Лихолетье

– Да иди ты… – присвистнул боярин Шереметев. – Ежели бабы с оружием будут ходить, так мы-то на что? Это чего ж нам тогда – за прялку садиться надоть? Или крестиком в светелке вышивать?

– Да кто его знает… – задумчиво ответил Романов, еще раз пересчитав вереницу всадников, проезжавших мимо. Насчитав, вместе с собой и с Шереметевым, две дюжины, хмыкнул: – Может, бабам тоже придется из пищалей палить.

– Думаешь, погонятся? – насторожился Федор Иванович.

– Да кто их знает… – пожал плечами Романов, трогая коня. – Я ить вообще не понял, чего это Струсь на меня солдат наслал? Вроде скандалить я с ним не скандалил. Ну, к Владиславу ехать отказался – так и что с того?

– Не иначе, пронюхал, что ты с Мезецким заодно, – предположил Шереметев. – Раньше-то князя только Сигизмунд к плахе приговорил, а теперь и Владислав. Боятся ляхи, как бы мы своего-то царя не выбрали.

– Похоже, – кивнул Иван Никитыч. – А еще похоже, что решили король с королевичем всех извести, кто против них идет. Договорились батька с сыном.

– Как это они договорятся, коли сын супротив отца идет? Нет, не должны бы… – покачал головой Шереметев, а потом, подумав немножко, вздохнул: – А может, договорились. Оно ведь как – свои собаки грызутся, а чужая – не мешай. Чего б им против нас-то не договориться…

Первую ночевку решили сделать, когда проехали верст двадцать. Солнце стояло высоко, и до сумерек оставалось часа два. Можно бы проехать еще, но Романов решил, что на сегодня хватит. И людям (среди которых бабы и дети), а особливо – коням надобно втянуться в дорогу. Завтра можно встать пораньше и проехать побольше – верст сорок, отдохнуть в Троице-Сергиевой лавре. Или, чтобы времени не терять, свернуть на ярославскую дорогу, проехать двадцать верст до вотчины боярина Шереметева и уже потом, с новыми силами, выехать на Костромской почтовый тракт, к Ипатьевскому монастырю.

Место было хорошо знакомо – речка Химка, где стояла богатая деревня Куркино – вотчина патриархов и постоялый двор. От деревни осталось несколько обгоревших срубов, а от постоялого двора – пепелище, поросшее высокой крапивой, пробивавшейся сквозь снег. Выбрав для стоянки амбар (без крыши, но хоть стены уцелели), Романов приказал заводить внутрь повозки, а коней привязать рядышком. После ужина, сотворив молитву, все улеглись спать. Иван Никитыч не поленился, обошел лагерь, проверил караульного, послал сменить верхового. По уму, стоило бы еще съездить и самому глянуть, но пожалел коня. За день боярин устал как собака, и потому хотелось одного – спать и спать…

Вернувшись в амбар, Иван Никитыч посмотрел на прижавшихся друг к другу домочадцев – жену, сына и дочерей. К горлу подкатил комок – случись с ним чего, они-то как? Как они без него-то будут жить?..

Иван Никитович снял с себя шубу, положил ее сверху, стараясь, чтобы хватило на всех, а сам, подкинув хвороста в огонь, свернулся клубком у костра, пытаясь сберечь тепло. Ночью ударил мороз, и, как ни сворачивался боярин, все равно замерз. Потому Иван Никитыч так и коротал ночь – сидел у костра, подбрасывая хворост, вставал, проверяя караульного, растолкал одного из холопов и отправил сменить дозорного на дороге – всю ночь был при деле. Зато поутру, когда надо было вставать, Романов едва не заснул и чуть не свалился носом в костер.

За ночь никто не напал и никто не замерз. Кашу варить было некогда, и, наскоро замесив во вчерашнем ведре муку с водой, испекли на углях лепешки. Неказистые, грубые, но – сытные.

– Что делать-то, Иван Никитыч? Девки с соплями… Никитка кашляет – не дай Бог, разболеются! – грустно сказала Анна.

– Ладно, – кивнул Иван Никитыч, который и сам был бы не прочь поспать как человек, а не как бродяга. – В Лавру поедем! Отсюда сорок верст, за день пешком дойти можно.

– В Лавру? – расцвела боярыня. – Уж не помню, когда я последний раз в Лавре-то была… То война, то осада…

Вокруг Троице-Сергиева монастыря уже давно не было дремучих лесов, через которые когда-то ходил преподобный Сергий. За два столетия почти все деревья были вырублены, а поля распаханы. Но в последние годы пашни и нивы было некому возделывать.

– Гляди, как поля-то заросли, – повел Шереметев нагайкой, указывая на убеленные снегом поля, поросшие ольховником и ивняком. Слегка развернувшись в седле, Федор Иванович вгляделся назад и выругался:

– Едрит твою в дышло…

– Ты чего? – всполошился Романов и, по примеру родича, обернулся назад.

Следом скакали верховые, растянувшиеся в цепочку. С полсотни – точно! Была бы кибитка полегче, оторвались бы. А теперь…

Иван Никитыч и Федор Иванович понимали друг дружку с полуслова. Пока Иван орал, торопя возки с бабами и детками, Федор уже останавливал вторую кибитку и телегу, перерезал постромки, отпуская коней. Боевые холопы, спрыгивая с седел, споро разворачивали телеги поперек дороги, втыкали в мороженую землю бердыши и проверяли пищали. Минут десять точно продержатся, а за это время бабы и детки будут в обители!

Иван Никитыч, встав рядом с Шереметевым, вскинул мушкет, прикинул на глаз расстояние – еще чуток, и можно палить…

– Как и вызнали-то, куда идем… – хмыкнул Федор Иванович.

– А чего тут вызнавать-то? Много ума не надо – сообразили, что Лавры не минуем…

– Иван, а деньги-то для Мезецкого где? – вспомнил вдруг Шереметев.

Романов чуть не завыл! Все деньги, что собрали, вместе с казной старого князя Мстиславского, были в телеге, под сеном! Вот угораздило же!.. Пришлось добежать до телеги, поворошить под сеном и, скакнув, как заяц, тащить тяжеленный мешок.

– Погоди – щас холопа пошлю, – решил Иван Никитыч, выбирая взглядом – кто пошустрее.

– Давай-ка, сам вези, – сказал Федор Иванович.

– Ты чего? – возмутился Романов.

– Быстрее, боярин! Эти деньги еще до Белого озера везти! Холопы повезут, али бабы с детьми? А убьют нас обоих – зазря, считай, все наши старания пропали. И, Мезецкому ты обещал девок его сохранить… Давай…

– Эх, Федор… – проскрипел зубами Романов, но, осознав правоту друга, кивнул: – Щас поскачу… дай хоть одного да спешу!

Боярин выстрелил, и передняя лошадь резко завалилась на бок, а всадник, вылетев из седла, угодил под ноги напиравших сзади коней. Загремели выстрелы холопов, и нападавшие смешались, отступая. Отойдя на безопасное расстояние, часть верховых спешились и, выстроившись в цепочку по обеим сторонам дороги, пошли в новую атаку…

– Иван, не тяни! – прикрикнул на друга Шереметев.

Романов торопливо перезарядил мушкет. Закончив, толкнул оружие к ногам Федора Ивановича и принялся выискивать глазами лошадь. Шереметев не стал просить, чтобы Иван позаботился о его жене и детях. Ясно, что позаботится. Пока ловил коня, привязывал к луке кошель с серебром, Романов замешкался. Уже в седле Иван Никитыч почувствовал, как в спину что-то ударило. Не так чтобы очень больно, но – чувствительно. Словно снежным комком залепили. Поморщившись, боярин Романов поскакал к обители. Он уже был у самых ворот, когда понял, что руки и ноги его не слушаются, а седло куда-то уходит. Валясь наземь, Иван Никитыч улыбнулся – не придется смотреть в глаза вдове и сиротам боярина Федора…

Глава седьмая

Беломорская твердыня

С той поры, как умер отец Антоний, прошел без малого год. Совсем не тот стал келарь Авраамий, что воинов в бой водил и с королями не боялся пререкаться. Погодная запись, названная «Повестью Смутного времени», писалась плохо. Мысли не хотели слагаться в строчки, а чернила сохли прямо на пере, которое летописец забывал донести до бумаги. А коли доносил, получались кляксы, не желающие облачаться в буквицы и слова. Старец пачкал бумагу, комкал листы и бросал их в угол, где накопилась изрядная куча. Но чаще всего Авраамий просто сидел перед аналоем, уставившись в одну точку и положив подбородок на сжатые кулаки…

Впору бы принять обет молчания или благословиться на Великую Схиму, но для этого надо идти к игумену, а сил едва хватало, чтобы выйти к обедне. В последние дни Авраамий перестал ходить в трапезную, а хлеб и сушеную рыбу, что приносил келейник, оставлял нетронутыми…

Вот так и в нынешнее утро. Сидел, уставившись в одну точку, когда услышал:

– Будь здрав, брат Авраамий. Чего в темноте-то сидишь?

Келарь прищурил глаза, углядел нового игумена – отца Иринарха. С его появлением тесная келия стала еще меньше.

– А чего свечи-то зря жечь? – равнодушно отозвался Авраамий. Спохватившись, встал, поклонился владыке и, с трудом разогнувшись (поморщился, услышав скрип в пояснице), подошел к настоятелю, склонив голову: – Благослови, отче!

Отец Иринарх, еще без должной сноровки, вздел десницу в пасторском благословлении, а потом поприветствовал, как равного – щека к щеке.

Всмотревшись в лицо Палицына, отец Иринарх покачал головой:

– Да, брат… Краше в домовину кладут. Слышал, в трапезную не ходишь, в келии пищу не принимаешь. Никак, к Великой Схиме готовишься?

– Благословишь, отче? – с надеждой спросил Палицын.

– На Великую Схиму? – переспросил игумен, присев на жесткое ложе и выставив вперед посох. Подумав, сказал: – Благословить-то благословлю… Только всему свое время. Как же ты схиму принимать собираешься, ежели послушания не исполнишь? Отец Антоний, царствие ему небесное, когда смерть узрел, сказал, что старец Авраамий урок получил – летопись новую написать, где все должно быть рассказано, как оно было.

– Другие напишут, – глухо отозвался келарь. – Может, лучше меня…

– Напишут, – не стал спорить настоятель. – Лучше, хуже – один Господь ведает. Только не так они напишут, как ты, а по-другому. Знаешь, брат, – улыбнулся настоятель, – отец Антоний, посылал меня разные свары разрешать, что слуги монастырские да крестьяне вели меж собой. Спрашиваю – как все было? Один речет так, другой – эдак. Вроде об одном говорят – да по-разному! Пока до истины дойдешь – сто потов сойдет! Так и потомки наши. Чтобы правду найти, нужно не одну летопись прочесть, а много!

– Прости, отче, – застыдился Авраамий, поняв правоту настоятеля.

– Ладно, Бог простит, – махнул рукой игумен, а потом добавил. – Я ведь не за этим шел. Ты, брат, совсем плох? На солнышко-то выйти сможешь?

– Смогу, – озадаченно ответил Палицын, не понимая, к чему бы такой вопрос, но послушно вышел из кельи вслед за главой обители.

Когда выходили, келарь пошатнулся, но отец игумен подхватил его под локоть.

– Ишь, отвык брат, от свежего-то воздуха. Да и отощал, прости Господи, будто пес бродячий! Чревоугодничать – грех, но и о плоти беспокоиться нужно. Может, кликнуть кого, чтобы тебя на руках отнесли?

Ну уж нет! В старце сразу же взыграла гордыня, и, позабыв о возрасте, телесной слабости и душевном недуге, он едва не припустился вскачь.

Идти пришлось недолго – до трапезной. Игумен остановился, пропуская гостя.

– Не знаю, осталось ли чего – братия-то уже откушала… Может, уважат игумена, корочку хлебную вынесут, – пошутил отец Иринарх, открывая дверь.

Послушники, коим нынче выпал урок подносить еду и мыть посуду, со всех ног кинулись под благословление настоятеля и, получив оное, подходили под руку к Авраамию. Келарь, поначалу растерявшийся, вспомнил, что он, старец Троице-Сергиевой лавры, имеет сан иеромонаха и, стало быть, вправе благословлять.

– Пост нынче, Великий, но для больных можно уступку сделать, – сказал настоятель, а когда перед ним вырос послушник, кивнул: – Принеси брату Авраамию, что для болящих сготовлено.

Через мгновение были поставлены глиняные миски с просяной кашей: для настоятеля – из цельных зерен, с каплей льняного масла, а для Палицына – из мелко намолотых, с кусочками рыбы.

Благословив трапезу и, отдельно, краюху хлеба, отец игумен принялся есть – не жадно, но обстоятельно, как вкушают люди, успевшие поработать.

Авраамий поначалу ел неохотно, через силу. Но каша была вкусной, а рыба – такой нежной, что и жевать было не надо. Когда миски опустели, послушник принес две большие кружки. Ту, что с квасом, – для игумена, а для болящего – медовый узвар с яблоками и травами.

Откушав и возблагодарив Господа, игумен с удовлетворением посмотрел на Палицына:

– Вроде стал получше. Пойдем-ка, брат Авраамий, будем о делах говорить.

К удивлению келаря, настоятель повел его к Благовещенской церкви, над Святыми воротами. Выйдя на смотровую площадку, с которой был хорошо виден не только остров, но и залив, недавно вскрывшийся от льда, отец Иринарх озабоченно спросил:

– Ты, брат Авраамий, воевать-то еще не разучился?

– Так даже и не знаю… – недоуменно пожал Палицын плечами. – Стар, вроде бы…

– Ну, с шестопером али с пищалью тебе быть не надобно. Крепость Соловецкую сумеешь отстоять, как Лавру отстаивал? Обитель наша у свеев – кость в горле. Скоро пожалуют.

– Ну, это еще не скоро, – с сомнением посмотрел Авраамий на огромные льдины, плывущие по заливу. – Раньше июня и ждать не стоит.

– Раньше придут! – уверенно сказал настоятель. – Они, как Кольские да Сумские волости захватили, на зиму остались. Рыбаки вчера меж льдин проскочили, говорят – пять кораблей стоят, к отправке готовы. От Колы до Соловков – полдня. Потому – нужен мне осадный начальник. Вначале хотел кого-нибудь из воевод поставить, но нету у них твоего опыта. Да и имя у тебя такое, что все за тобой пойдут.

– Если так, кочевряжиться не стану, – сказал Авраамий, оглядывая монастырь уже другим взглядом.

То, что он увидел, понравилось воину-монаху. Крепость с пятью круглыми башнями по углам и еще одной, четвероуголой, – посередине стены. Стены – широкие, не меньше трех саженей. Есть где стоять и куда камни с бревнами складывать. А в высоту не ниже, чем Троице-Сергиева лавра. Настоятель, проводив взглядом взор Авраамия, улыбнулся:

– Муки, крупы – года на два хватит, если не беречь. А беречь – так на все четыре. Опять-таки, рыбу ловить можно. Соли столько, что десять лет ешь – еще на сто останется. Я уже огородникам велел, чтобы лук да чеснок нынче внутри стен садили. Ну, а сколько людей, пушек, мушкетов да припаса огненного – тут ты сам смотри да считай. Братии и бельцам накажу, чтобы слушались тебя, как меня. Что нужно – бери. В общем, брат Авраамий – сам знаешь, чего тебе делать. Ну, пойдем вниз, пока на ветру-то тебя не просквозило…

Начальствовать Авраамий начал с обхода стен, пытаясь найти изъяны. Насчитал, что прошел не меньше пятисот саженей, но никаких изъянов не встретил! Не поленившись, обошел вокруг еще раз, тыкая землю посохом. Почти везде, проткнув одну-две пяди земли, железный наконечник упирался в камень. От души отлегло – коли в осаду садиться, то сапу не прокопают и мину не подведут.

Дело нашлось для всех. Стрельцы и крестьяне таскали на стены бревна и камни, готовили котлы для смолы. Кузнецы ковали топоры и рогатины, которыми сподручно отталкивать лестницы. В кладовых и в погребах разбирали припасы. Отец игумен приказал проверить все бочки с остатками прошлогодних запасов, каждый мешок с мукой и каждую корчагу с солониной. По совету Авраамия, которого в последнее время звали не иначе, как «брат воевода», отец Иринарх приказал братии вымести келии и помыть стены и полы со щелоком, выскрести выгребные ямы и нужники, а то, что нельзя отскрести, – засыпать известью. А некое дело – тайное! – Авраамий обговорил с поморским старостой Автономом, не поставив о том в известность ни стрельцов, ни самого игумена. Не обо всем воевода духовному лицу сказать может!

В утро Светлой седмицы, когда хор выводил «Христос воскресе из мертвых…», в Спасо-Преображенский собор ворвался мужик в коротком кожаном кафтане и войлочной шапке с назатыльником. Торопливо сдернув шапку и наспех перекрестившись, рыбак углядел Палицына, смиренно стоящего по правую руку от клироса.

– Воевода, свеи пришли! – прошептал помор.

От шепота иеродиакон выронил кадило, миряне запереглядывались, а хор сбился. Авраамий, ухватив мужика за рукав, торопливо вытянул его из храма, сердито прошипев в ухо:

– Чего орешь, дурень?

– Так ведь, свеи пришли, – озадаченно повторил помор.

– Молодец, углядел. А чего орать-то в храме? Молебен идет, чего людей гоношить? Тишком бы подошел… Ну, сказывай толком – сколько кораблей?

– Мы с ночи за сельдью ходили. А тут – корабли свейские, штук семь, а с ними лодки мелкие, много. Староста наш крикнул, чтобы я на Соловки шел. Он из самопала пальнул, чтоб ворогов отвлечь…

В обитель, со всех семи ворот, тонкой струйкой вливались крестьяне, бросавшие жилье. Коров и овец угоняли в лес. Бабы плакали, мужики зверели, не стесняясь материться в стенах. Когда поток иссяк, из ворот вышли «осадные люди» (особый отряд из монастырских слуг) и принялись ставить срубы.

Авраамий, игумен и стрелецкий голова Мансуров стояли на смотровой площадке и наблюдали.

– С севом-то не успели, – вздохнул игумен. – Коли неделю-другую промедлим, без зерна останемся…

– Совсем? – удивился Авраамий, памятуя о монастырских запасах.

– Ну, совсем – не совсем, прокормимся, да и семена останутся. Хотя не велик урожай-то, на островах. Рожь да репа…

Стрелецкий голова Мансуров кашлянул, привлекая внимание старцев:

– Отцы воеводы, свеи шлюпку спустили, под белым флагом…

– Никак, посольство? – встрепенулся Палицын, не успев удивиться диковинному обращению.

– Ну, как же без него? – усмехнулся настоятель. – Думают – вдруг-де новый игумен под руку к королю пойдет? Ну, как дети… – Покачав головой, настоятель кивнул: – Ну, брат воевода, пошли, свеев послушаем.

– Э, нет, отец настоятель! Не отпущу я вас, вдвоем-то! – возмутился стрелецкий голова. – Мало ли, что свеи удумают, – вас захватят да потребуют ворота открыть. А мы-то че делать будем? Как хотите, но два десятка стрельцов дам. И Ондрюшку Леонтьева пошлю. Он, хоть и болтун, но парень надежный.

Выйдя на волю, старцы дождались, пока из ворот не выберутся ратные.

– Тут будем ждать или на берег пройдем? – поинтересовался Авраамий.

– Не гости они званные, чтобы навстречу идти, – отозвался игумен. – Им нужно – пускай сами и идут! А чего там горит-то? – приложив ладонь к глазам, всмотрелся настоятель.

– Починки горят, – сообщил Авраамий. – Я мужикам велел – как уходить будут, дома и дворы пожечь. Ну, на всякий случай, стрельцов отправил, чтобы присмотрели…

– А почто дворы-то палить? – хмуро поинтересовался игумен.

– Чтобы свеям не досталось, – пояснил келарь. – Зерно да скот вывезли, а что не смогли – велено в ямы попрятать. Оставят хоромы, свеи все тайники отыщут. А под пеплом, да под бревнами горелыми – не сыскать. Да и сами бревна очень при осаде годны. Срубы разберут, напротив обители сложат, вместо Гуляй-города. А так – шиш с маслом!

– Эх, брат Авраамий, слушаю я тебя – боязно, – задумчиво проговорил настоятель. – И прав ты вроде, а все равно – мороз по коже…

– Так и у меня, отче, – мороз, – признался Палицын. – Еще хорошо, что народу там немного, уйти успели.

– А коли бы не ушли? – посмотрел игумен в глаза Авраамия.