Диалоги. Практика латинского языка

Апиций. Совершенно ничего, и я не хотел бы быть таким. Но к делу; и не [говорить], кроме дела, больше, чем нужно. Не достаточно ли этих приказаний и, сверх того, внушенных и вбитых?

Аблигурин. Вам, надо думать, никогда не достаточно.

Апиций. Дай мне мои брюки, хочется выйти наружу, вернусь тут же. Принеси маслодельный пресс, украшение нашего ремесла: он моя молния и трезубец.

Пистилларий. Эй, Аблигурин, поставь кувшины для воды на стол для сосудов, а этот годный для питья кувшин тщательно вымой в тазу и протри.

Аблигурин. Разве также и ты здесь управляешь? Одного полководца достаточно для одного лагеря, неужели не будет достаточно для одной кухни. Сделай сам, ты более точный исполнитель работы, чем сам магистр кухни, назову тебя здесь не пестиком [220], а острым стрекалом.

Пистилларий. Скорее назови меня Оноцентрон [221]. Итак, разруби эту телятину на доске для рубки мяса. Размельчи немного сыра, чтобы посыпать на эти кости.

Аблигурин. Как, рукой?

Пистилларий. Нет, но теркой (tyrocnesti). Влей сюда несколько капель масла из бутылки.

Аблигурин. Имеешь в виду этот сосуд для масла?

Пистилларий. Поставь сюда ступу.

Аблигурин. Которую из них?

Пистилларий. Ту медную, с пестиком из того же металла.

Аблигурин. Для чего?

Пистилларий. Для растирания этой петрушки.

Аблигурин. Лучше это делать в мраморной ступке деревянным пестиком.

Пистилларий. Напой, пожалуйста, как обычно.

Аблигурин.

«Я не хочу быть Цезарем, гулять по Британии, терпеть скифские зимы». (Флор.)

«…Чтобы придать остроты рабочих (fabrorum) полднику – свекле,

О, сколько перцу с вином повар потребует твой!» [222]

Пистилларий. Фабиев (fabiorum) или мастеров (fabrorum)?

Аблигурин. Спроси у кривоногого магистра школы и про ремесленников, и про Фабиев, получишь сильный удар кулаком в глаз или в щеку.

Пистилларий. Что он за человек?

Аблигурин. Муж деятельный и смелый и скорый на руку, медлительность языка вознаграждает быстротой рук.

Пистилларий. Принеси небольшой сосуд с хлебным квасом. У меня нарушения во вкусовых ощущениях, сухость в горле, глотке.

Аблигурин.

«Тут же тяжелый висел и канфар на ручке потертой» [223].

«Если у предков обед обычно кончался латуком,

То почему же, скажи, мы начинаем с него?» [224]

«…Дочка пиценской свиньи, колбасой луканской зовусь:

Вкусной приправой для каш я белоснежных служу» [225].

Апиций. Где ты так научился декламировать эпические стихи?

Аблигурин. Недавно я служил в Калабрии у школьного магистра, бывшего неким рифмоплетом (poetastеr); он часто не давал мне другого обеда, кроме ста песенок стихов, в которых, как он говорил, присутствует чудесный вкус. Я же предпочитал немного хлеба и сыра; в доме было достаточно воды, и нам позволено было пить из колодца вволю, потому я, когда голодный решался полежать, те стихи про пиры пережевывал и переваривал.

И не видно было мне другого средства для изгнания того голода (bulimiam), как самому усердно заняться кулинарией.

Апиций. Какие службы ты исполнял у него?

Аблигурин. Как Цезарь для государства, я был для него всем. Был ему советником, раз он ничего никогда не делал без совета, [даже] в секретных делах, так как он не имел никакого секрета даже в бане; я лил ему воду при мытье рук, которые он никогда [сам] не мыл. Я оберегал его сокровище.

Апиций. Какое сокровище?

Аблигурин. Несколько страниц дрянных песен, которые съедала моль и грызли грубые мыши.

Апиций. Напротив, мыши ученые, [раз] вонзали зубы в плохие стихи.

XVI. Обеденный зал (триклиний)

Аристипп, Лурко [226]

Аристипп. Что ты так поздно встаешь и еще сонный?

Лурко. Странно, я весь этот день бодрый, тем более что вчера мы ели и пили.

Аристипп. О нет, поедал, поглощал, наедался до отвала, нагружал себя кушаньями и вином, ясное дело, ты. А где ты, действительно, наполнял до краев фелюгу (celocem)? [227]

Лурко. На пиру (in convivium) у Скопы [228].

Аристипп. Но почему ты называешь пир латинском словом convivium, а не скорее по обычаю греков συμπόσιομ?

Лурко. Глоток побуждал глоток (Bucca buccam impellebat), окрошки (intriture) и приправы возбуждали праздный желудок и не позволяли утомляться сильному желанию.

Аристипп. Расскажи, пожалуйста, все по порядку, чтобы, даже только слушая (тебя), мне казалось, что я присутствую и почти бражничаю с вами, как тот, кто в испанском трактире съедает два больших [куска] хлеба под запах жареной куропатки, каковым запахом он пользовался на закуску.

Лурко. Кто рассказал бы все? Это будет более трудным делом, чем и купить, и приготовить, и, что все превышает, съесть.

Аристипп. Посидим в ивняке на берегу этой речушки! Когда мы свободны от дел, сойдемся в разговоре о других вещах и об этом самом, трава нам будет вместо подушки, обопремся об этот вяз.

Лурко. На траве? Разве не вредна влажность?

Аристипп. Ты что? С ума сходишь? Влажность в начале Каникулы [229]?

Лурко. Я прежде отказывался [рассказывать], но теперь душа у меня испытывает непреодолимое желание рассказать тебе больше, чем ты просишь. Ты только о пире спрашивал, узнаешь также и о хозяине, и о триклинии. Просишь, чтобы я рассказывал, я сделаю так, что ты скоро попросишь, заставишь, прикажешь немного помолчать, как араба, пение которого в сопровождении флейты покупают за обол, молчание – за три обола.

Аристипп. Но [говори] сколько захочется, ты не надоешь, поскольку мы сядем в тенистом месте и пение щегла или поможет твоей речи, или удержит ее (умерит) в гармонии (созвучие, согласие), как раб-флейтист речь Гракха [230].

Лурко. Что это за история?

Аристипп. После того как ты кончишь рассказ, ты услышишь о Гракхах и о graculis и о graеculis [231].

Лурко. Как-то я и Фрасибул, имея немного свободного времени, как обычно, прогуливались, пересекая центральную площадь. К нам присоединился Скопа. После первых приветствий и дружелюбного общения он начал пылко настаивать на том, чтобы мы на следующий день (который был вчерашним) были у него. Мы сначала извинялись, каждый по-своему. Я же [ссылался] на серьезное поручительство у очень раздражительного претора. Но Скопа, охотно хвастаясь своим богатством, начал хорошо продуманную речь, словно его жизнь была под вопросом. Что тут много говорить? Мы согласились, чтобы не ставить его в затруднительное положение.

Аристипп. А ты знаешь, какова действительно была причина пира?

Лурко. Какова же, скажи на милость?

Аристипп. Он сам человек поистине богатый, обеспеченный деньгами, одеждой, утварью. Но он купил серебряные фиалы, три позолоченные, и шесть чаш. Они потеряли бы для него свою ценность, если бы он не пригласил кого-то, кому показать. И, кроме того, он считает, что наслаждается богатствами, да и жена у него поощряет его к расточительству, называя его великолепием (magnificientiam).

Лурко. Итак, вчера в полдень мы пришли в его триклиний.

Аристипп. Каким был обеденный зал?

Лурко. На свежем воздухе, в тенистой прохладе. Все вполне тщательно подготовлено, украшено, облагорожено, всего достаточно для изящества, блеска и роскоши. Прямо при входе глаза и души всех оживляются прекраснейшим, приятнейшим видом. Огромный поставец (abacus) [232] был полон искусными вазами из всякого материала – из золота, серебра, горного хрусталя, стекла, слоновой кости, плавикового шпата (murrha); также [были] и другие из более дешевого материала – из сплава серебра и свинца, рога, кости, дерева, из обожженной глины, или глиняные сосуды, в которых искусство придавало прелесть используемому материалу. Действительно, было много изделий чеканной работы, все отделанные, начищенные, блеск почти ослеплял глаза. Там увидел бы ты два больших серебряных таза для омовения рук (malluvia) с позолоченными бортами, середина была золотая со знаками отличия. И тот и другой таз для омовения рук имели свое выходное отверстие, кран которого был позолочен. Стоял и другой таз для воды, стеклянный с позолоченной трубкой [отверстием], также керамический таз для омовения рук, работы города Малаги (Malacincis), насыщенно-красного цвета. [Там же] фиалы всякого вида, две серебряные для благороднейшего вина.

Аристипп. Я предпочел бы использовать стеклянные ампулы [233] или даже из обожженной глины, из тех, что называются каменные.

Лурко. Что делать? Такова природа людей. В них [вещах] не столько ищут изящества, сколько славы богатства.

Аристипп. Те богатейшие чаще кажутся такими другим, себе – бедными. Поэтому нет никакой цели выставлять и показывать [богатства] глазам особенно тех, кто не имеет никакого другого доброго искусства, чем то, которому доверяют. Однако продолжай.

Лурко. Край столика (cymatum) абака укрыт шерстяным ковром, доставленном прямо из Турции, поодаль от абака были поставлены два столика с серебристыми четырехугольниками и кругами. Каждому столику полагались свои солонка, ножичек, хлеб и салфетка. Под абаком – охладитель и большие корзины для вина. Затем разные места для сидений: кресла для одного человека, кресла для двух человек, скамьи и подготовленное складное кресло искусной работы для хозяйки с шелковой подушкой и скамейкой для ног.

Аристипп. Поставь, наконец, стол, разверни салфетку, ведь у меня из-за голода урчит в животе.

Лурко. Стол для еды (cibilia) был широкий, украшенный бахромой (segmentata), древней мозаичной работы; он принадлежал ученому (princeps) Дикеарху [234].

Аристипп. О, древний стол со сколь неравным хозяином!

Лурко. Он [Скопа] купил его на публичных торгах за достаточно высокую цену, ради того только, чтобы у него было то, что имел ученый. Подается вода для мытья рук, сначала со многими отказами и взаимными приглашениями и уступкой друг другу.

Аристипп. То же самое происходило на совместных заседаниях, когда каждый ставил себя ниже по сравнению с другим, того возвышал с высокомерной учтивостью, хотя каждый считал себя лучшим по сравнению со всеми остальными.

Лурко. Но хозяин распределил места по собственному праву. Освящен был стол маленьким мальчиком, на короткое время и поверхностно и не без ритма: «Что было поставлено и будет поставлено, да удостоится Христова благословения». Каждый разворачивает свою салфетку (chiromactrum) и накидывает на левое плечо и потом ножичком очищает хлеб, если посчитал его недостаточно очищенным слугой; ведь он был подан покрытый коркой (decrustatus).

Аристипп. Сидели удобно?

Лурко. Удобнее некуда.

Аристипп. Вы не могли плохо закусывать, ведь я хорошо знаю, что остальное [съедобное] будет подано в изобилии, если оно совсем недавно было на рынке.

Лурко. Ничего вернее; и все же само изобилие вредит. Возле стола стоит устроитель пиршества, раскладывающий ножички и вилочки. Входит с большой помпой распорядитель пира с длинной вереницей мальчиков и взрослых, которые несли блюда первого кушанья.

XVII. Пир

Скопа, Симонид, Крито, Демокрит, Полемон [235]

Скопа. Где у нас Симонид?

Крито. Он говорил, что сразу же придет, как только встретится с должником у центрального рынка.

Скопа. Правильно делает. От должника легче выпутаться (освободиться), чем от кредитора.

Крито. Почему же это?

Скопа. Это как в военной победе условия ставит победитель, а не побежденный. Ведь [так кредитор уходит] от должника, когда сам того же хочет, [должник] – от кредитора, когда другой [готов его отпустить]. Но разве все вы не договорились, как было условлено, оставив дома серьезность, принести с собой веселость, остроумие, красоту, приятность?

Крито. Разумеется так, надеюсь, мы будем, как наставляет Марк Теренций Варрон, веселыми людьми.

Скопа. Остальное пусть будет моей заботой.

Крито. Вот тебе Симонид.

Скопа. Добро пожаловать!

Симонид. И вам благоденствия!

Скопа. Очень приятно.

Симонид. Право же, очень неудобно, ведь для обеда я был приглашен, а не для ожидания. Но скажите на милость, вы долго меня ждали?

Скопа. Не очень.

Симонид. Почему не отправились к столу без меня? По крайней мере, начали бы есть фрукты, которыми я не очень увлекаюсь.

Скопа. Добрые слова. Разве в твое отсутствие мы бы сели за стол?

Крито. Хватит любезностей. Приступим уже к делу. Наилучший и нежнейший хлеб, он не больше весит, чем если бы был губкой, пшеничный, урожая нынешнего года (sitanius); у вас усердный мукомол (polinctor).

Скопа. Росций – управляющий мельницей.

Симонид. Разве его никогда на нее не изгоняли? [236]

Скопа. Да не будет этого, при столь усердном слуге!

Демокрит. Принеси мне [хлеба] из пшеничной муки грубого помола (antopyrum).

Симонид. Мне же второго сорта или ржаной.