Гибель титанов ч.2

— Геннадий, — милостиво ответил Коста. — Протоспафарий Геннадий. Так и доложите сиятельному.

— Сию минуту передам начальнику порта, превосходнейший, — скроил умильную рожу чиновник и ускакал со скоростью, достойной призового жеребца. Ему безумно хотелось поскорее спихнуть с себя обузу государственных дел и заняться тем, к чему тянулось его истерзанное нищетой сердце — к сбору взяток с купцов.

Их поселили в одном из покоев дворца. Экзарх Григорий пообещал принять их позже. Ему было недосуг, он охотился. А письмо от патриарха-монофелита было последним, что он хотел бы взять в руки. Ведь экзарх Африки — последовательный защитник православия, и новомодных столичных веяний не одобрял. Более того, карфагенская епархия считала монофелитство тягчайшей ересью, находясь в полнейшем согласии с римскими папами, епископами Испании и новым патриархом Александрийским и Братиславским.

Вот потому-то Коста, предоставленный сам себе, решил побродить по городу. Его небольшая свита, изображавшая мелкую чиновную братию, побежала в ближайшую харчевню. Им ничего не оставалось, кроме как пить вино и закусывать его местными устрицами. А они в Карфагене превосходны. Таких нигде нет, кроме Нейстрии, пожалуй. Но там их едят только в случае самой отчаянной нищеты, а здесь почитают изысканным деликатесом, лучшей закуской к густому и сладкому вину из Газы, которое привозят в местный порт каждый день.

Здесь совсем ничего не осталось от древнего города, разрушенного Сципионом Африканским, и почти ничего не осталось от Карфагена римского, который когда-то разорили вандалы. Тут еще функционировал ипподром, где давали скачки, и сохранился театр, в котором давно уже не давали ничего. Лицедейство считалось греховным занятием. И лишь плясуны на канате, акробаты и мимы развлекали народ на ярмарках. На это святые отцы смотрели сквозь пальцы.

Пыльный город, скучившийся вокруг порта, не привлек Косту вовсе. Тут не было кричащей роскоши Константинополя, бесконечной суеты Триеста и чопорной тишины Братиславы. Богатые дома Карфагена больше напоминали крепости, а бедные оказались обычными на Востоке лачугами с плоскими крышами. Столетия мира, когда римские города не имели укреплений и строились широко, давно прошли. Теперь дворцы украшались не мраморными портиками и колоннадами, а толщиной грубых каменных стен. Угрюмые громады с подслеповатыми окошками, закрытыми крепкими ставнями — вот жилище карфагенского богача. И все эти дома теснились внутри стен, которыми спешно опоясались города, разбирая для строительства ставшие ненужными театры, языческие храмы и библиотеки.

Тут говорили на пунийском языке и местной латыни, отличающейся весьма сильно от испанской, итальянской или бургундской. Впрочем, Коста хорошо понимал ее, да и греческий был здесь в ходу. Потому-то он бродил по городу, слушая разговоры и пытаясь пропитаться здешним духом. Обширная, густонаселенная провинция была житницей империи. Гигантские латифундии патрициев, заселенные колонами, давали огромное количество зерна и превосходного масла. Тут росли лучшие оливы (1), которые плодоносили лет сто пятьдесят-двести, после чего их вырубали и сажали новые. Здешняя жизнь была очень хрупка. Чуть нарушь ее серьезной войной, и восстанавливать придется долгими десятилетиями.

Его приняли через неделю. Экзарх, брезгливо морщась, кивнул своему хартуларию, и тот зачитал послание из Константинополя. Крепкий мужчина лет сорока, черноволосый, с крупным носом, он был похож на всех армянских князей, которые приходились ему родней. Григорий считался отменным воином и держал племена ливийцев-туарегов в страхе. По крайней мере, крупных набегов не случалось уже давно.

С каждым произнесенным словом экзарх мрачнел. В письме оказалось именно то, чего он так опасался: жесткий, безапелляционный приказ принять Эктезис и привести к покорности местных епископов. В противном случае патриарх грозил суровыми карами вплоть до отлучения.

— Что происходит в столице, протоспафарий? — спросил вдруг Григорий. — Я получаю вести только с кораблями. Я слышал, что патрикий Валентин хочет отбить Антиохию. Он преуспел? До меня доносятся противоречивые слухи, а переписка с дворцовыми нотариями заполнена туманом.

— Увы, сиятельный, — развел руками Коста, который в длинной тунике и расшитом таларе чувствовал себя как дрессированная обезьяна на рыночной площади. Словенская одежда оказалась куда более практичной и удобной, и он к ней уже привык. Одни карманы и плащи с рукавами чего стоят! Не говоря о штанах, которые не нужно подвязывать к поясу.

— Увы? — прищурился экзарх. — Увы — это значит, что напыщенного олуха Валентина расколотили арабы?

— В пух и прах расколотили, — заговорщицким шепотом произнес Коста. — Впрочем, это уже не секрет. Нет смысла таиться, сиятельный.

— Он потерял армию, — задумчиво сказал Григорий. — И денег у него больше нет. Ведь так?

— Состояние казны… э-э-э… — блеял Коста, который краснел и бледнел под пристальным взглядом вельможи, — оно сейчас далеко не самое лучшее…

— Казна пуста, — удовлетворенно кивнул Григорий. — Еще бы, после такого! Тогда скажи мне, протоспафарий… Кстати, я никогда не слышал о тебе… Ты из новых? Купил себе титул?

— От внимания вашей светлости ничего невозможно скрыть, — поклонился Коста. — Я сделал некоторый взнос в казну наших василевсов.

— Понятно, — задумчиво пробарабанил по ручке кресла Григорий. — И много отдал?

— Двадцать фунтов золота, — смутился Коста, который был наслышан о чудовищных расценках дворца.

— Ты так богат? — удивленно посмотрел на него экзарх. — Полторы тысячи солидов без малого. Ты готов заплатить такие деньги, чтобы возвыситься? Ты так тщеславен? Да кто ты такой, Геннадий?

— Я из купеческого рода, сиятельный, — скромно ответил Коста. — Мои родители незнатны, но достаточно состоятельны, чтобы позволить себе это.

— Да что же там творится, если званием протоспафария жалуют всякую шваль? — изумился Григорий. — Скажи честно, Геннадий, все совсем плохо? Я не понимаю, что они делают. Арабы громят наши войска, а патриарх присылает письмо, которое ставит мою провинцию на грань бунта. Что вообще происходит?

— По-моему, они спятили, сиятельный, — пугливо оглянулся по сторонам Коста. — Простите меня за немыслимую дерзость.Я и сам придерживаюсь истинной веры. Мне это учение о единой воле господа нашего поперек горла стоит. Я первым делом причастился, когда в Карфаген прибыл.

— Да-а…, — изумленно протянул экзарх. — Ты и впрямь из новых. Никогда дворцовый чиновник не произнесет таких слов. Его же вышибут со службы, а денег не вернут.

— Мне за державу обидно! — выставил вперед тощую грудь Коста. — Патрикий Валентин из лагеря бежал, и всю казну оставил арабам, сиятельный! Всю, до последнего солида! Да логофет геникона рвет на себе волосы! Он не представляет, где брать деньги!

— Надо же! — изумленно посмотрел на него Григорий. — Что-то и впрямь меняется в этом мире. Никогда ничего подобного не слышал от дворцового чинуши. Ты можешь быть свободен, Геннадий. Поезжай в Константинополь, ответа на письмо не будет.

— Слушаюсь, сиятельный, — глубоко склонился Коста.

— Ему за державу обидно! — экзарх повторил эти слова еще раз, хмыкнул и повернулся к хартуларию, который разглядывал пурпурные чернила и такую знакомую печать на свитке. Тот никак не мог поверить в столь вопиющую глупость.

— Нас воины на копья поднимут, — мрачно сказал чиновник и свернул письмо в трубочку. — А епископы проклянут. Чернь взбунтуется сразу же после воскресной службы. В Египте уже попробовали насильно ввести Эктезис. Как мы помним, это скверно закончилось, сиятельный…

— Черта с два я его здесь введу, — мрачно ответил Григорий. — Я отложусь от Константинополя (2). Ну вот скажи, Савелий, почему бывший купец понимает, что это сумасшествие, а столичные сенаторы — нет. А ведь у них здесь имения!

— Лучше так, сиятельный, — махнул рукой хартуларий, — чем получить бунт. Судя по всему, в Константинополе будет сейчас не до нас. У них нет ни армии, ни флота, ни денег. Я думаю, они проглотят, даже если вы объявите себя василевсом. У вас для этого достаточно прав. Уж точно больше, чем у Валентина, который метит на это место. Все-таки вы родной дядя нашего непобедимого августа Константа, а не какой-то князек из рода Аршакуни.

А Коста, который обливался потом под расшитым одеянием, вовсю спешил на корабль. Его спутники покинут Карфаген, а он пока останется здесь. Ведь на слепой случай полагаться нельзя. Он подтолкнул события в нужном направлении, но вдруг экзарх струсит или послушает своих советников. В этом случае весь план может полететь к чертям.

Прямо перед отплытием по сходням спустился худой, как палка, матрос, который нес в руке убогую котомку с пожитками. Он решительно направился в пригород, где поищет себе жилье. Он побудет здесь пару месяцев, пока не убедится, что события пошли именно так, как задумал государь в далекой Братиславе.

1 Процветающее сельское хозяйство северной Африки было уничтожено нашествием арабского племени бану Хиляль в 11 веке. Кочевники истребили или ассимилировали местное население, превратив сельскохозяйственные угодья в пастбища. Последствия этого события оказались столько чудовищны, что ощущаются до сих пор, а на севере Ливии и в Тунисе теперь живут практически лишь потомки арабов.

2 Экзарх Григорий в реальной истории восстал в 646 году. Он был яростным противником монофелитства. Он провозгласил себя императором и погиб через год в битве с арабами. Вернуть Африку империя даже не попыталась. У нее на тот момент просто не было для этого сил. Она пыталась это сделать позже, а сам Карфаген пал только в 698 году.

Глава 35

В тоже самое время. Константинополь.

Столицу мира вновь накрыло облако тоски и ужаса. Патрикий Валентин, несмотря на предостережения, все-таки пошел в поход на арабов и был ими нещадно бит. Он не только проиграл сражение, он позорно бежал, потеряв всю казну, отчего империя опять встала на грань катастрофы. Согласованность действий и дисциплина у арабов оказалась выше на голову. А наемная пехота ромеев, которую традиционно набирали из горцев, была отважна, но слабо обучена. И, как обычно и случалось в то время, высшее командование назначалось прямо перед походом, отчего слаженность войск была отвратительной, а коммуникация между отдельными отрядами — еще более отвратительными. В результате два отлично снаряженных войска не успели соединиться, и мусульмане разбили их по одному. Воевать с арабами ромеи научатся гораздо позже, и эта наука будет им стоить много золота и крови.

Константинополь лихорадило. По рукам ходили подметные письма, в которых было написано, что Мартина отравила василевса Константина. А поскольку все беды в это время объяснялись немилостью божьей, то именно императрица подходила на роль виновницы как нельзя лучше. Истерзанные налогами и бесконечным ужасом люди снова обратили свой гнев в сторону этой женщины. Не бестолковое командование Валентина стало в их глазах причиной поражения, а грех кровосмешения. А знать и евнухи, как обычно бывает в таких случаях, занялись своим любимым занятием: они начали делить власть. Валентин же, который выдал свою дочь Фаусту за малолетнего Константа, получил право носить императорские цвета. Но он возжелал большего…

— Родитель мой Константин… — тринадцатилетний император стоял перед Синклитом и произносил высокопарную речь, которую готовил не один день.

Сенаторы, которые впервые за очень долгое время почувствовали себя людьми, принимающими решения, одобрительно качали головами в такт. Соль земли, отделенные безумным богатством от презренного охлоса, они уже давно все поняли. Слишком опытны они были, и слишком хорошо знали хищный нрав тестя юного императора. Он не удовлетворится пурпурными сапогами. Ему нужен трон. А что необычного в безвременной кончине очередного государя? Да едва ли треть из владык Римской империи умирала своей смертью. Вот и сейчас готовится нечто подобное. Задача сенатора в такой ситуации — вовремя отречься от того, чьи руки вчера целовал, и переметнуться к новому хозяину. Именно этот маневр они сейчас и продумывали. Для сенаторов вопрос с Мартиной и ее детьми был уже решен. Императрица и ее выводок — уже не люди, они тени, которые ходят, разговаривают и даже пытаются что-то приказывать. А на самом деле они мертвецы. Ведь именно об этом говорит тринадцатилетний василевс Констант прямо сейчас…

— Родитель мой Константин, который при жизни родного отца, а моего деда Ираклия царствовал с ним достаточно долгое время, а после него очень краткое, был лишен жизни из зависти Мартиной, его мачехой, и это случилось из-за Ираклона, незаконно рожденного от нее и Ираклия. Ее с ее сыном извергло из царства ваше Богом вспомоществуемое решение, ваше хорошо засвидетельствованное чрезвычайное благочестие. Поэтому я прошу вас быть советниками и пестунами всеобщего благополучия подданных (1).

Патрикий Александр, который присутствовал здесь же, слушать до конца эту речь не стал и припустил к выходу с той скоростью, какую только позволяли приличия. Носилки ждали его у дверей Консистория, а до дворца Буколеон, где тихо и незаметно проживала императрица с детьми, было всего-ничего — четверть часа пути.

— Ваша царственность, — Александр, бледный как мел, склонился перед постаревшей госпожой, которая смотрела на него с нескрываемым презрением. — Надо бежать! Констант произносит речь в Синклите! Скоро вас схватят!

— С чего бы тебе беспокоиться обо мне? — с горькой усмешкой спросила Мартина. — Мой сын — римский император. Он под защитой… этого варвара. Они не посмеют.

Она сильно сдала за последнее время. В волосах седых прядей стало больше, чем черных, а лицо прорезали глубокие морщины. Она все еще делала затейливые укладки, но скорее повинуясь долгу, чем из желания нравиться. Она стала равнодушна к себе. Без власти, которая давала смысл ее существованию долгие годы, жизнь Мартины стала пуста. Даже ее огромные, выразительные глаза горянки потухли, потеряв привычный блеск. Лишь диадема, расшитая жемчугом, все еще напоминала о высочайшем статусе этой постаревшей женщины.

— Госпожа, умоляю вас! — тоскливым взглядом уставился на нее патрикий. — Спасите потомство нашего государя. Они не пощадят их. В сговоре сенаторы, главы секретов и даже великий препозит.

— Ты переметнулся к Григории, мамаше Константа, — с ненавистью посмотрела на него Мартина. — Ты думал, я не узнаю об этом? Ты предал меня, негодяй. Убирайся!

— Кирия, — твердо сказал Александр, — вас убьют. И ваших сыновей тоже. Ссылки не будет. Они побоятся оставить вас в живых. Я умоляю! Корабль уже ждет вас в гавани! Стража прикроет ваш отход. У нас пара дней, не больше! Потом в город зайдут отряды армян, грузин и абхазов. Они уже в Халкидоне.

— Куда ты предлагаешь мне бежать? — закричала Мартина, в ярости бросая на пол драгоценный кубок, который держала в руке. — В Африку? Экзарх этой провинции — родной брат Григории! На Сицилию, под бок князька Само? Или уж сразу к нему самому, чтобы стать его игрушкой? Да я лучше умру!

— Подумайте о детях, ваша царственность, — твердо сказал Александр. — Ваших сыновей убьют точно. Они же совсем маленькие.

— Они не посмеют! — решительно ответила Мартина. — Мой сын не допустит этого. Мы немедленно издадим эдикт об отстранении Валентина. Мы призовем хазар! Мы назначим другого комита экскубиторов! Я прикажу готовить город к обороне! Исавры защитят своего императора! Убирайся отсюда!

— Никто не встанет на вашу защиту, кирия. Но я повинуюсь вашей воле, — с каменным лицом произнес Александр и выкатился из покоев Мартина, непрерывно кланяясь. Хотя, откровенно говоря, мог бы уже этого и не делать.

Он вызвал свою карету и поехал в имение. Там его ждал человек, появление которого всегда говорило о надвигающихся неприятностях. Слава богу, что имение это располагалось совсем недалеко, всего в часе пути от городской стены…

Вацлав Драгомирович с удовольствием тянул вино из серебряного кубка. Ему нравилось здесь. Покой небольшой виллы, окруженной садами и виноградниками, был непривычен для словена. На севере не вызревал виноград, в отличие от Греции и юга Фракии. А жаль… Он не отказался бы от такого же имения. У него есть земля, данная за службу, но там холопы, приведенные государем из походов, платят оброк зерном. Они так и не привыкли к новым порядкам, просто бежать боятся. За побег положена бессрочная каторга в соляной шахте. Только их дети станут частью его земли. А до этого еще дожить нужно. Здесь же, в ромейских землях, все уже устоялось давным-давно. Ты точно знаешь, кто ты есть в этой жизни. А потому рабы и колоны-арендаторы смотрят на хозяина без ненависти, со страхом и почтением.

— Она не хочет уезжать, — патрикий Александр вошел в свой триклиний, хлопнув дверью от накатившей злости. — По-моему, она спятила окончательно.

— Ну, не хочет и не хочет. Чего ты так разволновался? — спокойно ответил Вацлав, катая на языке букет вина нового урожая. Все-таки молодое вино нравится ему куда меньше. В сторону его. И он взял другой кувшин. Да, так гораздо лучше.

— Но ведь госпожа велела… — растерянно посмотрел на него Александр. — Мои люди раскачали чернь! Василевс Констант уже произнес речь перед Синклитом… Мартину и ее детей просто убьют! Кроме девчонок, конечно… Их отправят в монастырь.

— Ну, значит, убьют, — Вацлав равнодушно пожал плечами. — Это тоже неплохо.

— Да что тут происходит? — вскинул на него глаза возмущенный Александр. — Ты издеваешься надо мной, варвар? Я же поклялся в верности императору Самославу и государыне Марии! Почему вы играете мной, как куклой?

— Ты знаешь ровно столько, сколько тебе положено знать, патрикий! — глаза Вацлава потеряли расслабленное выражение и вновь стали острыми и колючими. — Государыня допускала, что эта высокомерная дура откажется. Она думает, что ее никчемный сынок укроет ее. Но она ошибается. И на этот случай у нас есть план Б.

— План Б? — повторил с глупым видом Александр. — Это еще что такое?

— Это когда ты жидко обосрался, патрикий, — любезно пояснил Вацлав, — и поневоле вынужден совершить какое-то менее желательное, но вполне приемлемое действие. В нашем случае наилучшим выходом стало бы бегство Мартины и ее детей на Сицилию. Но если ее саму и ее малахольного сынка убьют, тоже не беда. Мы готовы и к такому развитию событий.

* * *

Увы, Александр оказался прав, а императрица Мартина, потерявшая хватку вместе с деньгами и властью, совершила непоправимую ошибку. Слишком долго она, лишенная доступа к казне и к принятию реальных решений, оставалась не у дел. Она ослабела, и ее перестали бояться. Слабость не прощается в политике, и за это неизбежно приходит жестокое наказание. Так случилось и с ней.

Она поверила патрикию только тогда, когда в город вошли отряды Валентина. Никто не стал ее защищать. Экскубиторы, подкупленные дворцовыми евнухами, остались в казармах, а все форумы заняли смуглые носатые парни с непривычным гортанным говором — наемники из восточных провинций и горцы Кавказа. Они, никогда не видевшие столицы мира, растерянно оглядывались по сторонам, скрывая робость за наглостью дикарей. Ромеи смотрели на них с опасением. Как бы эти славные парни, защищающие столицу от арабов, не посчитали их самих законной добычей. Но пока воины вели себя прилично. У них была другая цель. Они оцепили дворцовый квартал.

Валентин, взяв с собой отборную сотню, ворвался в Буколеон, словно вихрь. Разодетые в алые плащи и золотые цепи схоларии опытным воинам никакого сопротивления оказать не могли, и тех, кто все-таки попытался, просто и незатейливо перебили. Воевать схоларии не умели, они были всего лишь парадной стражей, призванной показать величие империи, которая способна оплачивать подобную красоту.

Воины Валентина равнодушно переступили через тела убитых, не забыв сорвать с их шей золотые цепи, и подошли к дверям императорских покоев. Тут они заробели. Резная громада створок, выложенных слоновой костью, подавляла своей величественной роскошью. Там, за ними, была сосредоточена божественная власть, и простые парни из армянских селений не смели прикоснуться к ним. Хотя стражу, которая решилась направить на них копья, они все-таки перебили.

— Вперед! — усмехнулся Валентин и отворил двери. — Там эта ведьма и ее выродки! Грешное, кровосмесительное отродье! Только василевс Констант — законный император. А эти… За их убийство вас даже на исповеди не пожурят! Пошли!

— Остановитесь! — пятнадцатилетний Ираклий, одетый в пурпур, с диадемой на голове, смотрел на ворвавшихся воинов спокойно и твердо. — Римский император приказывает вам! Удалитесь в свою фему и смойте позор неслыханного преступления отвагой в бою. Я не стану карать вас!

Воины вновь застыли, сраженные аурой власти, что исходила от этого невзрачного паренька. Он олицетворял собой все могущество римского народа, который правил обитаемым миром так долго, что иного и представить было себе нельзя. Уже и римлян самих здесь нет, и язык их в этих землях забыт, а любой варвар, надев на голову диадему, становился живым божеством, который занимал свое место в стройной системе власти. Многие поколения людей рождались и умирали, зная, что империя вечна. И ничего иного они просто не могли себе представить. А потому руки, которые сжимали оружие, бессильно опустились вниз.

— Глупый мальчишка! — Валентин сплюнул прямо на мозаичный пол. — Ты плод греховной связи, а не римский император! — он ткнул в сторону Ираклия и приказал воинам. — Диадему дайте мне! Пурпур с него снять! Потом зарезать! Да не бойтесь вы, олухи, он ведь уже никто! Обычный сопляк! Пустое место!

Воины грубо сорвали с Ираклия плащ, диадему и лор, длинную перевязь, что служила символом высшей власти. Только тут юноша, редко покидавший пределы дворца, понял, что все это происходит с ним на самом деле, и на лице, покрытом нежным румянцем, появилось сначала брезгливое недоумение, потом животный страх, а потом мольба.

— Не смейте! Что вы делаете⁈ — истошно закричал он, пытаясь закрыться руками от острых лезвий, летящих в его грудь и живот. — Не надо! Пожалуйста! Ма-ма-а!

Через мгновение все было кончено, и он лежал на полу, разметав руки. Вокруг его тела расплывалась багровая лужа.Евнухи-веститоры со скорбными лицами вылезли из тех щелей, где до этого прятались, и уложили молодого императора на спину. Они омоют его тело и похоронят так, как подобает хоронить потомка великого Ираклия. В этом деле им никто мешать не будет.

— Найти проклятую ведьму! — заорал Валентин, и воины, пьяные от крови, ринулись в соседние покои, где обитала Мартина.

— Здесь она! — Валентин услышал какой-то крик и махнул рукой. — Туда!

А повелительница мира, которая пыталась спрятаться среди собственных одежд, стояла на коленях и умоляюще смотрела на ничтожного евнуха, который еще утром пресмыкался перед ней. В его глазах она читала неприкрытое торжество.

— Ты помнишь? — визжал в восторге евнух, который то и дело давал ей пощечины и плевал в лицо. — Ты помнишь, как приказала высечь меня ни за что? А потом твой пес лишил меня жалования за месяц! Помнишь, проклятая ведьма? Помнишь?

Мартина не помнила. Зачем ей запоминать этих ничтожных червей, имен которых она даже не хотела знать? Они были рождены, чтобы служить ей. Что ей их слезы и невзгоды? А вот сегодня пришла пора расплаты. Собственные евнухи, что были пылью под ее ногами, теперь смотрели на нее с презрением и нескрываемым злорадством. Они всегда ненавидели ее. Она знала это, но не обращала на это своего царственного внимания. Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Так она всегда считала…

Маленькие цезари Давид и Мартин плакали за ее спиной. Они никогда не видели маму такой. Они чувствовали ее страх. Их сестра Августина уехала к мужу, кагану хазар, а Феврония и Анастасия прятались тут же. Их не тронут, Мартина это понимала. Они не представляют ни малейшей опасности. А вот мальчишки… И почему она не послушала тогда посланца князя Само? Ведь ничего этого сейчас бы не случилось. Хотя… Жить покорной воле лесного варвара? Да ни за что, лучше смерть! А раз смерть неизбежна, она встретит ее с как подобает.

Мартина встала с колен, когда услышала топот приближающихся убийц. Ей было страшно до ужаса, но она не унизит себя больше. Она прикрыла собой сыновей и гордо выпрямила спину. А вот и свора соотечественников-армян ворвалась в священные покои. Они смотрели на нее во все глаза, а с их ножей на изысканную мозаику пола капала кровь Ираклона, ее гордости, ее льва…

— Знаешь, Валентин из опозоренного рода Аршакуни, — спокойно сказала она, насмешливо глядя в глаза своему убийце, — почему словене императора Само не убивают женщин и детей? Они верят, что за это бог отнимет у них удачу. Судя по успехам этого варвара, я тоже начинаю верить в это. А ты, проклятый предатель, скоро получишь свое. Тебе и года не прожить после этого. Проклинаю тебя и твой род до седьмого колена! Пусть господь покарает тебя!

— Убить ведьму! — коротко приказал Валентин, и Мартина изо всех постаралась не зажмурить глаза. Они не смогут сломать ее. Она умрет так же, как и жила — с гордо поднятой головой. Она навсегда останется повелительницей мира.

1 Речь императора Константа цитируется по Феофану. В реальной истории она была произнесена осенью 641 года, перед самым свержением Мартины.

Глава 36

Конец декабря 643 года. Братислава. Римская империя.

Пьяная неделя — так, с легкой руки государя называлось это время. Язычники отмечали зимний солнцеворот, радуясь милости Ярилы. Огнепоклонники-персы, проживающие здесь в количестве четырнадцати человек, тогда же отмечали день рождения Митры, а следом за ним — Праздник пророка Заратуштры. А там и христиане со своим Рождеством подтягивались. И если эти дни отмечались всеми конфессиями наособицу, то наступающий Новый год праздновали абсолютно все, не разбирая в этот день, кто и какому богу молится.Этот день негласно стал общим, и смотреть друг на друга косо считалось даже неприличным. Ведь старый год заканчивается и начинается новый. А уж он точно станет лучше прежнего. В это свято верили все.

Вообще, понятия времени в нашем понимании здесь не существовало, и Самослав очень долго не мог привыкнуть к этому. Если для него время было лучом, устремленным вперед, в неведомое, то для местных оно шло по кругу, сменяя лето и зиму, холод и тепло. Когда у тебя главная забота — что пожрать сегодня, то «завтра» становится полнейшей абстракцией. Никто здесь не думал дальше следующего урожая. Такова логика средневекового сознания.

Именно поэтому Самослав гордился сделанным. Он, подняв несколько десятков человек из грязи на немыслимую высоту, привил им понятие будущего. Они, обросшие имуществом, капиталами и длинными инвестициями, стали для этого мира чем-то новым и непонятным. Они думали не на год-два вперед, как самые продвинутые имперские евнухи, стравливавшие варварские племена. Нобили начали думать на десятилетия вперед. У них и выбора не осталось. Ведь тогда они и их потомки рисковали лишиться того богатства и власти, которое получили. Римские патриции-латифундисты в таком понимании не нуждались. Ведь земля была абсолютной ценностью. И именно поэтому император Самослав объявил ее собственностью государства, жалуя за службу лишь на время действия очередного пятнадцатилетнего индикта. Это вызывало зубовный скрежет даже у самых верных, но авторитет верховной власти стал таким, что нобили скрежетали зубами только у себя дома, за хорошо закрытыми дверями.Хотя… сейчас ведь Новый год, и все грустные мысли являются греховными. Об этом объявил с церковного амвона патриарх Григорий. Об этом сказала на капище сама Богиня. А раз так, то всем надлежало радоваться. А особенно радовались стражники, которые доставляли домой загулявших купцов и лавочников, получая за это свой законный гривенник.

Высокую ель, которую посадили на центральной площади лет десять назад, украсили лентами, стеклянными шарами и сахарными петушками на палочках, которые специальный человек развешивал заново каждый день. Потому как детишки с окраин, которых ради такого дела пускали в Белый город, обносили елку в пять минут и убегали к себе, сжимая в кулаке господское лакомство.

А княжеская семья в эти дни собиралась в большом зале у камина, и не существовало таких дел, что могли бы нарушить это обычай. Княгиня Милица, которая сильно сдала за последний год, качалась в кресле, держа на руках правнука Ярослава, самого младшего здесь. А Ванда сидела рядом, с опасением глядя на хохочущего полугодовалого сына. Она волновалась, как бы малыш не выпал из слабеющих с каждым днем рук.

Ирмалинда сидела отдельно и не вступала в разговоры. Она так и не смогла стать здесь своей. Свекровь явно покровительствовала младшей невестке, которая расцветала с каждым днем. Да и муж к ней относился холодно, и от этого юной совсем девчушке было до того горько, что она плакала по ночам в подушку. Только государь баловал ее дорогими подарками, да императрица Мария удостаивала беседы порой. А больше Ирмалинде и заняться нечем. Она день-деньской была предоставлена самой себе, проводя время между церковью, обеденной залой и карточным столом.

Прибыла в гости и королева баварская Умила, благо ехать сюда из Ратисбоны — пара недель. Лед Дуная крепок, и с ноября по март именно он становится главной дорогой в этих землях. Умила, сбросив груз забот, ненадолго снова стала той девчонкой, которая разглядывала картинки в книжках, отпихивая жадные руки братьев. Она болтала с Кием, который в честь праздника выскоблил голову до блеска и заплел отросшие волосы в тонкую косичку, словно урожденный степняк. Отец подарил ему трактат Сунь Цзы «Искусство войны», привезенный из далекого танского Китая, и переведенный сначала на персидский язык, а потом — на словенский. Княжич теперь даже спал с этой книгой, зачитав ее до дыр.

Владимир стригся так, как стриглись все воины. Он отпустил волосы до плеч и подрезал их челкой надо лбом. Брить затылок ему еще было рано, а борода пока не росла. Княжич болтал с Видной, которая, осторожно стреляя глазками по сторонам, стрекотала что-то ему на ухо, отчего он то и дело прыскал в кулак. Княжна росла оторвой, приводя в состояние перманентного обморока дворцовых слуг. Они дни считали, когда ее светлость достигнет брачного возраста и уедет отсюда в Испанию.

Малютка Власта сидела рядом с Марией и перебирала игрушки, которые сыпались на нее дождем по праздникам. Нобили заваливали княжон дорогими подарками, отчего покои каждой из малышек уже напоминали ювелирную лавку.

А Самослав по своему обыкновению сидел в кресле и смотрел на огонь. В руках он держал кубок с вином, которое поступило из Италии. Патриций Валерий расстарался и прислал дары, полученные с земель предков.