Камила

Камила

Предисловие

Мое первое воспоминание детства: незнакомый и очень большой человек рядом отламывает мне от пышной белой булки краюшку, и она пахнет так сладко, так необычно, и выглядит такой воздушной и пористой, что кажется, будто булочник запек в печи облако. Перед моим взором встает серьезное дитя с удивленными глазами, темные волосы собраны в косичку не толще крысиного хвоста и спрятаны под чепчик, кусок свежего хлеба сжат в руке так, что его мякиш слипся. «Попробуй, Камила, — говорит кто-то позади, но я не могу заставить себя откусить ни кусочка, — это вкусно, глупая». Смешно и грустно думать о том, что эта девочка вовсе не знает, как сложится ее жизнь, но еще печальней, что не раз злосчастный кусок булки будет казаться ей ангельским лакомством, коли чудом упадет в руки.

Глава первая

Мои небогатые родители жили в маленьком, забытом Богом городке на Дунае. Поженились они за два года до недавней кровавой войны между императрицей и королем Фридрихом, и успели родить всего лишь двоих детей: моего старшего брата и меня. Через несколько дней после моего дня рождения меня крестили доброй католичкой в честь святого Камилла де Леллиса, покровителя докторов, но по какой-то ошибке священник записал мое имя с одной буквой «л», да так и повелось, что меня стали звать Камилой.

Вскоре отца забрали в армию, и он сгинул где-то под Прагой, матушка так и не оправилась после его гибели и через несколько голодных лет ушла вслед за ним на небеса. Нас с братом разлучили: его отправили в монастырь, меня же взял к себе дядя с отцовской стороны. Теперь-то я понимаю, они с женой много работали в лавке, и им нужен был кто-то, кто мог присматривать за детьми, но платить за работу им не хотелось.

О нет, они не были злыми мучителями и даже по-своему любили меня: во всяком случае, попреки куском хлеба встречались нечасто, затрещин и зуботычин доставалось немного, платье было опрятным и почти не чиненым, и я даже чуть-чуть ходила к господину учителю, чтобы успеть научиться читать и писать по-немецки. Жить было не слишком легко, но сносно; у дяди было четверо детей, и мне полагалось присматривать и ухаживать за ними: вытирать носы, штопать чулки, кормить обедом, прибирать в доме, стирать, мыть, скоблить и так далее. Свободного времени у меня почти не было, если не считать четырех часов в неделю у учителя и тех ночей, когда я корпела над его книгами, однако я почти не помнила иной, беззаботной жизни, и тетя заставляла меня каждый день благодарить Бога, что мне не пришлось спать под мостом или бродяжничать. Думаю, если б моя судьба пошла иначе, я бы в скором времени стала женой какого-нибудь вдовца с кучей ребятишек.

Но Господь лучше знает, что предначертано каждому из нас.

Не только войны опустошают землю, еще и болезни. Флюс, заворот кишок, лихорадка, чахотка -- много их, как святых на небесах. Не миновали они и наш дом: как-то зимним вечером -- мне в то время исполнилось двенадцать или тринадцать -- дядя вернулся румяным и возбужденным, словно ему подарили мешок, доверху набитый гульденами, но к утру он уже не узнавал никого из домашних и свалился с ног, горячий, как котел с кипящей водой. Болел он неделю, и каждую ночь я сидела у его постели, чтобы смочить пересохшие губы водой или поменять грязное белье, когда дядя не мог сдерживать своих естественных позывов. Мне казалось, что болезнь стоит рядом, обернувшись мохнатым зверем, прячется под кроватью; только зазевайся, и она схватит тебя за ногу и утащит в темные подземелья. Чтобы не было так страшно, я брала с собой книгу и читала вполголоса: прекрасные строки успокаивали меня, и теперь мне мерещится, что дяде это нравилось. Кажется, в те дни моей книгой были «Записки аравийского принца, надиктованные им Георгу фон Бургу, об удивительных обычаях и верованиях в Персии и сопредельных странах», которые дал мне учитель.

В ночь дядиной смерти, под чад тускло горящей свечи, я читала ему о райских садах, что растут вокруг города в пустыне, но стоило мне перейти к описанию чудесной дороги, которая открывается путнику лишь раз в несколько лет, мне показалась удивительной и пугающей тишина, внезапно наступившая в душной комнате. Я оторвалась от книги. Душа моя все еще странствовала среди неведомой земли, и я не сразу поняла, что успела увидеть: дядина рука поверх лоскутного одеяла вздрогнула и замерла, и лицо переменилось, будто из него слепили маску, да так и оставили лежать поверх настоящего.

Тетка Луиза наставляла меня каждый вечер: мол, если что-то произойдет, если дяде станет хуже, нужно бросить все дела и бежать за священником, чтобы тот успел дать отпущение грехов. Книга выпала у меня из рук; я не знала, что теперь делать: ведь я не успела, не позвала, забыла об умирающем.

Я сползла с табурета и попятилась к двери.

Единственная мысль зайчонком дрожала в моей голове: пойти к священнику сейчас, пока никто не узнал, что дядя помер, переложить часть обвинения на заснеженную дорогу, на священника, который был известен тем, что собирался по полчаса кряду, на плохую погоду, на злых бродячих собак, которые в тот год расплодились в городе. Может быть, я бы и поддалась порыву солгать, если бы смогла выйти из дома незамеченной, но тетка спала чутко, и как только я вошла в большую комнату над лавкой, послышался шепот:

— Что там, Камила?

Я хотела сказать, что иду за священником, но ничего не смогла ответить; ложь комом забила горло.

— Умирает?

Я покачала головой, потом кивнула, но она не видела меня в темноте и вскочила с постели.

— Отвечай немедленно, дурья башка! — ее пальцы впились мне в плечо, и тетка как следует меня тряхнула. Слезы подступили к глазам, и я хлюпнула носом, так и не в силах ничего сказать, но она почувствовала неладное и бросилась наверх.

Не помню, сколько прошло времени, пока я ходила за священником. Конечно, к тому времени, как я вернулась, было уже слишком поздно, и меня выставили успокаивать проснувшихся детей, пока святой отец за закрытой дверью сокрушался тетке Луизе, что такой хороший человек остался без отпущения грехов. Я прислушивалась к их разговору внизу, пока пыталась рассказать детям сказку. Когда священник с помощником ушли, забрав за свои труды самого жирного гуся, тетка выволокла меня вниз, в темную лавку, пахнущую воском и мылом, и отвесила сильную затрещину.

— Ты, — она говорила спокойно, но руки у нее дрожали, и я сжалась в ожидании еще одного удара, — маленькая поганая тварь. Мы кормили тебя. Отнимали у себя хлеб. Чем ты отплатила? Мой муж помер, как пес, — она вцепилась мне в плечи, и в ее взгляде плескалась злоба. — Из-за тебя! Грязная, неласковая девчонка! Тебя надо было оставить на улице.

Я попыталась возразить ей и молила о пощаде, но она не слушала и ярилась все хуже, пока, в конце концов, не схватила ремень и не выпорола меня так, что после я не могла сидеть дня два. Но и после этого тетка не успокоилась: она следила за каждым моим шагом, почти не кормила и доводила до слез придирками, хоть я и пыталась приластиться к ней. Злосчастную книгу она пыталась разорвать и сжечь, но здесь я уперлась так, как только могла. Она осыпала меня ругательствами и ударами, обзывала грязным зверенышем, грозила, что не будет держать меня в доме, и в конце концов, меня вырвало прямо перед ней на пол. После этого она будто лишилась дара речи и взглянула так презрительно, словно я действительно покрылась шерстью.

— Чего еще от тебя ждать? — припечатала она и, не теряя больше времени, взяла меня за руку, чтобы запереть в чулане под лестницей, где по ночам шуршали крысы.

Тетка не торопилась меня выпускать. Детям она сказала, что я плохо себя вела и заболела; соседям же, заглядывавшим с соболезнованиями, говорила, что у меня случился припадок. Я боялась даже пикнуть в заключении, чтобы не злить ее лишний раз, и надеялась, что она скоро смилостивится и простит меня.

Прошли дядины похороны, но для меня ничего не изменилось. Каждый вечер мне приносили немного воды и еды; как раз, чтобы хватило, чтобы не умереть с голоду. Вместо тарелки тетка заворачивала пищу, будь то каша или хлеб, в вырванные из книги страницы, и всякий раз мне было больно, как будто чудесные дворцы Персии были осквернены и покрылись плесневелой корочкой.

Через несколько дней она все-таки сжалилась надо мной и отворила дверь чулана. Я жмурилась и отворачивалась от яркого зимнего света и чесалась от укусов насекомых, которых здесь водилось в преизбытке.

— Я написала твоему троюродному дяде, — сухо сказала тетка. — Он приедет через пару недель и заберет тебя. Живи как хочешь, я не желаю тебя больше знать.

Я ничего ей не ответила, да и что мне было говорить? Словно тугой клубок сплелась вокруг меня тишина. К учителю я больше не ходила, потому что не знала, как рассказать о судьбе его книги, моим двоюродным братьям и сестрам было строго-настрого запрещено разговаривать со мной. Оставалось только прилежно работать, и потихоньку мне становилось легче, когда посуда блестела, полы были намыты, а одежда зашита и заштопана. Помогало лучше молитвы, лучше задушевного разговора – любить, как говорила тетка, я все равно не умела. Я стала дичиться старых знакомых, а если меня о чем-то спрашивали, отвечала односложно и старалась исчезнуть, чтобы никому не портить настроение своим угрюмым видом.

Далекий родственник приехал через месяц, рано утром. Я как раз чистила очаг перед тем, как разжечь огонь и готовить завтрак. Февральское солнце хмуро заглядывало в мутное окно, и я так увлеклась работой, что не услышала ни тихого разговора в лавке, ни того, как открылась дверь позади.

— Вот эта девочка? — послышался мужской голос, и я вздрогнула и опрокинула ведерко с угольками, которые еще можно было использовать для растопки.

— Да, господин, — елейно отозвалась тетка, и тут же больно пнула меня носком туфли по голой лодыжке. – Вставай же, поздоровайся со своим дядей.

Я неловко поднялась и повернулась к ним. Наверное, я здорово испачкалась в саже, потому что незнакомый, хорошо одетый господин насмешливо приподнял бровь, разглядывая меня в лорнет.

— Настоящее дитя земли и огня, - усмехнулся он и добавил несколько слов на чужом языке.

Тетка вспыхнула и привлекла меня к себе, чтобы вытереть передником мое лицо.

— Она очень работящая, — сварливо заметила она, и я удивилась. Она сняла с меня чепчик и добавила:

— Поглядите, какая крепкая для своего возраста!

— Моя дорогая, - небрежно обронил тот, кого она назвала дядей, внимательно рассматривая меня с головы до ног, — крепость — это не главное. Покажи-ка зубы, — потребовал он у меня, и я послушно оскалилась.

Рукой в перчатке он залез мне в рот, не погнушавшись потрогать: качаются ли у меня зубы, нет ли дырок.

— Она пышет здоровьем, — вставила тетка Луиза, и незнакомец хмыкнул.

— На лицо, — досадливо ответил он, — на лицо не очень.

— Но она еще вырастет!

Я не понимала, почему им так важно мое лицо и здоровье, но не решалась подать голоса.

— Кот в мешке! — возразил ей дядя.

— Но вы заберете ее?

Вместо ответа он стянул перчатку и похлопал меня по щеке.

— Пожалуй, — после паузы ответил он, и на лице у тетки отразилось облегчение. Мне стало грустно, что она так сильно желает от меня избавиться, но вместе с тем робкий интерес поднял голову внутри меня: кто этот богато одетый господин и чем он занимается? Может быть, и я тоже буду ходить в шелках? А потом, как-нибудь невзначай заеду в этот город, скажем, в гости. К моей карете подойдет тетя, и я величаво дам ей флорин или гульден…

Додумать я не успела, мне велели собирать скарб, и когда я уходила наверх, я оглянулась. Белая перчатка, которой он проверял мои зубы, сиротливо валялась на полу, и важный гость ничуть об этом не заботился. Должно быть, он был очень богат, смутно думала я, но зачем ему такая обуза в моем лице?

Прощай, лавка!

Глава вторая

Когда я села в карету со своим скромным узелком, никто не провожал меня. Я робела поднимать глаза на дядю, да и сам он был чересчур задумчив почти всю дорогу. Из кратких обрывков его фраз я поняла, что ехали мы в большой город, где-то на другом конце королевства, и страх и интерес попеременно боролись во мне, когда я глядела из-за занавески кареты на стремительно убегающие деревья и кусты по обочинам дороги.

Непривычней всего было сидеть без дела. В моем узелке лежала вышивка и старые чулки, которые требовали починки, но ни шить, ни вязать, ни вышивать в карете не получалось. Я вытащила шерстяной чулок, пятку у которого проела моль, и дядя тут же встрепенулся.

— Что это? — с отвращением спросил он.

— Ч-чулок, господин.

Дядя смерил меня с головы до ног презрительным взглядом, и я вжалась в спинку сиденья.

— Тебе не пригодится такая рвань! — я не успела ничего сказать, и чулок был вырван из моих рук и полетел в окно. Дядя торжествующе захлопнул створку и сел на место. — Ты будешь носить одежду получше. Посмотри на себя! Твои юбки коротки! А чепчик? Из чего его сшили?

Я промолчала. Платье действительно жало мне в рукавах и сильно натягивалось на спине, хоть я и надставляла его тканью с подола. Мне хотелось сказать, что это моя единственная одежда, и не все могут купить новой, и несправедливо судить человека за то, как он одевается, но разве этот хорошо одетый господин понял бы меня?

— Ничего, — уже равнодушно сказал он, — теперь ты заживешь иначе.

— У вас? — наконец осмелилась спросить я.

— У меня? — он рассмеялся, прикрывая рот кружевным платком. — Нет. Это было бы слишком предосудительно. Я отдам тебя на воспитание.

Я нахмурилась.

— Хорошей женщине, не бойся, — пояснил он. — У нее все как сыр в масле катаются, если ее слушать. Хорошо одеваются, хорошо едят. Подарки, поклонники…

Дядя задумался и заулыбался, но мне стало холодно. Должно быть, ветер задувал в щель каретной дверцы.

Мы приехали в город вечером, и дядя обронил, что это Буда, столица. Несмотря на поздний час, по улицам гуляли разодетые господа и дамы, продавцы разноголосо расхваливали свои товары, и я, забыв о приличиях, приоткрыла занавесь и глазела из окна кареты на величественные большие дома и красивые вывески. Новые впечатления захватывали дух, и я даже не заметила, как мы остановились и куда приехали.

Внизу, у входа в дом с вензелем над дверьми, нас встретил горбун с фонарем. Молча он проводил меня в комнату наверху, совершенно не удивившись моему появлению, и сон и усталость почти сразу же сморили меня, не успела я снять платье.

Утром я проснулась от стука в дверь и резво скатилась с узкой кровати. От волнения корсетный шнурок выскальзывал из рук, и я еле-еле справилась с одеждой. Внизу уже ждал роскошный завтрак: вареное яйцо, восхитительная сладкая булочка с кубиком замороженного масла, кофе с сахаром и молоком, который я пробовала только по праздникам, и три тонких поджаренных ломтика ветчины. Дядя нетерпеливо щипал дорогой тепличный виноград, похожий на кошачий глаз, и хмуро глядел, как я медлю, не решаюсь нарушить красоту этой тарелки. Наконец он тяжело вздохнул, и я поняла, что сейчас он прикажет уносить завтрак, потому и принялась уплетать его за обе щеки. На дядином лице играла странная улыбка: сейчас бы я назвала ее опасно-мечтательной, но тогда я вовсе не понимала, почему он улыбается, и несмело улыбнулась ему в ответ.

После завтрака горбун принес мой старый плащ и накинул мне его на плечи. Дядя разгладил манжет кружевной рубашки и мельком взглянул на меня.

- Сейчас мы пойдем к твоей опекунше, — заметил он и посмотрелся в зеркало, чтобы поправить шейный платок. — Запомни, ты должна произвести на нее хорошее впечатление. Если ты ей понравишься… — он запнулся и пожевал тонкие губы. — Она будет к тебе особо благосклонна. В твоих интересах, девочка, чтобы это было так.

— Камила, господин, — еле слышно проговорила я. Кольцо с бирюзовым камнем на его пальце блестело в утреннем солнечном свете.

— Что?

— Меня зовут Камила.

— Я помню, как тебя зовут. Дурочка, — холодно обронил он. — Мы познакомимся потом поближе.

«Да, но я же не знаю вашего имени, — хотелось возразить в ответ. — Вы так его и не назвали». Вместо этого я поплотней завернулась в плащ, и горбун приотворил передо мной двери.

Карета тряслась по грязной февральской мостовой, пока не остановилась у роскошного трехэтажного дома. Подумать только, перед ним раскинулся собственный сад! Сейчас он был непригляден, как будто в нем росли метелки, но весной здесь, должно быть, расцветали дивные цветы, и под листвой деревьев можно было укрыться от солнца, и я надеялась, что мне будет позволено выходить в него.

— Не забывай делать книксен, — заметил тот, кто называл себя моим дядей. — И не возражай, чтобы тебе не говорили. Когда отвечаешь на вопросы, всегда добавляй «госпожа». Твоя будущая опекунша — знатная особа.

Я не ответила, но внутри меня все сжалось от страха. Мне еще не доводилось видеть близко знатных особ, и я представляла себе ослепительно красивыми и высокими, благоухающими дивными духами. Рядом с ними я казалась себе уродливой и мрачной карлицей и сразу же оробела.

Дядя засвистел прилипчивый мотивчик, рассеянно глядя по сторонам; и мне стало немного грустно, потому что и ему моя персона — обуза и головная боль. «Ничего, — утешала я сама себя, — все еще наладится». Мне представилось, что моя будущая опекунша добрая и милая женщина, которая всегда мечтала о дочке, и мы будем жить душа в душу, любуясь летними вечерами садом и принимая гостей.

Дверь нам открыла служанка, очень нарядная и накрашенная. Она взглянула на меня лишь мельком, и все ее внимание пришлось на дядю. Она шутила с ним и заигрывала, и он с удовольствием поддерживал ее шутки. Если бы я осмелилась так себя вести у тетки Луизы, она бы выпорола меня. В глубине коридора дремал человек, могучими плечами напоминавший медведя.

Я огляделась: здесь не нуждались в деньгах и наверняка каждый день ели досыта. На оштукатуренных стенах парили румяные толстенькие ангелочки, чуть аляповатые, но проказливые. Рядком стояли изящные стулья, а над ними висели картины. Большинство из них посвящалось любви: на одной из них человек с лошадиным телом уносил вдаль пышнотелую девицу, на другой – кудрявый юноша с рожками заигрывал с полупрозрачной, но симпатичной девицей, наполовину высунувшейся из воды. Некоторые из них были прикрыты занавесью, и я удивилась — отчего.

— Не стой столбом, — велел мне дядя и легонько подтолкнул в спину. — Она стесняется, — пояснил он.

— Это ненадолго, — хихикнула девица и ущипнула меня за щеку. Она была выше меня на две головы, упитанная и румяная, с яркими голубыми глазами. Наверное, я бы даже могла назвать ее красивой, если бы не жесткий и холодный взгляд. — Как ее зовут?

Она подчеркнуто обращалась поверх моей головы, словно я была животным или вещью. Дядя замялся, и я поняла, что он опять забыл мое имя.

— Камила, — ответила я, и служанка с удивлением на меня посмотрела, будто поразилась, что я умею говорить.

— Проводи нас к мадам. Она ждет нас, — поспешно заметил дядя. — Мы позже с тобой потолкуем.

Девица кокетливо улыбнулась ему, и мы поднялись по лестнице на второй этаж.

Мадам приняла нас в спальне, полуодетая, сонная, и первым делом дядя опять больно подтолкнул меня в спину, чтобы я сделала книксен, а затем приложился поцелуем к ее руке.

— Рад вас видеть, мадам, — пробормотал он. Руку дядя отпускать не торопился, и мадам отняла ее изящным, точно выверенным жестом. Я смотрела на нее во все глаза, еще никогда мне не приходилось видеть женщин так сильно накрашенных, тем более с утра. Ее лицо напоминало гладкую маску, и белая пудра смягчала острые черты. Губы, румянец, веки, брови — все казалось нарисованным, как будто с утра ее уже посетил художник. Она улыбалась ему, но, кажется, из вежливости, потому что глаза у нее были сощурены и глядели насторожено.

— Я привел вам девочку, как вы и хотели, — продолжил дядя. — Катарина, подойди ближе!

«Камила», — хотела было поправить я, но благоразумно решила помалкивать. Я подошла ближе и сделала книксен, не поднимая глаз. Теплая рука скользнула по моей щеке.

— Посмотри на меня, милая, — голос у мадам звучал вкрадчиво, мягко, как кусочек бархата, которым учитель чистил сапоги. Я повиновалась, и она легко провела по моему лицу ладонью.

— Ее родители умерли, мадам, — вставил дядя, и я вздрогнула. Пальцы замерли, и мадам привлекла меня к себе, в гущу ароматов и тканей.

— Бедное дитя, — грудным голосом проворковала она. Чепчик слетел с моей головы, и я почувствовала, как меня гладят по заплетенным волосам; в глазах защипало от подступающих слез. — Как тебе должно быть плохо и одиноко…

Я кивнула в лиф ее корсета, и она отстранила меня.

— О Боже, тут настоящий фонтан! — воскликнула мадам и вытерла пальцами мне слезы. — Не смей плакать, от этого портится кожа и выцветают глаза!

— Взгляните, как она хорошо сложена, — дядя расхваливал меня, будто торговец на базаре. — Она вынослива и сильна для своих лет, привычна к любой работе…

— Здесь ей не придется работать, — пропела мадам и потрепала меня по щеке. — Только удовольствие, слышишь меня моя дорогая? Это дом для удовольствий.

— Так вы берете ее?

— Да, — после некоторого колебания согласилась та и позвонила в колокольчик. — Дитя мое, Мария покажет тебе твою комнату. Будь хорошей девочкой, и мы с тобой поладим. А с вами, господин, нам надо еще обговорить самый важный вопрос…

— Деньги? — прямо спросил тот, и на нарисованном лице графини проявилась досада.

— Зачем же так грубо, друг мой? — укоризненно произнесла она, и они обменялись понимающими взглядами; стало ясно — знакомы они были уже давно.

В комнату вошла Мария, но это была не та служанка, которая встретила нас внизу. Одетая в господское платье, гладко причесанная, смуглая, как уголек, и хорошенькая, как котенок, она присела перед госпожой.