Граница

- Удалым людям, - смутно ответил чернявый. Он щелкнул пальцами, и один из его незаметных спутников угодливо вложил ему в руку засаленные карты. Лисица нахмурился. Он хотел было предложить свои, но их внешний вид был отнюдь не лучше, а прослыть мошенником он не торопился.

- Дай-ка посмотреть, - он протянул ладонь, и чернявый, усмехаясь, протянул ему колоду. Диджле с любопытством наклонился к плечу Лисицы, но, когда увидел всадника с соколом среди листьев, отшатнулся с гримасой ужаса.

- Он похож на меня! Это колдовство!

Лисица оторвался от изучения карточных рубашек и хмуро посмотрел на него. Диджле ткнул пальцем в цветастого бородатого всадника в старинных одеждах, а затем – себе в грудь.

- Это я? – спросил он и тревожно дотронулся до карты еще раз. – Кто мог взять мой образ?

- Что с ним? – настороженно поинтересовался чернявый.

- На твоих картах всадник листвы похож на него, - ответил Лисица и повернул карту лицом к собеседнику. Шварц, сидевший рядом с чернявым, улыбался, точно китайский болванчик. – Знаешь, я, пожалуй, поменяю эту колоду на свою.

Чернявый пожал плечами, и Лисица вручил злосчастного всадника Диджле. Тот сжал его в кулаке, но не выбросил. Странно было видеть свой образ на бумаге, но это было красиво. Пророк осуждал в своих хадисах рисовальщиков и муззахибов, но говорили, что в Истанбуле есть целые кварталы с людьми, которым благоволит султан, мир его дому, и заставляет их рисовать зверей и птиц, а то и людей, как заведено у персов-отступников.

Лисица достал карты и отдал их собеседнику. Один из спутников чернявого зашептал ему что-то на ухо, и тот брезгливо отстранил его рукой, а затем, почти не разжимая губ, обронил:

- Играем не полной колодой.

Диджле выпил вторую кружку до дна, и хозяин с поклоном поднес ему еще чудесного напитка, когда за столом началась игра. Казалось, что игроки дружелюбно посматривают на него, гордого османа, и Диджле чинно кивал головой всякий раз, когда на него обращался чужой взгляд. В теле появилась легкость, мир вокруг заострился и стал ясным до прозрачности, и Диджле точно вознесся на недосягаемую высоту, откуда рукой было подать до кущей Аллаха. Еще никогда он не испытывал такого чувства собственного величия, и благодарность к названному брату накрывала его с головой: каждый человек казался ему другом в этом грязном сарае, и каждому хотелось отплатить той же монетой. Времени не было, да оно было и неважно – что значит время, когда ты нашел свой приют после долгих странствий? Диджле мерещился свой дом и уважение окружающих, и сквозь свои грезы он не сразу заметил, что с течением ночи названный брат начал хмуриться – удача была не на его стороне.

К утру Лисица проиграл все деньги, потертый камзол, новенький платок с изображением четырех святых, который купил в Вене, солдатский ремень, колоду карт, кошелек и чертово железное колечко. Всякий раз он думал, что судьба вот-вот должна ему улыбнуться, но в руки та не давалась, и время от времени получалось лишь отыграться по мелочи, чтобы потом проиграть по-крупному. Чернявый и его спутники почти не переговаривались, не перемигивались, не подавали друг другу тайных знаков, карты были чистыми – значит, верткая Фортуна не желала, чтобы он выигрывал. Лисица стиснул зубы, глядя на то, как осман плывет от выпитого – похоже, тот вообще не понимал, что происходит и иногда задремывал прямо за столом. Может быть, оно и к лучшему; как ему объяснять, что денег вообще не осталось? Хотелось спать, и с каждым раскладом думать было трудней.

Камзол вернулся назад к владельцу, и Лисица перевел дух.

- Хватит, - он накинул одежду себе на плечи. – Ставить больше нечего.

- Саблю? – чернявый кивнул на оружие.

- Дорога как память.

- У твоего друга, наверняка, что-то есть.

Все, как по команде, взглянули на ятаган, и Диджле забеспокоился, обнял его двумя руками и нахмурился. Внезапное внимание насторожило его, и тень тревоги накрыла сердце.

- Н-нет, - после долгой паузы ответил Лисица и отвел взгляд от турка. – Что с него взять? Он же осман. Ни туманов, ни дирхемов у него не водится, а оружие ему дороже брата.

Верткий хозяин принес новый кувшин с вином, и с отчаяния Лисица налил себе полную кружку – в этой глуши, похоже, отродясь не видали приличной посуды. Желание отыграться зудело даже в кончиках пальцев, но ставить было нечего.

- А поставь его,- неожиданно предложил чернявый и широко улыбнулся. В улыбке не хватало несколько зубов.

- Кого его?

- Твоего друга. Ставлю против него все, что ты проиграл, Иоганн Фукс.

Лисица почесал подбородок. На людей ему еще играть не приходилось. Осторожность шептала, что пора остановиться, совесть кротко напоминала, что осман не враг ему, но азарт твердил, что это единственный шанс выйти из кабака без потерь, и рисовал заманчивые картинки выигрыша.

- Добавлю три талера на дорогу, - скучно заметил чернявый, и тот, кто сидел по правую руку, глупо захохотал, пока не подавился слюной и не закашлялся. Лисица хмуро взглянул на него.

- По рукам, - наконец с оттяжкой сказал он. В конце концов, ему должно было повезти. Не могло не повезти.

Чем ближе было к утру, тем чаще Диджле мечтал прилечь и вздремнуть, но вежливость и хорошие манеры затыкали ему рот надежнее, чем кнут. Ночная муть отступила, и почему-то в сердце поселилась печаль, как будто он попал на праздник танцующих гулей. Названный брат сидел как на иголках, тот, кого они встретили у моста, куда-то пропал, а рябой безбородый черноволосый влах полуприкрыл глаза, почти не глядя в свои картинки с желудями и сердцами, и выкидывал их на стол хлестко, одним точным движением. Диджле перевел взгляд на названного брата и чуть не упал с лавки, этого шайтанского приспособления для пыток: лицо у того переменилось, и он бросил карты на стол и вскочил на ноги. Вокруг громко закричали, загалдели, и все, кроме чернявого поднялись и схватились за оружие.

- Да ты плут! – Лисица схватился за стол, но тот был слишком тяжел, чтобы опрокинуть его, и только свеча соскользнула со столешницы, упала на пол и погасла. Серенький свет кое-как просачивался через окно, и в наступившем полумраке еле-еле виднелись людские лица.

Диджле попробовал встать. Ноги затекли и не слушались, но он кое-как выбрался из-за стола, и кто-то позади крепко заломал ему руки и вытащил ятаган. Названный брат еле увернулся от кулака в голову и схватился за эфес сабли, но сразу трое молодчиков накинулись на него и опрокинули оземь. У окна мелькнуло встревоженное лицо хозяина, и он прикрыл ставни.

- Довольно, - сказал чернявый после того, как Лисице пересчитали ребра и добавили синяков. – Поднимите его.

- Отличная игра, - с бессильной злостью заметил Лисица, когда его грубо поставили перед главарем, и сплюнул кровь на стол. Похоже, в нижней челюсти треснул еще один зуб, и левая щека онемела.

- Неплохая. Стоит быть осторожней, мальчик, когда садишься играть, - чернявый сложил руки на груди. Взгляд у него был насмешливый.

- Но вы плутовали! – Лисицу тряхнули так, что все внутренности у него екнули. Кто-то деловито расстегнул его перевязь, чтобы забрать саблю, и Лисица скрипнул зубами.

- Важен исход, - скучно заметил чернявый. – У тебя есть три пути. Первый. Ты идешь ко мне в подчинение. Второй. Будешь кричать и сопротивляться – получишь последний приют в ближайшей реке. А третий, - он помолчал. – катись к чертовой матери и помалкивай.

Лисица взглянул на оскалившегося османа, которого скрутили в бараний рог. Если бы не было его, то он выбрал бы первое – на время, не навсегда. Умирать пока не хотелось.

- Мы выбираем катиться к чертовой матери, - наконец разлепил он распухшие губы.

- Мы? Речь о тебе. Осман останется здесь.

Диджле неожиданно рванулся вперед, и тому, кто его держал, достался крепкий удар в живот. Чернявый вздрогнул, вжал плечи и некрасиво приоткрыл рот, став похожим на большую черную крысу, готовую юркнуть в нору. Негодяи оторопели, и, пользуясь замешательством, Лисица быстро присел и сбил с ног одного из них. Тот рухнул на стол, лицом в тарелку с недоеденной курицей, и чернявый главарь шайки резво вскочил, рассыпая проклятья. Увы, этот отчаянный шаг к спасению не окончился ничем: Лисице досталось еще больше тумаков, а Диджле поставили на колени и связали руки бечевкой, до крови содрав кожу с запястий.

- Выкиньте этого вон, - чернявый брезгливо взглянул на незадачливого бандита, который шевелился на столе и пытался счистить с бровей густую подливу. Ретивый помощник бросился к нему, неверно истолковав приказ хозяина, но вовремя остановился и развернулся, чтобы подхватить Лисицу за ноги: идти тот уже не мог. Диджле бессильно глядел, как его названного брата утаскивают прочь к выходу, и ему хотелось перерезать всех этих неправедных, подлых людей. Проклятая страна!

- А османа? – мелькнул чей-то голос на краю сознания Лисицы.

- Отвезем к нам. Пригодится, - чернявый добавил что-то еще, но дверь надежно отсекла продолжение его слов.

Глава 7

Лисицу проволокли через дорогу и бросили лицом вниз в траву, сопроводив на прощанье хорошим пинком в бок. Земля приятно холодила кожу, и если не двигаться и не дышать, то можно было вообразить, что ничего не болит. Назойливый комар зажужжал над ухом, и Лисица еле-еле повернул голову, чтобы сдуть его прочь. Уже светало, и откуда-то поднимался холод, такой, что время от времени начинала бить дрожь. Отлежавшись, Лисица с трудом приподнялся на четвереньки и сел. Его мутило, и во рту стоял вкус крови. Надо же, попался на крючок, как зеленый юнец! Если бы он не заметил внимательного взгляда одного из не игравших, направленного за его спину, и того, что он в третий раз поправил шейный платок, как раз тогда, когда Лисица пытался блефовать при плохих картах, он бы и не подумал, что сел за один стол с мошенниками. Правда, эти господа, похоже, занимались и чем-то более серьезным, а вот зачем им несчастный осман – оставалось только догадываться. Про себя Лисица поклялся, что освободит его. Не столько ради самого Диджле, сколько ради того, чтобы эти прохиндеи поняли, с кем связались, и пожалели бы об этом.

Рядом, за кустами, протекала еще одна речушка, которыми этот город был, кажется, напичкан, как куропатка абрикосами на столе у знатного дворянина, и Лисица медленно подполз к ней. Он с наслаждением опустил саднящие руки в воду, и бойкие мелкие рыбки ринулись от него прочь. После умывания стало легче, и Лисица шумно вздохнул. Ничего, и не такое бывало. Чего зря печалиться? Осталась почти вся одежда, кроме камзола, да простой серебряный крест, который каким-то чудом не потерялся за восемь лет странствий.

Он встал, хватаясь за ветки ивы, и неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд. Из-за куста на него с ужасом смотрела худенькая чистенькая девица, прижимавшая к груди сверток с грязным бельем. Карие глаза казались огромными, как у олененка, то ли от удивления, то ли от страха.

- Явление ангела у реки, - говорить было трудно, и голос звучал гнусаво, но рот Лисица открыть все же смог. Он и не надеялся, что девица понимает по-немецки, но та вдруг покраснела и потупилась.

- Я ничего тебе не сделаю, - заверил Лисица. Ему вдруг померещилось, что девушка бросится наутек.

- У вас кровь на лице, - голос у нее был чуть глуховат, но по-немецки она говорила хорошо, хоть и с сильным акцентом. Бежать она, кажется, не собиралась, только крепче обняла сверток.

- Да? – Лисица провел ладонью по подбородку. – А, это… Ерунда. Наткнулся ночью.

- На разбойников?

- А ты проницательна.

Девица все еще смущалась, но страх из ее взгляда пропал.

- Вам нужно промыть ссадины.

- Я бы и рад, да руки-ноги пока с трудом поднимаются.

- Можно к нам пойти, - поспешно предложила она. – Здесь недалеко. Там сможете передохнуть.

- Только болван бы отказался от столь щедрого предложения! А если еще такая красавица, как ты, прикоснется своими ручками к моим ранам, то заживут они лучше, чем от прославленного берлинского бальзама. Как тебя зовут?

- Анна-Мария, - девушка опять уставилась в землю, и Лисица заметил, какие у нее длинные ресницы. – Вы слишком много говорите для вашего избитого вида.

- А я Иоганн. От одного твоего присутствия мне уже полегчало.

Она не ответила, хотя лесть явно пришлась ей по сердцу, и сделала знак следовать за ней. Солнце, краем показавшееся из-за угрюмых далеких гор, светило ярко, и утренняя звезда медленно гасла на востоке. Дом с кабаком, где остался Диджле, не подавал никаких признаков жизни, хотя на улицах уже попадались первые прохожие, и Лисица неожиданно почувствовал, что за вчерашний день и сегодняшнюю ночь чуток привязался к наивному осману, который пришел сюда вряд ли от хорошей жизни. Может быть, оттого, что и сам когда-то был таким. Давным-давно, восемь лет назад.

Глава 8

Тяжелая дверь затряслась от стука, и сверху на османа посыпалась земля. Диджле не поменял позы, еле удержавшись от того, чтобы не стряхнуть с головы грязь, но слова утренней молитвы с трудом ложились на язык. Прошло четыре дня с тех пор, как его привезли в лесное убежище разбойников, и все четыре дня он отказывался от еды и вина и не видел солнца, лишь только совершал омовения и молился. Диджле чувствовал себя трижды грешником перед Аллахом. Во время путешествия с названным братом и на следующий день он не выполнил намаз полностью; в подземелье он потерял чувство времени и не мог сказать, когда восходит солнце; но самое главное – он понятия не имел, в какой стороне находится Кибла, потому обращался лицом туда, куда подсказывало ему сердце. Может быть, Аллах и простит его в своем милосердии, но простить сам себя Диджле не мог; все, что случилось с ним, даровано по его прегрешениям.

Тюремщик проорал через дверь на своем варварском наречии, но Диджле лишь повысил голос и замолчал только после заключительных слов фаджра. В эти дни время от времени за дверью появлялся толмач – беглый грек из Истанбула, и, по его словам, Диджле понял, что попал в плен для того, чтобы грабить несчастных и невинных людей. Эмир разбойников говорил, будто иначе осману не выжить в этих краях, ведь никто не поверит, что он пришел с миром! Да только Диджле была противна одна даже мысль причинять людям вред – перед глазами стояло мертвое лицо сестры, и он клялся себе, что ему легче заморить себя голодом в сырой разбойничьей пещере, чем стать причиной чужого несчастья.

Вода звонко капала в глиняную плошку. Диджле терпеливо собирал ее целыми днями, чтобы перед ночной молитвой напиться вдоволь. Когда становилось совсем невмоготу, он облизывал мокрые камни, стыдясь своего поступка и слабости. Иногда ему мерещились видения родных мест, и тогда он молился не в назначенное время, чтобы Аллах уберег от шайтана.

Когда тюремщик вновь подал голос, Диджле рявкнул ему в ответ лишь одно слово из тех, что успел выучить на языке, которым говорил его пропавший названный брат:

- Нет!

Бандит замолчал и вполголоса сказал что-то своим. Грянул взрыв хохота, послышался звук, будто кого-то поволокли, и негодующий женский возглас, оборвавшийся звонкой пощечиной. В проржавевшем замке заскрежетал ключ, и до боли яркий свет фонаря ослепил Диджле. Он зажмурился, прикрывая заслезившиеся глаза; должно быть, его опять пришли допрашивать и заманивать сокровищами, но вместо того к его ногам кого-то швырнули. Это была еще совсем юная девица, которая даже в таком плачевном положении не пала духом и осыпала разбойников ругательствами. Диджле поморщился, слушая их перебранку, и если девица чуть ли не плакала, несмотря на показную браваду, то негодяи откровенно над ней потешались. Дверь захлопнулась, и девица вскочила на ноги и замолотила по ней кулачками. Удары были слабенькими, и Диджле пожалел бедняжку, попавшую в плен.

- Порядочной женщине браниться недостойно, - устало произнес он, когда девица отчаялась выломать эту преграду, и кожей почувствовал, как она испуганно на него смотрит из темноты.

Послышался робкий вопрос, и Диджле опять ответил ей: «нет», а затем подумал и добавил: «да», ведь она не была разбойником. Ее дыхание, пахнущее чем-то сладким, слышалось где-то рядом, и запах ее тела, такой резкий и непривычный, как запах лилий и роз, застоявшихся в воде, тревожил его. Девица дотронулась до его плеча, и Диджле окаменел. Их заперли вдвоем, и это было немыслимо! Он отдернул руку и наставительно произнес:

- Женщине надо знать свое место. Трогать мужчину, если он не брат, не муж и не отец, - харам.

Она настороженно спросила у него что-то, и Диджле пожал плечами и сказал: «Да». Он не понимал, о чем она толкует, хотя ему мерещились знакомые слова в ее речи. Девица разочарованно вздохнула, и Диджле на всякий случай добавил: «Нет», чтобы та не грустила. Девушка изумленно замолчала и неожиданно рассмеялась. Она быстро и тихо заговорила, налегая на звук «р», и, кажется, опять что-то спрашивала, но Диджле быстро утомился внимательно слушать.

- Не понимаю тебя, женщина, - с досадой сказал он, когда она в очередной раз остановилась в своих речах, поднялся и принес ей миску со вчерашней кашей, чтобы хоть как-то занять ей рот. Девица опять засмеялась, и Диджле внезапно разозлился – каша из пшена пахла так маняще, что он бы отдал золотой абаз за одну лишь ее плошку, но не здесь, не в заключении. Она точно почувствовала перемену в его настроении и виновато вздохнула; этого хватило, чтобы Диджле растаял и простил ее – что взять с неразумной сестры?

От скуки тюремщик то и дело отпускал шутки за дверью, если судить по его тону, и девица то отвечала ему с болезненным задором, то плакала и оскорблялась, и даже швырнула один раз деревянной миской в стену. Это случилось во время молитвы, и Диджле заскрипел зубами – верно говорят, что женщинам нельзя присутствовать рядом с мужчинами во время обращения к Аллаху! После того, как последний ракаат был завершен, он начертил носком сапога посреди пещеры полосу и наставительно сказал:

- С той стороны – женская половина. С этой стороны – мужская. Не переходи за границу и будь скромной, как и подобает женщине.

В этот день он больше не разговаривал с ней, хоть девица вначале и пыталась вызвать его на беседу, а потом то и дело вздыхала. Ночью он проснулся от тихого плача и вначале никак не мог сообразить, кто плакал на другом конце пещеры, а потом привстал, держась за стену, и подполз к девице. В темноте было не видно ее лица, и Диджле наклонился над ней. Она не отпрянула, лишь сжалась как зверек.

- Я не причиню тебе никакого вреда, - со сна язык во рту не желал ворочаться, но девица точно поняла его. – Не надо бояться.

Вместо ответа она протянула ему руку, чудом не попав пальцами в глаз, и Диджле неуверенно взял ее. Рука была холодной, как шербет из каменного подвала, и он понял - девица замерзла в своем легком летнем платье на тонкой подстилке, которой нельзя было даже укрыться.

- Я согрею тебя, - быстро пообещал он, и плач затих.

Уши у Диджле пылали, когда он вернулся к своей лежанке. То, что он собирался сделать, в обычное время было немыслимо и грешно, но сейчас он не мог поступить иначе. Он сгреб ткань, нагретую своим телом, в охапку и медленно подошел к девице, чтобы укрыть ее. Диджле опустился на колени рядом с ней, и она опять дотронулась до его одежды и очень тихо, очень боязливо что-то спросила.

- Так будет теплей, - мягко заметил Диджле.

Он лег рядом, мучительно раздумывая, как обнять девицу, чтобы получилось правильно, но она неожиданно прижалась к нему всем телом, и Диджле неловко похлопал ее по спине. Ее объятья были приятны, и очень трудно было удержаться от искушающих плотских мыслей, но все-таки путаный сон сморил его.

В явь его выдернули грубо – разбойники еще не поднесли ключа к замку, но он уже чутко проснулся и откатился от девицы на холодную землю. Во рту хрустел песок, язык напоминал большую тряпку; то и дело накатывала слабость. Еще никогда за ним не приходили так рано, и Диджле заподозрил недоброе. Девица зашевелилась и пробормотала что-то сквозь дрему. Когда дверь отворилась, Диджле не успел даже пикнуть, как его подхватили под руки и поволокли прочь.

Пленители, кажется, давно не смыкали глаз – почти каждый из тех, кто ждал османа в каменном обеденном зале, был небрит и грязен, с сонным или настороженным взглядом. У стены в кучу были свалены трофеи – лошадиные попоны, ткань, шитая золотой нитью, женские платья и туфельки, оружие, упряжь. На голубом подоле чьей-то юбки, испещренной мелкими цветочками, виднелось пятно крови, и Диджле отвел глаза. Не хотелось думать, что стало с той женщиной, кому оно принадлежало. У сокровищ сидела уродливая молодая горбунья и с алчным выражением лица примеряла на себя чужую обувь с серебряными пряжками, которая никак не желала налезать на ее толстый шерстяной чулок.

Главарь сидел во главе грубо сколоченного стола, посреди которого лежала жареная туша оленя. Диджле не смотрел туда, потому что всякий раз, как он видел оленя, есть ему хотелось до рези в животе. Он уговаривал себя быть твердым и думать об Аллахе, но внутреннему взору упорно представлялась тарелка, полная ароматной похлебки с пшеном и зирой, которую готовила мать. Повсюду валялись кости и объедки, и Диджле зажмурился. Его пошатывало от слабости.

- Мой господин спрашивает, чего ты решил? – толмач подал голос неожиданно, и Диджле вздрогнул, что не приметил его сразу. Грек цыкнул языком, обсосав косточку, и запустил ею в горбунью. Та с проклятьями вскочила на ноги, и разбойники захохотали.

- Мне нечего решать, - голос у Диджле звучал бесцветно и устало. Его отпустили, и он упал на колени – стоять было трудно.

- Мой господин напоминает тебе о выборе, - лукаво напомнил грек. – Ты можешь продолжать упрямиться и найти свою смерть, которая не будет легкой. А можешь прекратить мучения прямо сейчас. Моему господину нужны умелые люди. А еще больше он ценит тех, кто умеет стоять на своем. Правда, он говорит, иногда упрямство превращается в большую глупость. Он говорит, живой волк лучше, чем загнанный заяц.

- Твой господин делает вещи нечестные, чтобы я ему верил, - Диджле исподлобья взглянул на него.

После некоторого промедления толмач передал его слова главарю, но тот ничуть не оскорбился и жестом остановил зашумевших разбойников. Он наклонился ближе к Диджле и заговорил. Грек внимательно слушал его и от напряжения сморщил нос.

- Мой господин говорит, что хоть и позволяет себя звать господином, - бесстрастно заговорил он, когда главарь умолк - но нет среди наших людей господ. Он говорит, что мы примем тебя как брата. Нас боятся в окрестностях, потому с нами ты будешь в безопасности, и никто не посмеет оскорбить тебя. Мы будем делить с тобой хлеб, мясо и воду, и ты получишь свою долю от сокровищ.

- У меня уже есть брат, - Диджле насупился. – Вы обокрали его и избили.

- Нет, - покачал головой грек после того, как передал его слова и получил ответ, - он проиграл свои вещи и отрекся от тебя. Мы так не поступим. Прошло уже несколько дней, и он не появился здесь, чтобы спасти или выкупить тебя. Значит, ты для него ничего не стоишь.

- Твоими устами говорит змея, а твой господин отпил из чаши лицемерия, - медленно ответил Диджле. Эти люди обронили в его сердце зерно сомнения, но разум подсказывал: зачем бы названному брату спасать его от влахов, а потом брать с собой, поить и кормить? – Я не могу и не хочу тебе верить.

Главарь что-то добавил, и смех прокатился по пещере, эхом отражаясь от потолка.

- Дело твое. Но излишнее доверие ведет прямиком на виселицу.

- Хорошо, - кровь прилила к щекам; эти люди смеются над ним. - Пусть мой брат забыл обо мне, но зачем вы привели ко мне женщину?

- Она в плену, как и ты.