот опять эти лягушки, спаривающиеся от бесконечной скуки, однообразие, унылое, как стук деревянной мельницы, рев зверей, шлепанье босых ног во тьме, - кто-то ищет душной безотрадной встречи... Жуткие, пылающие звезды... человек во вселенной, пришпиленный к земле, как жук на булавке... И снова корабль рвется с якорной цепи и монотонно покачивается в стоячей воде порта. Неодолимое желание скрыться от этих лягушек и от мельницы... Ощущение, что все должно быть иначе, но стоит ли волноваться... Кусочки мира или кусочки души - не все ли равно? Все равно!

- Он был алкоголиком, а? - спросил терапевт. - Запойный пьяница, не так ли?

- Как знать, отчего пьет человек - от одиночества или из упрямства, - неопределенно ответил ясновидец. - Что он заглушает в себе и топит в алкоголе: лед одиночества или дрожащий огонек ярости?

Вы правы, он очень опустился. Он мог бы быть властелином, мордастым боссом, а не валяться, опухнув от рома и высохнув, как щепка, от лихорадки. Почему он не создал себе золотого тельца, который привязал бы его к одному месту? Собственность делает человека оседлым и рассудительным. Он мог стать богачом и бояться смерти.

- И это все? - помолчав, спросил хирург.

Ясновидец усмехнулся.

- Хотите, чтобы я выдумал что-нибудь, да? Красавицу креолку, в которую он был влюблен? Экзотическую революцию, ради которой он рисковал жизнью? Хищных зверей и циклоны? Жизнь, полную увлекательных приключений? Сожалею, - насмешливо протянул он, - но события - не моя специальность. Я смотрю на жизнь, как на единое целое, и не могу развлечь вас занятными эпизодами. - Ясновидец был раздосадован тем, что потерял нить мысли. - Понимаю, - пробормотал он, - вас интересует шрам у него на ноге. Ничего особенного, так, случайность. Он не был азартным охотником и не искал опасностей. - Наморщив лоб, ясновидец вспоминал. - На него напал хищник, за которым охотились другие, - воскликнул он наконец, радуясь, что отделался от досадной частности. - Правда, он многое испытал в жизни, но лишь потому, что сначала был нетерпелив и горяч, а это часто приводит к происшествиям, которых не случается с людьми мирного нрава. Потом он обленился и отупел, стал обрастать деньгами, хотя и не стремился к этому. Скитаться он стал меньше, но на смену пришло сонное, дурманящее блуждание мысли. Большую часть жаркого дня он валялся в доме, с трудом дыша полуоткрытым ртом, и слушал, как бьются о сетку мухи; часами - да что там - целыми днями глядел в потолок и на стены, оклеенные обоями с шестиугольным узором, похожим на пчелиные соты. Он созерцал их бездумно, недвижно.

XVII

- Интересно, - размышлял ясновидец, - что от сознания одиночества его жизнь становилась как-то законченнее и почти приходила в равновесие. Видимо, в детстве его тоже окружали стены, оклеенные такими же или похожими обоями, и уже тогда ему было знакомо чувство одиночества. Заплачь он тогда вслух, пришла бы нянька и спросила, что с ним.

А сейчас около него старая негритянка с отвисшими грудями, которые шлепаются одна о другую, как сонные рыбы. Быть может, вся его жизнь - лишь сон среди этих симметричных узоров. Кто знает, как долго длится сон - мгновение или час. Все остальное появлялось, собственно, лишь затем, чтобы нарушить застывшее уединение осиротевшего ребенка: отец со своими нотациями, школа, юность, сахарный завод и эта суета... Боже, сколько было суеты!..

Какая-то огромная, пятнистая, оранжево-зеленая букашка бегает по узорчатым обоям, но не напрямик, стремясь к определенной цели, а все мечется из стороны в сторону, остановится на мгновение - и снова устремляется куда-то. Химик глядит на нее целыми часами; ему лень встать и сбросить насекомое. А еще что? Ах да, еще яростно и раздраженно жужжит муха и бьется в оконную сетку. Вот и все. Звуки, что доносятся сюда извне, болтовня негров, стук мельницы, сухой шелест пальм, шуршание тростниковых снопов, треск солнечного пожара, тысячеголосый гул - все это только наваждение. Можно закрыть глаза и слушать, как эти звуки улетают в никуда.

В этом летаргическом состоянии наш химик случайно взял в руки не то лист бумаги, не то какую-то специальную брошюрку, равнодушно полистал ее и задержался взглядом на шестиугольнике, из углов которого выбегали лучи, надписанные атомными формулами. К чему, к чему это? Его давно уже не интересуют подобные вещи. Но узоры на стене вдруг превращаются в химические формулы и словно усмехаются. Наш химик снова берет в руки брошюрку и, нахмурясь, внимательно разглядывает рисунок, с трудом осмысливая научный текст. Вдруг он садится, потом вскакивает, бегает по комнате, ударяет себя по лбу. .Да ведь это та самая схема, та распроклятая химическая формула, с которой тогда, больше двадцати лет назад, - боже, как давно, как ужасно давно это было! - он приходил к корифею химии: "Господин профессор, разрешите провести широкие лабораторные опыты с этим гипотетическим соединением". Профессор поднял густые брови: "Бессмысленно, невозможно! Видимо, вы не знаете мнения такого-то и такого-то авторитета, не читали такие-то и такие-то труды. Я и сам уже давно научно доказал, что бензоловая группа..." - и так далее...

Пациент Икс бегает по комнате и возбужденно посмеивается. А вот тут какой-то американец - ну конечно, американец! черным по белому пишет, что, мол, это таит небывалые экономические возможности...

Икс останавливается, как громом пораженный. Да это же всего-навсего одно звено цепи. Шестиугольники примыкают друг к другу, как соты в улье, в согласии с законами геометрии. Они этого еще не знают, никто еще об этом не догадался! посмеивается Икс. - А у меня все это записано и начерчено в тетрадках, они сложены в ящике, где-то в кладовке с хламом. Там еще лежали поломанные игрушки и платья покойной матери. Наверное, все это давно сожрали термиты... Ах да, там, на севере, нет термитов, стало быть, в ящике все цело.

Ясновидец стал покачиваться.

- Сидит он на постели, покачивается из стороны в сторону и с трудом вспоминает, как дальше шли формулы и как все они были связаны между собой. Но он уже отупел от пьянства и безделья, возраста и одиночества. Он стучит кулаком по научной брошюрке, словно заставляя ее сдаться, но что поделаешь, что поделаешь - вместо химических формул ему мерещится Южный Крест, Эридан, Кентавр и Гидра. Он пытается отмахнуться от всего этого, но в душе, как заноза, сидит острое, сосущее беспокойство.

И вдруг, как молния, мелькает мысль: поеду домой и отыщу эти тетради! Словно камень упал с сердца, так вдруг стало легко и свободно. Он встал, открыл окно, выпустил муху, которая все еще отчаянно билась о сетку, и освободил насекомое, беспомощно сновавшее по стене.

Склонив голову набок, ясновидец словно любовался этой картиной.

- Любопытно, - продолжал он, - что это событие можно объяснить двояко, объяснения будут совершенно различные, но оба правильные. И вы и сам Икс, неожиданно решивший вернуться на родину, сказали бы, что он хочет помешать краже своего духовного достояния. Он вдруг страшно забеспокоился за свои тетради, поняв, что они могут иметь ценность.

Бесспорно, это дело сулило немалые деньги, - обстоятельство, небезразличное для Икса, - к тому времени он был уже не молод. Но главное заключалось в том, что это его достояние: акцент тут на "я", от него никогда и никто не может избавиться. Своз дело, свое право, свое творение мы отстаиваем столь же инстинктивно и ожесточенно, как собственную жизнь.

Но с другой стороны, - развивал свою мысль ясновидец, наклонив голову в другую сторону, словно обретая тем самым нужный угол зрения, - все это были непосредственные импульсы и, я бы сказал, лишь поводы для того, чтобы совершить решающий шаг. Если же смотреть на пациента Икс в свете общего итога его жизни, дело обстоит совсем иначе.

Главным для него было не духовное достояние, а нечто более значительное и веское: его долг, от которого он когда-то уклонился, смирившись со своим поражением. Он не выполнил задачи, которая оказалась ему не под силу, выпустил ее из рук. С тех пор он жил бесплодной, призрачной, словно бы чужой жизнью. Можно было сказать, что он сбился с пути.

В таких случаях говорят "трагическая вина"; это была - и в самом деле его вина, хотя он не мог поступить иначе. И вот сейчас он возвращается сам или возвращен какой-то внутренней закономерностью на путь, с которого он сбился, ибо ему не было дано терпения и решимости пройти этот путь до конца.

Возвращается человек, физически погибший, отравленный дурманом усталости, но возмужавший. Он познал страшный и неотвратимый императив жизни, ибо чувствует, что должен умереть. Круг замкнулся, и все неизбежное свершается.

- Значит, он хотел вернуться? - минуту спустя спросил хирург.

- Да. Но прежде ему пришлось продать имущество и привести в порядок дела. И чем дольше задерживали его внешние помехи, тем острее нарастало нетерпение. С каждым днем росла его поспешность, становилась все судорожнее. Он был вне себя, охваченный манией возвращения, каждая минута терзала его. В конце концов, бросив все на произвол судьбы, он мчится домой, домой, туда, откуда он когда-то уехал...

- На пароходе? - спросил хирург.

- Не знаю. Но если бы даже он мчался со скоростью света и это казалось бы ему невыносимо медленным, он стискивал бы кулаки в неистовом нетерпении. Да, его возвращение было таким же стремительным и безудержным, как его головокружительное падение.

- Я справлялся с картой, - заметил хирург. - Он мог лететь в Европу через Флориду и Канаду. Или через порт Натал и Дакар. Но чистая случайность, что он смог нанять самолет.

- Случайность! - проворчал ясновидец. - Случайностей не бывает. Он должен был спешить. Он оставил за собой огненный след, как метеор.

- А почему он потерпел аварию?

- Потому что был уже дома. - Ясновидец поднял глаза. Дома он должен был погибнуть, поймите. Довольно и того, что он вернулся.

XVIII

Что делать, что делать, если сердце так быстро слабеет! Оно бьется все чаще и чаще, кровяное давление падает. Скоро это изношенное сердце остановится, как бы захлебнувшись, и конец. Конец пациенту Икс... А кто это поставил букетик около его постели?

- Теперь ведь есть новая вакцина против желтой лихорадки, - говорит знаменитый терапевт. - Но только откуда ее взять?.. Впрочем, он умрет от сердечной недостаточности, тут уж ничего не поделаешь.

Сестра милосердия перекрестилась.

- Этот ваш ясновидец - изрядный психопат, - продолжал старый корифей, присев на край постели. - Но чередование жажды одиночества и тревожной непоседливости он описал очень интересно. Налицо картина циклического депрессивного психоза у субъекта с неуравновешенной психикой. Это проливает свет на историю пациента Икс.

- А много ли мы о нем знаем?.. - Хирург пожал плечами.

- Все же кое-что знаем, коллега, - возразил терапевт. Его тело уже говорит о многом. Известно, например, что он долго жил в тропиках, но родился не там: ведь он болел разными тропическими болезнями, стало быть, не акклиматизировался. Зачем же, скажите пожалуйста, он полез в такие гиблые места?

- Не знаю, - проворчал хирург. - Я не ясновидец.

- Я тоже нет, но я врач, - не без колкости отозвался старик. - Учтите, он был невропат-циклотимик, человек с раздвоенной неустойчивой психикой, легко поддающийся депрессии...

- Это вам наболтал ваш вещун? - усмехнулся хирург.

- Да. Но пателлярные рефлексы говорят то же самое. Гм, что же я хотел сказать?.. Ну вот, такой циклотимик легко, вступает в конфликт со средой или со своим занятием. Бессильный превозмочь отвращение ко всему, он сжигает мосты и спасается бегством.

Будь он физически слабее, он, может, и примирился бы с неудачей. Но этот тип богатырского сложения, вы заметили?

- Конечно.

- Реакции у него должны быть чрезвычайно бурные, прямо вулканические. Мне, врачу, не следовало бы этого говорить, но для многих людей физическая слабость - нечто вроде тонких и спасительных пут: слабые люди инстинктивно притормаживают свои реакции, боясь надорваться. А этому нечего было остерегаться, и потому он отважился на прыжок... прямо в Вест-Индию, а?

- Он был моряком, - напомнил хирург.

- Это тоже свидетельствует о навязчивой идее скитания, не так ли? Как вы сами отметили, у него тело интеллигентного человека. Пациент Икс не родился бродягой и если стал матросом или авантюристом, то после какого-то тяжелого жизненного перелома. Что это был за конфликт? Каков бы он ни был, он обусловлен его конституцией.

Терапевт наклонился над сфигмометром, укрепленным на руке больного.

- Плохо дело, - вздохнул он. - Давление падает. - Уже недолго... - Он потер себе нос и жалостливо поглядел на неподвижное, слабо и прерывисто дышащее тело. - Удивительно: в колониях есть хорошие врачи, как же они допустили, чтобы его тело так изъела фрамбезия? Вероятно, врачи были очень далеко. А может быть, его пользовал негритянский колдун на Гаити или еще где-нибудь. М-да, голубчик, он жил далеко от цивилизации.

Старик громко высморкался и аккуратно сложил платок.

- Его жизнь?.. В ней нам теперь кое-что ясно.

Он раздумчиво покачал головой.

- Он пил, не мог не напиваться до бесчувствия. Представьте себе, в тамошнем климате, при такой нестерпимой жаре... Это была не жизнь, а умопомрачение и затмение чувств, непрерывный бред.

- Больше всего меня интересует, почему он вернулся, сказал хирург в приливе необычной для него общительности. Почему, собственно, он возвращался... с такой лихорадочной поспешностью? Лететь в эдакую бурю, словно нельзя было подождать... И потом желтая лихорадка... Значит, за четыре-пять дней до аварии он еще был там, в тропиках, не так ли? Значит... право, я не знаю... он должен был буквально перепрыгивать с самолета на самолет. Странно! Я все думаю, какая же необыкновенно важная была у него причина - так спешить. И - бац - он разбился в этой гонке!..

Старый врач поднял голову.

- Слушайте... он все равно был обречен. Даже если бы не разбился. Его песенка спета.

- Почему?

- Диабет, печень... а главное, сердце. Его все равно нельзя было спасти. Эх, коллега, это не пустяк - возвращаться домой. Такой далекий путь! - Старик встал. - Снимите с него сфигмометр, сестричка. Что ж, он вернулся и уже почти дома. Больше он не блуждает, теперь он на верном пути... Верно ведь, а, голубчик?

"Милый доктор, когда у вас найдется свободное время, прочтите эти странички. Скажу вам заранее: в них идет речь о человеке, который упал с неба.

У вас в больнице его называют пациентом Икс. Вы советовали мне забыть о нем, но я не послушался, и вот результат эта рукопись. Не будь он безыменным пациентом, знай вы о нем хоть что-нибудь, мне бы, наверное, и в голову не пришло размышлять об этом человеке. Но его фатальное инкогнито не давало мне покоя. Из этого вы можете заключить, насколько случайны и поверхностны причины, которые будят нашу мысль.

Я думал все это время о нем, то есть сочинял его историю, - один из тысяч рассказов, которые я никогда не опубликую. Скверная это привычка - смотреть на людей и на вещи, как на материал для рассказа. Но стоит только ступить на этот путь - и дело пропало: вы, как говорится, даете волю своей фантазии; ничто не мешает вам выдумывать что угодно, ибо сфера возможного неисчерпаема, оно таится в каждом человеке, в каждом событии, оно беспредельно и радостно волнует своими просторами. Но лучше остановись! В каком бы направлении ты ни двигался - ты поймешь, что по этому пути вымысла можно идти уверенно, если проверять правильность каждого своего шага. В этом все дело! И вот ломай себе голову, какая из возможностей наиболее возможна и правдоподобна, подкрепи ее знаниями и доводами, обуздывай свою фантазию, чтобы она не сбилась с того таинственного и верного направления, который называется художественной правдой.

Какая нелепость - высасывать правду из пальца, выдумывать характеры и события, а потом относиться к ним, как к подлинным. Выскажу вам сумасбродную метафизическую идею: самая вероятная возможность из всех была бы действительностью. Вот она, навязчивая идея всех фантастов: гоняться за действительностью в дебрях нереального. Если вы думаете, что нас удовлетворяет сочинение вымыслов, вы ошибаетесь. Наша мания еще чудовищнее: мы пытаемся создавать самую действительность.

Короче говоря: трое суток (включая сон и сновидения) меня мучила история одной жизни, которую я сам бессовестно выдумал - от начала до конца. Я не написал бы этого рассказа для читателей, как не написал многих других. Но чтобы избавиться от мыслей о нем... Кроме того, вы в какой-то мере создали моего героя из бинтов и ваты, и потому возвращаю его вам. Не говорю уже о том, что вы посоветовали мне пускать мыльные пузыри. Этот пузырь мог бы быть очень ярким. Но, сдается, нынче слишком суровое время для того, чтобы завороженным взглядом созерцать яркие, изменчивые краски жизни..."

Хирург скептически прикинул, сколько страниц в рукописи. В этот момент отворилась дверь, и сестра молча кивнула головой, видимо в сторону палаты номер шесть. Хирург отбросил рукопись и выскочил. Ага, значит конец...

Он слегка нахмурился, увидев, что на постель пациента Икс присел молодой длинноволосый врач (эти терапевты скоро мне тут на голову сядут!) и щупает пульс у неподвижного тела. Миловидная сестра (тоже не из нашего отделения), видимо новенькая, не сводит глаз с пышной шевелюры ассистента...

Хирург хотел сказать что-то не слишком любезное, но ассистент, который еще не видел его, поднял голову:

- Пульс не прощупывается. Поставьте здесь ширму, сестра.

РАССКАЗ ПИСАТЕЛЯ

XIX

Вспомним прежде всего происшествие, которое дает нам повод вернуться к ряду предыдущих событий. Чтобы реконструировать эту историю, волей-неволей приходится начать с конца.

Жарким ветреным днем разбился самолет. Пилот сгорел заживо, пассажир смертельно ранен и не приходит в сознание. Невольно представляешь себе, как окрестные жители сбегаются к горящим обломкам.

Они возбуждены, как всякие очевидцы катастрофы, они замирают от ужаса и наперебой советуют, что предпринять, но никто не отваживается поднять бесчувственное тело, всех парализовали страх и физическое отвращение. Потом прибегают полицейские и в обшей сумятице возникает какое-то подобие порядка. Полицейские кричат на людей, одному велят сделать то, другому другое. Любопытно, что люди внешне неохотно, но с внутренним облегчением послушно выполняют эти распоряжения. Они бегут за пожарными, за доктором, вызывают машину скорой помощи. Тем временем полицейские записывают свидетелей, а собравшиеся почтительно молчат и переминаются с ноги на ногу, - ведь они присутствуют при официальной процедуре. Мне никогда не доводилось быть очевидцем такой катастрофы, но я захвачен ею, я тоже один из зрителей, я тоже со всех ног, запыхавшись, бегу по меже, торопясь поглядеть, что случилось, но стараюсь не затоптать посевы (ведь я сельский житель). Я тоже ужасаюсь и даю советы, высказываю мнение, что летчик, наверно, не выключил мотора и надо, мол, было гасить песком... Все эти подробности я выдумал совсем бескорыстно и зря, потому что они не нужны мне ни для этого, ни для какого-либо другого сюжета, и я даже не смогу похвалиться знакомым, что был свидетелем крупной катастрофы. У вас, доктор, нет ни капли фантазии. Вы сказали только "бедняга", и этим вопрос был для вас исчерпан (помимо вашей чисто врачебной функции).

Какая простая и правильная реакция! А я хватаюсь за страшные и мучительные подробности, расписываю их самому себе. Мне часто бывает стыдно, когда я вижу, как люди просто и по-человечески реагируют на разные жизненные события, которые для меня - лишь повод дать волю своей сумасбродной фантазии.

Не знаю, что это у меня такое: непоседливая игривость или, наоборот, своеобразная и упрямая дотошность... Но, возвращаясь к нашему случаю, скажу, что я разукрасил это смертельное падение столькими гнетущими и невероятными подробностями, что теперь в стыде и раскаянии готов отказаться от всех внешних деталей и изобразить аварию самолета, как падение архангела с перебитыми крыльями.

Для вас все это проще, - вы скажете: "Бедняга", и словно осените крестным знамением место происшествия.

Мой рассказ, возможно, кажется вам несколько сбивчивым. Фантазия сама по себе, по-видимому, аморальна и жестока, как ребенок: она увлекается ужасным и смешным. Как часто вел я своих вымышленных героев путями страданий и унижений лишь для того, чтобы острее жалеть их. Таковы мы, создатели вымысла: чтобы прославить своего героя или воздать ему должное, мы прежде обрекаем его на тяжелый удел, возлагаем на его плечи безмерное бремя страданий и борьбы. Но разве не в этом смысл жизни? Если человек хочет доказать, что прожил жизнь не зря, он покачает головой и скажет: "Да, много мне довелось пережить!" Так вот, доктор, давайте разделим обязанности: вы будете из любви к человеку и по призванию врачевать его недуги и исправлять физические недостатки. А я из любви к человеку и тоже по призванию буду награждать его лишениями и конфликтами и вкладывать персты в его раны, хоть у меня и нет целительного бальзама. Вы погладите шов, который отлично сросся, а я с трепетом измерю глубину раны, но в конце концов, может быть, окажется, что и я. умеряю страдания, рассказывая, как они мучительны.

Итак, я стараюсь оправдать литературу за ее пристрастие к трагедии и к насмешке. Ведь и то и другое - это окольные пути, изобретенные фантазией для того, чтобы своими средствами, своими нереальными путями создавать иллюзию реальности. Действительность сама по себе не трагична и не смешна; она слишком серьезна и бесконечна, чтобы быть смешной или трагичной. Сочувствие и смех - это только наш отклик на события, происходящие вне нас. Вызовите любым способом в читателе такой отклик - и вы создадите у него впечатление, что вне нас произошло нечто подлинное; вымысел выглядит тем подлиннее, чем сильнее искусственно созданный им эмоциональный резонанс. Господи боже, каких только трюков и фокусов не изобретаем мы, творцы вымысла, для того чтобы покрепче встряхнуть очерствевшую читательскую душу!

Милый доктор, в вашей жизни серьезного и добросовестного врача остается не много места для сочувствия и смеха. Вы не будете с содроганием глядеть на человека, обливающегося кровью, вы сотрете кровь и окажете необходимую помощь. Вы не станете потешаться над смешным видом человека, облитого соусом, а наоборот, посоветуете ему вытереться; в результате смолкнет хохот окружающих и инцидент будет исчерпан. Ну, а мы, писатели, придумываем происшествия, которых .вы не можете отменить, в которые не можете практически вмешаться. Они непоправимы и неизменны, как история. Поэтому отбросьте книгу или отдайтесь во власть чувств, которыми она проникнута, и ищите за ними действительность, отвечающую этим чувствам.

А вот вам профессиональный вывод из сказанного: вступив на путь вымысла, я избираю события незаурядные, потрясающие. Я оцениваю фантазию, как мясник тушу: сенсация должна быть тучной, упитанной. Вот, например, авария самолета и гибель человека,- ужас и сумятица, мимо которых нельзя пройти равнодушно. Боже, какой безнадежный хаос! Что делать с этими поломанными крыльями и упорами, как собрать и скрепить их, чтобы самолет взлетел хоть еще раз, подобно бумажному змею на веревке, конец которой у меня в руке? На все это можно только глядеть, затаив дыхание от страха, или вздохнуть и сказать, серьезно и сочувственно, как сказал один порядочный человек: "Бедняга!"

XX

О фантазии говорят, что она блуждает. Может быть,(иной раз это и так (только не в художественной литературе), но гораздо чаще фантазия бежит, чуткая и внимательная, словно охотничий пес, вынюхивая свежий след. Она сопит от усердия, рвется с поводка и тянет нас то туда, то сюда. Вы охотник и знаете, что собака, идущая по следу, как бы ни был извилист ее путь, не блуждает, а держится его упорно и настойчиво. Должен вам сказать, что правильно натренированная фантазия не имеет ничего общего с неопределенным мечтательством. Она работает и притом весьма ревностно и целеустремленно. Правда, иной раз ей приходится остановиться или бежать зигзагами, но лишь затем, чтобы убедиться, что это не то направление, которое ей нужно. Куда ты спешишь, неугомонная собачка, за чем гонишься, где твоя цель?

Цель? Какая цель? Я бегу за кем-то живым и еще не знаю, где его настигну.

Поверьте мне, писать роман - занятие, больше похожее на охоту, чем, например, на постройку храма по готовым чертежам. До самого последнего момента нас подстерегают сюрпризы - мы попадаем в самые неожиданные места, но лишь потому, что в упоении неуклонно идем по горячему следу. Преследуя белого оленя, мы почти случайно, мимоходом, открываем новые страны. Творчество - это приключение; и больше я не стану расхваливать это занятие,- довольно! Заблудиться невозможно, пока мы точно придерживаемся следа. Куда бы мы по нему ни шли, хоть на Стеклянную гору или за огненным хвостом метеора, направление избрано правильное, и, слава богу, мы не сбились с пути. Стоит ли говорить здесь о том, как худо писателю, если он собьется с пути; умолчим о недостойных и беспомощных попытках двигаться дальше, о бесславном возвращении, когда фантазия, как усталый и пристыженный пес, плетется за нами следом, вместо того чтобы бежать впереди...

Говоря по существу: к черту фантазию, она не нужна, она не помогает нам заглянуть дальше кончика собственного носа, если бока ее не вздрагивают, как у ретивого охотничьего пса. Пусть лучше она ляжет у ваших ног, если не чует еще незримого пути и не рвется, высунув язык, бежать по следу до самого конца. То, что называют талантом, это в большинстве случаев увлечение или одержимость, стремление .преследовать что-то живое, гнаться за зверем, затерявшимся в просторах мира. Мир, дорогой мой, велик, его не объять нашим опытом, он состоит из горсточки фактов и космоса возможностей.

Все, чего мы не знаем, - это возможность, а каждый отдельный факт - лишь звено в цепочке предшествующих и будущих возможностей. Ничего не поделаешь; если мы идем по следам человека, нужно пуститься в этот мир домысла, нужно вынюхивать все возможные шаги героя, прошлые и будущие, надо преследовать его своей фантазией, чтобы он предстал перед нами во всей своей пока еще не выявленной реальности. Совершенно неважно, взят он из жизни или целиком вымышлен. Он может быть Ариелем или коробейником, оба сотканы из чистого и бесконечного материала возможности, в которой содержится все, в том числе и подлинно сущее. То, что называется былью или героем, взятым из жизни, для нас лишь одна из тысяч возможностей, да еще, быть может, не самая закономерная и значительная. Всякая быль - это лишь наугад раскрытая страница или наугад прочтенное слово в сибиллиной Книге мудрости; мы же хотим знать больше.

Я пытаюсь объяснить вам, что, руководясь фантазией, мы переступаем рубеж бесконечности, выходим в мир, не ограниченный нашим опытом, лежащий за пределами познания, содержащий неизмеримо больше того, что нам известно. И скажу вам, что мы ни за что не отважились бы вступить в эти беспредельные края, если бы не ворвались туда совсем случайно и внезапно, в стремительной погоне за чем-то, ускользавшим от нас. Если бы бес-искуситель шептал нам: "Ну-ка, придумай что-нибудь несуществующее", мы бы смутились и отказались от столь пустого и бессмысленного занятия. Нам было бы страшно пуститься без цели в неизвестном направлении по этому Mare tenebrarum 1. Зададимся же вопросом: какой смысл человеку, который не хочет, чтобы его считали безумцем или обманщиком, выдумывать что-то несуществующее? Есть только один ответ, к счастью, ясный и несомненный: оставьте его в покое - он не может иначе. Он поступает так не по своей воле, его тянет, как на аркане, он гонится за чем-то, и его извилистый путь это путь необходимости. А что такое необходимость, спросите не его, а бога.

Почему, спрашивается, мое внимание так занимает человек, упавший с неба? Почему именно он, а не Ариель или Гекуба? Что мне Гекуба! Но ведь может случиться и так, что на некоторое время для меня не будет ничего более важного в мире, чем Гекуба, что я стану единоборствовать с ней, пока она не благословит меня, как ангел Иакова. И милостью судьбы мне будет суждено найти в своей душе жизнь и страдания старой, опухшей от слез женщины. А впрочем, бог с ней, с Гекубой! Быть может, я лишь по легкомыслию не уделяю ей должного внимания, но, как я уже сказал, сейчас меня занимает человек, который не долетел до своей цели.

И виноваты в этом, по-моему, вы; вы сказали со своей обычной деловитостью: "А какого черта он летел в такую бурю?" Да, вот именно, какого черта? Черт побери, какого черта? Тысяча чертей, какого черта он летел в такую бурю? Какая неотложная, неотвратимая причина заставила его предпринять этот безрассудный полет? Тут есть чему удивиться и о чем поразмыслить. Да, человек может случайно погибнуть при катастрофе. Но если он летит всему наперекор, это уже не случайность. Ясно, что по каким-то причинам он должен был лететь. Вот тут, над этими

1 Море мрака (лат.).

обломками, похожими на груду поломанных игрушек, завершилось крупное событие, в котором слились случайность и необходимость. Необходимость и случайность - две опоры треножника, на котором восседает Пифия. Третья опора - это тайна.

Вы показали мне этого человека без лица и без имени - человека без сознания. Сознание - последний паспорт жизни; у кого его нет, тот поистине Неизвестный в самом строгом и мрачном смысле этого слова. Когда вы стояли над постелью пациента Икс, не мучила ли вас мысль, что мы обязаны установить его личность, что. это наш нравственный долг перед ним? Мучила, я видел это по вашим глазам!

"Хоть бы узнать, кто он такой и куда спешил, тогда можно было бы сообщить его близким, что он здесь, и этим выполнить долг гуманности". Я не так гуманен, как вы, я не думал о его делах, меня обуял азарт следопыта. И теперь меня не удержит никто и ничто.

Счастливо оставаться, а я отправляюсь по следу!

Но поскольку он Неизвестный, я выдумаю его, начну искать его в его возможностях. Вы спрашиваете, какое мне до него дело? Если бы я это знал! Знаю только одно - сейчас я одержим мыслью о нем.

XXI

Я сказал "азарт следопыта" и убеждаюсь, что это верно. Возник этот азарт чисто случайно и благодаря такому пустяковому обстоятельству, что просто стыдно сознаться. Когда пострадавшего привезли к вам, вы сказали, что его документы, видимо, сгорели, а в карманах нашлась лишь пригоршня монет: французских, английских, американских и голландских.

Меня поразила такая коллекция. Правда, можно было предположить, что человек побывал во всех этих странах и потому в его карманах осталась неизрасходованная мелочь. Но сам я, путешествуя, всегда стараюсь на границе избавиться от мелких монет страны, которую покидаю: во-первых, потому что их уже больше не обменяешь, во-вторых, для того, чтобы они не путались с другими. Мне пришло в голову, что для нашего Икса все это, видимо, была привычная мелочь и он жил в странах, где она постоянно в ходу.

Ага, сказал я себе, Антильские острова, - ПуэртоРико, Мартиника, Барбадос и Кюрасао - таковы американские, британские, голландские и французские колонии с валютой метрополий.