Диалоги. Практика латинского языка

Скопа. Этот из мяса дикой козы (серны), тот, думаю, – из кабаньего.

Крито. Я бы предпочел самые пряности, чем мясо.

Симонид. Именно так, даже вещи горькие приправа делает сладчайшими.

Крито. Есть какая-нибудь приправа для всей жизни?

Демокрит. Справедливость души.

Крито. Я назову нечто другое, более значительное и высокое.

Демокрит. Что же это такое по сравнению с моим [определением]?

Крито. Милосердие, которое включает справедливость души, служит самой подходящей и самой приятной приправой и для всех дел, тяжелых, легких, средних.

Скопа. Налей белого испанского вина в высокий бокал с ручкой во всю его высоту и обнеси сотрапезников.

Демокрит. Что ты готовишься сделать? В конце обеда даешь нам крепкое и превосходное вино? После этого надо пить более разбавленное, если мы хотим позаботиться о здоровье.

Симонид. Мне кажется, ты верно советуешь. Ведь надлежит, чтобы холодные вина были самыми последними на пиру, они своей тяжестью пищу доводят до нижней части желудка и удерживают пары, нападающие на голову.

Скопа. Унеси это, удали круглые и четырехугольные столики, дай десерт (secunda mensa); ведь никто никуда, по крайней мере, не протянул руку.

Крито. Я в начале [пира] настолько алчно поглощал пищу, что теперь потерял аппетит.

Демокрит. Также и я стремлюсь не аппетитом, а страстью к первой трапезе, затем насыщаюсь.

Полемон. Не знаю, что я ел из рыбы, этот вкус меня совершенно оттолкнул.

Симонид. Разве при таком великолепии десерта и деликатесов остается страсть к иным лакомствам? Груши, яблоки, разнообразный сыр, но моему вкусу соответствует сыр из кобыльего молока.

Крито. Не думаю, что тот из кобыльего молока, но фригийский, из молока ослицы, он привезен, по крайней мере, из Сицилии в форме столбика и квадрата; когда его разбивают, он раскалывается на пластинки или [как бы] лубяные дощечки для письма.

Демокрит. Этот сыр, хотя и британский, пористый. Он не будет вам, на мой взгляд, приятен.

Крито. Но и не этот пористый – голландский. (А) этот пармский очень плотный и, кажется, достаточно свежий. А тот пенаффеллиус [испанский] легко поспорит с пармским.

Демокрит. Это не пармский, а из Пьяченцы.

Крито. Пусть, если угодно. В Германии повсюду приятен сыр старый, рыхлый, толченый и червивый.

Симонид. Кто ест такой сыр – жаждет, и ест – чтобы пить.

Скопа. Пекарь-кондитер слишком задерживается; почему не приносит испеченных в глиняной посуде пирогов (stribilitas [253] и artolagana [254]), и сладостей [изготовленных] в маленькой сковороде с введением кипящего масла, с налитым сверху медом?

Крито. Дай мне крупных фиников отведать, чтобы поддержать себя, возможно, этой ночью я не буду есть ничего другого.

Скопа. Возьми в таком случае всю эту ветку. Хочешь [что-то] из гранатов?

Полемон. Эй, мальчик, убери от нас этот дикий финик. Дай то, что для еды.

Скопа. Убеждаю вас пить. Вы знаете мнение Аристотеля: легкий десерт изобретен, чтобы он нас приглашал к питию, чтобы пища не переваривалась в сухости.

Крито. Стало быть, надлежит, чтобы изобретатель был или моряком, или рыбой, которые до такой степени боялись сухости.

Скопа. Принеси то, что обычно называется печатью желудка. После чего нет ничего ни для еды, ни для питья: солдатский пайковый хлеб, сладкое яблоко, кориандр, покрытый тростниковым сахаром; это надо пожевать, не есть, а сухой остаток изжеванного выплюнуть. Собери куски и остатки в корзину. Принеси душистую воду, розовое масло с цветами яблони-целительницы.

Полемон. Воздадим Христу благодарности.

Мальчик. «Воздаем благодарности тебе, Отец, Который так много сотворил для пользы человека; будь благосклонен к тому, что по Твоей милости мы пришли к этому пиру Твоего блаженства».

Полемон. Воздадим теперь благодарности хозяину.

Крито. Давай ты.

Полемон. Это сделает Демокрит, который силен в этих делах.

Демокрит. Я не мог бы воздать тебе благодарности по заслугам. Ибо ты видишь, в этом государстве все Вакхом приведено в беспорядок. Но произнесу слова, каковые Диоген сказал Дионисию, ибо запомнил их: «При ускользающей памяти и заплетающемся языке при таком возлиянии ты будешь иметь прощение» [255].

Скопа. Говори все, что будет угодно, это спишется на вино.

Демокрит. Ты утомил, Скопа, себя самого, жену, слуг, служанок, соседей, поваров, пекарей, чтобы нас изнурить больше едой и питьем. Сократ, придя на многолюдный рынок, мудро воскликнул: «О бессмертные боги. Сколь во многом я не нуждаюсь!» [256] Ты, напротив, мог бы сказать: «Все это, каждая часть из этого, есть то, в чем я нуждаюсь». Природе нравится скромное, и она поддерживается и укрепляется им. А столь многое, столь разнообразное подавляет природу. Плиний заслуженно [пишет], что разнообразие пищи пагубно для человека, [еще] пагубнее разнообразие услад [257]. Мы возвращаем отсюда домой [столь] отягощенные тела, возвращаем души, обремененные и угнетенные едой и питьем, что не можем заниматься никаким человеческим занятием. Так что посуди, должны ли мы благодарить тебя? [258]

Скопа. Не это ли благодарность от вас? Так вы отплатили за столь прекрасный обед?

Полемон. Действительно так. Ведь в чем большее благодеяние, нежели в том, чтобы ты стал мудрее? Ты нас домой возвращаешь поистине животными, мы хотим в доме твоем оставить тебя человеком, чтобы умел ты заботиться о своем и чужом здоровье и жить по потребностям природы, а не согласно развращенным глупостью взглядам. Будь здоров и будь благоразумен.

XVIII. Опьянение

Азотус, Триконгиус, Абстемиус, Главция [259]

Азотус. Что ты говоришь, Триконгий? Нас Брабантус принял вчера так хорошо!

Триконгиус. Пусть будет ему плохо. Я всю ночь не мог успокоиться. Меня, извините за выражение, рвало. Я после извивался по всей постели, то на середине ее, то на краю, казалось, что извергну глотку и желудок. Теперь из-за головной боли ни глаза, ни уши у меня ничего не воспринимают, кажется, что тяжелый свинцовый лист лег мне на лоб и глаза.

Абстемиус. Крепко стяни лоб и виски повязкой и покажешься царем.

Триконгиус. Или сам ты скорее Вакхом, от которого обычай увенчиваться диадемой распространяется на царей [260].

Азотус. Возвращайся домой и проспись от опьянения (хмеля).

Триконгиус. Прямо-таки домой? Ничего так я не избегаю и не отвергаю, как дом и крикливую жену. Если бы она меня теперь увидела, то ее гомилии были бы длиннее, чем у Хризостома [261].

Абстемиус. И это ты называешь изрядно угоститься?

Главция. Так и есть. Ведь [оба – Триконгиус и Азотус] хорошо (пробе) промыли горло и глотку.

Абстемиус. А руки?

Главция. Ни разу.

Азотус. Напротив, [промыли] вином и молоком, пока в чаши друг друга мы совали руки.

Главция. Что может быть сказано приличнее? Именно [совали] пальцы, клейкие от жирной мясной подливки.

Абстемиус. Молчи ради Бога! Кто может слушать без рвоты вещь столь непристойную, тем менее видеть [ее] или пробовать того самого вина или молока?

Азотус. Да хранит Бог! Неужели ты, Абстемий, до такой степени нежен, что не можешь ушами терпеливо переносить это? Что бы ты сделал со вкусовыми ощущениями, как у нас? Но послушай ты, Триконгиус, сладчайший собутыльник, пошлем какого-нибудь мальчика, который принесет нам в этой глиняной фиале того же вина; нет никакого более надежного средства от этого зелья (veneno).

Триконгиус. Достоверно ли оно?

Азотус. Почему бы ему не быть таким? Помнишь стихи, которые поет Колакс (льстец): «Для исцеления от укусов ночной собаки возьми из волос той же собаки».

Главция. Расскажи, пожалуйста, о пире.

Абстемиус. Не рассказывай, если не хочешь, чтобы меня вырвало всем, что у меня в желудке, с самими внутренностями.

Главция. В таком случае расскажи немного.

Азотус. Расскажу подобающим образом, чтобы не было никак извинений.

Главция. Начинай, прошу, слушай внимательно, Абстемий.

Азотус. О мой Главция, прежде всего узнай от меня, что нет никого из рода людей, кто может сравниться с приятным и щедрым устроителем пира. Некоторые хвастаются ученостью в разных вещах, то есть чистым вздором, другие восхваляют опыт и благоразумие, накопленные практикой. К чему это? Есть те, кто имеют богатства, но не осмеливаются расходовать, жалкие! Что помогает их сохранить? (А этот) радушный устроитель пира всюду помогает, всюду приятен, даже только видом своим он развеселит и удалит печаль души, если есть в ней какое несчастье, или воспоминанием о пире, или надеждой, а также ожиданием; все другое, что зовется благами души и [чего] я не вижу, ничтожно и бесплодно.

Абстемиус. Прошу тебя, Азоте, [скажи], кто автор столь доброго мнения?

Азотус. Я и все мне подобные, то есть большинство из Галлии, Бельгии, от рек Сены до Рейна. Только с нами расходятся некоторые людишки, конечно, жалкие и крайне скупые, которые, завидуя у Абстемия его имени [262], хотят называться благоразумными; либо некоторые напичканные неким высоким представлением о мудрости, то есть пустом звании; да мы (то есть большая и главнейшая часть людей), смеемся над ними.

Абстемиус. Что я слышу?

Главция. В этом он не ошибается, если и пьян. Ведь нигде ученость не ценится меньше, чем в Бельгии; мужа выдающейся учености они считают не иначе, чем того, кто шьет и ткет.

Абстемиус. Однако учатся здесь многие и небезуспешны.

Главция. Родители приводят маленьких детей в школы, словно на работу, что поможет им впоследствии прокормить себя. Даже сами ученики, невероятно сказать, сколь мало ценят своих наставников, удостаивают сколь малого почета и до такой степени скудного вознаграждения, что доктора, выдающиеся и высшего звания, едва ли могут себя содержать.

Азотус. Это чуждо завязавшейся беседе, вернемся к пиру [263]. Я предпочел бы слушать об этом; и оставим уже, наконец, эти ученые разговоры, которые действительно бесплодны. Не знаю, как вы, итальянцы, цените ученость, мне во всяком случае кажется, что эта вещь не только очень бесполезная, но даже вредная.

Абстемиус. То же самое, что и тебе, кажется быку и свинье, и нам казалось бы, если бы у нас было не больше ума, чем у тебя.

Азотус. Конца не будет. Итак, слушай же. Прежде всего, мы возлегли, строгие и серьезные, трапеза священна, повсюду молчание и покой. Мы начали доставать каждый свой ножичек, делали вид не приглашенных, но поступающих неохотно, и притом делали это, так сказать, вынужденно; на самом деле, делали очень вяло. Ибо еще не разгорячились души свободным жаром. Каждый прилаживает свою салфетку к плечу, некоторые также к груди, другие протягивают салфетку на колени. Берет хлеб, осматривает, переворачивает, если было [на нем] что-то от угля и пепла, очищает, и это все [делает] спокойный и медлительный. Некоторые начали обед с питья. Другие, прежде чем выпить, взяли немного винегрета и соленой говядины для возбуждения спящего вкуса и подстегивания вялости. Первым был кубок с пивом, чтобы холодный камень был подложен под жар вина. Священная жидкость была принесена сначала в узких и маленьких бокалах, которые больше разжигали жажду, нежели ограничивали ее. Хозяин – человек приветливый, никого лучше его и даже равного ему не было во всем этом регионе, во всяком случае, на мой взгляд (будь это сказано без какой-либо несправедливости); он приказывает принести самые вместительные бокалы. И стали обильно пить по греческому обычаю, как говорил там какой-то филогрек, который некогда учился в Лувене. Тогда мы начали разговаривать, затем возбуждаться, повсюду веселость и широко разносится смех. О, трапезы и ночи богов! Выпили за здравие друг друга и делали это с большой подобающей доброжелательностью; нельзя было собутыльника обмануть особенно в такое время.

Абстемиус. Справедливо, когда говорится не о чаше вина, а о чувстве и уме, главных вещах в человеке. Но чтобы об этом деле, столь приятном и радостном, ты и я поговорили, сначала тебя следует спросить: ты не пьян?

Азотус. Нет, конечно, и это легко узнать из строя моей речи, ведь если бы я был [таковым], подумай, мог бы я до такой степени складно сообщать это.

Абстемиус. Правильно. Кроме того, согласно стишку мима, я спорил бы с отсутствующим. Прежде всего, почему вы не строите в этой области какой-нибудь храм, посвященный Вакху, творцу этой небесной влаги?

Азотус. Это ваше [дело, тех], кто имеет в Риме храм в честь Сергия и Вакха [264]. Нам достаточно совершать ему всюду жертвоприношения [священные обряды]. И, возможно, мы возвели бы храм, если было бы известно, кто был тем творцом [небесной влаги]. Ведь я слышал, что об этом деле велся спор между некоторыми учеными. Есть те, кто считает, что первым был Ной, кто пил вино и был пьян [265].

Абстемиус. Оставим это. Скажи-ка, какое вино пили?

Азотус. Что для нас важно, какое вино или из какой страны? Пусть вино имеет только название и цвет, этого нам достаточно. Те наслаждения пусть ищет галл или итальянец.

Абстемиус. Какое может быть наслаждение, когда ты не испытываешь вкус того, что вливаешь в тело?

Триконгиус. Возможно, некоторые что-то испытывают вначале благодаря чистому вкусовому ощущению, но потом [в скором времени] – искаженному (испорченному): из-за такого изобилия жидкости они теряют всякий вкус.

Абстемиус. Так вот с уничтожением [теперь] жажды не остается никакого наслаждения, ведь оно все состоит в удовлетворении естественных желаний. Так что пить без жажды или есть без голода есть своего рода мучение.

Триконгиус. Ты считаешь, Абстемий, что мы напиваемся для наслаждения или что больше – для веселья?

Абстемиус. [Напиваясь так], вы потому гораздо хуже животных, которые побуждаются естественными страстями, вас же туда не ведет разум и не влечет природа.

Триконгиус. Нас ведет туда застольное общество, и, несведущие, мы мало-помалу напиваемся допьяна.

Абстемиус. Сколько [существует] вас, напившихся допьяна, сколько других вы видели пьяными?

Триконгиус. Каждый день очень многих.

Абстемиус. Не достаточно ли поэтому столь многих наглядных доводов для того, чтобы избежать такого отвратительного дела? Ведь животное даже при одном опыте стало бы осторожнее.

Главция. А знаешь, насколько нежно любят их [напившихся] сами их товарищи [собутыльники], благодаря которым они превращаются из людей в животных? Пока пьянствуют, отдали бы им душу, (а) ушедши оттуда, едва их узнают, и жизнь и душу каждого из них не захотят выкупить за сестерций.

Абстемиус. Из каких бокалов вы поглощали вино и каким образом?

Азотус. Сначала были принесены стеклянные, немного спустя, из-за опасности их разбить, были выданы серебряные. В вино мы набросали трав, так как этому способствовало время года. Немного спустя – мясную подливку, молоко, животное масло, слизистый густой сок.

Абстемиус. О гадость, непереносимая даже животными!

Триконгиус. Насколько трагически ты бы воскликнул, если бы узнал, что одни в бокалы других суют руки, бросают скорлупу яиц, кожицу плодов и орехов, косточки олив и слив!

Абстемиус. Воздержись от рассказов об этом, если не хочешь, чтобы я спасся бегством в какие-нибудь леса.

Триконгиус. Слушай меня внимательно, Главция. Некоторые из них, совершая путь, приносят рог охотника, полный, как и должно, пыли, соломинок, пуха и другой грязи, (и) из этого мы пьем.

Главция. Что?

Триконгиус. Что же? Вино.

Главция. О нет, разум.

Триконгиус. Так и есть. Пропив разум, мы пользовались вместо чаш горшками не очень чистыми, взятыми c припостельной скамейки [266].

Абстемиус. Каково было завершение пира, как бы драмы?

Азотус. Полы утопали в вине. Мы все упились, прежде всего хозяин, человек крепкий, героически свалился два или три раза под стол.