Субмарина меняет курс

– И рад бы… Не беспокойтесь, товарищ Штейн, я помню! Дело-то вот в чем: у нас с вами предписание следовать до Челябинска – руководство надеялось, что за пару дней нам удастся все выяснить и обнаружить курьера… Как будто это так просто… Тем более что о повальных обысках и проверках даже и речи быть не может – это ведь не поезд с мешочниками образца восемнадцатого года… А вот пана Лещинского с «товаром» им вынь да положь!

– Так в чем проблема? В Челябинске дайте им телеграмму, попросите разрешения следовать до…ну, не знаю… до Хабаровска, или хотя бы до Благовещенска. Вы знаете, Никита, у меня такое мерзкое ощущение… Иногда мне кажется, что никакого курьера и нет, а иногда начинаю подозревать даже наших милых соседей по купе… Нет, мой юный друг, как сказала бы моя мудрая мама, эта дамочка определенно положила на вас глаз!..

Москва. Начальнику отдела ОГПУ тов. Белову.

Курьер не обнаружен. Прошу вашего разрешения продлить командировку до Хабаровска.

Сотр. особ. поручений Орехов.

…Колеса неутомимо наматывали сотни километров, высокий, длинный и стремительный паровоз серии «С» легко тянул за собой десятки вагонов, победно посвистывая на полустанках и, привычно оставляя позади леса, степи, мосты через реки и речушки, все мчал светящиеся уютными огоньками вагоны к далекому и могучему океану…

Как-то само собой получилось, что уже на следующий день Орехов оказался за столом еще с совершенно незнакомой ему женщиной, и в считанные минуты выяснилось, что даму зовут Надеждой, она медицинская сестра и едет в Благовещенск к мужу-военному и собирается служить при тамошнем госпитале. Никита неожиданно для себя обнаружил, что существуют женщины, с которыми, оказывается, можно беседовать обо всем, о чем угодно – и беседовать с неослабевающим интересом! И еще обнаружилось… Внешностью Надежда вроде бы и не блистала, но вот глаза… Наверное, именно про такие в старинных романах писали: «Он утонул в сладком омуте ее необыкновенных глаз, излучавших нежный и ласковый загадочный свет…»

Кто сможет внятно объяснить простыми и понятными словами, почему вдруг в человеке загорается едва приметный, чуточку тревожный, одновременно беспокоящий и приятно волнующий огонек? Почему вдруг человек, с которым ты, быть может, чуть ли не тысячу лет знаком, открывается тебе с какой-то другой, непонятной стороны и ты – опять же вдруг! – начинаешь понимать, что готов часами смотреть на эти глаза, волосы, губы… и тебе не надоедает! Самое обычное движение, поворот головы, мягкая улыбка – все это непонятно почему преисполняется неизъяснимой прелести, чудесной, чарующей грации и присущего лишь одному в мире человеку совершенства. Еще вчера, казалось бы, ты спокойно с ним здоровался; почему же сегодня при виде знакомого силуэта вдруг становится пусто в груди и сердце начинает стучать как-то сильнее и «неправильнее». Почему еще вчера совершенно равнодушный к природе человек сегодня вдруг замечает, что на свете есть солнце, весенние душистые ночи, заросли цветущей сирени и сказочно-прекрасные песни соловья под загадочно-лукавой луной? Слишком много «вдруг» и «почему»… Потому что любовь всегда бывает «вдруг» и потому что еще никто так толком и не объяснил – «почему»?… Потому что никто не знает, откуда прилетает и куда порой исчезает хрупкий золотой мотылек по имени Любовь…

За окном проплывал опушенный серебром лес, густо синели сумеречные тени, и красное, озябшее солнце, опускаясь все ниже и путаясь в густых кронах заснеженных сосен, все еще пыталось «бежать» за поездом, но, видно, все-таки утомилось и завалилось спать, уступив место холодной ночной синеве, подсвеченной лишь далекими звездами, огнями поезда да веселыми роями искр, вылетавших из паровозной трубы.

…– Замуж выскочила как-то по-глупому быстро. Красный командир, герой… Но герой оказался пьяницей и искренне считал, что может себе позволить любое хамство, интрижки с какими-то бабами, а жена… жена обязана все терпеть, да и куда, мол, она денется! А я, дурочка, воспитанная на старом принципе «я мужу Богом отдана и буду век ему верна», почему-то терплю. Да и деваться действительно вроде и некуда… Сама не понимаю, зачем я все это вам рассказываю… – Надежда прижалась виском к холодному стеклу, рассеянно всматриваясь в ночную темноту. – Так ехала бы и ехала… К сожалению, даже самая длинная дорога когда-нибудь заканчивается. Вы, наверное, устали от меня, и вам смертельно хочется спать. Да-да, пора! На нас уже и так неодобрительно посматривают… Спокойной ночи вам, Никита…

Надежда чуть тронула ладошкой руку собеседника и неожиданно, словно подчиняясь внезапному порыву, торопливо поцеловала его в твердую щеку, затем так же быстро скрылась за дверью своего купе. Орехов в легкой растерянности постоял у окошка несколько минут, потом озадаченно потер еще, казалось, горевшее место поцелуя и отправился к себе. Лежа на полке, «сотрудник особых поручений» упорно пытался думать о деле, вновь перебирал в памяти пассажиров, проводников и даже машинистов паровоза, пытаясь угадать таинственного курьера, но стоило прикрыть глаза и все «умные» мысли мгновенно улетучивались, а воображение услужливо рисовало образ девушки в каком-то нежно-золотом туманном ореоле и необыкновенные глаза светились чарующе и маняще…

В дверях купе появился Горобец с полотенцем, накинутым на могучую шею.

– Ой, хлопцы, яка гарна дивчина стоит в коридоре. Уся такая печальная и папироску в пальчиках вертит – верно, чекае кого-то, кто спички принесет… – Николай лукаво взглянул на молчавшего Никиту, хмыкнул и улегся на диванчик. Повозился, поосновательнее устраиваясь, и добавил: – Повторяю для особо сообразительных: «чекае» – это по-русски «ждет». Козак ты или не козак?! Забодай меня петух рогами и убей кошка задом, но не понимаю я, как ты ротой своей командуешь? Неси ей спички!!

– Так я же не курю, Николай Тарасович… Бросил еще полгода тому…

– Ни, зовсим дурна дытына… Я тебя что, тютюн, курить посылаю?! Гэть отсюдова!!!

Когда за Никитой закрылась дверь, Горобец удовлетворенно крякнул и мечтательно произнес:

– Все, пропал хлопчик, влюбывся… Эх, мне бы скинуть пуда два да рокив пятнадцать – я бы и сам такой кралечке всю ночь спички чиркал бы…

Долго-долго просто стояли рядом и молча смотрели в окно, за которым царствовала стылая зимняя ночь. Пару раз мимо проходил по каким-то своим делам пожилой проводник, озабоченно хмурясь и что-то сварливо бормоча себе в усы. На третий раз приостановился метрах в десяти, пошарил руками по карманам, чертыхнулся и вскинул взгляд на Орехова.

– У вас спичек случаем не будет, товарищ командир? – взяв коробок у подошедшего Никиты, неторопливо прикурил и, все так же озабоченно хмурясь, тихо произнес: – Стоите тут и стоите… Я к приятелю схожу… Поболтаем по-стариковски, почаевничаем. Два-то часа точно просидим. А то и все три… Купе мое не заперто. А за спички, солдатик, спасибо! – добавил уже громче и направился в соседний вагон.

– Что он вам сказал, Никита?

– Да так – ерунда…

– А вот врать вы совсем не умеете. Смешные вы, мужики! У него был такой заговорщицкий и таинственный вид, а у вас – как у мальчишки, пойманного в чужом саду. Я все слышала…

Надежда вдруг крепко взяла Орехова за руку, и через минуту в двери купе проводника сухо щелкнул замок…

Оказывается, счастье – это иногда просто возможность сидеть за простым столиком в вагоне-ресторане мчащегося поезда, слушать, как нежно позвякивают ложечки в чайных стаканах, и болтать всякий смешной вздор, а самое главное и важное читать в конечно же самых необыкновенных на свете глазах напротив. Жизнь так уж устроена, что иногда даже самые добросовестные сотрудники ЧК напрочь забывают о невероятно ответственных заданиях. Орехов настолько расслабился, что даже не сразу понял, о чем ему говорит чуть встревоженная Надежда.

– Вы знаете, Никита, по-моему, вашему спутнику угрожает опасность…

К столику Штейна подсели двое товарищей наружности явно не профессорской и уж тем более не пролетарской: даже непосвященному такие характерные лица с настороженно-волчьими и одновременно нагло-вызывающими глазками говорили одно – уголовники, шпана и прочая блатная шелупонь. «Особая» тягучая речь, словечки, наколки – у «гостей» старика присутствовал полный набор.

– Граждане, в чем дело? Марк Наумович?

– А тебя, фраерок, вроде никто и не звал… – тот, что постарше и покрепче окинул подошедшего Орехова оценивающим, неприязненным взглядом. – Мы тут культурно, можно сказать, ведем промеж старых товарищей беседу, никого не трогаем… пока… а ты сразу кипежь начинаешь подымать. Некультурно. Ну, раз ты, солдатик, такой нервный, то мы пока пойдем… в картишки перекинемся. А ты дед думай, да поскорей, а то мы ведь вместо хрустов можем и тебя на кон поставить. Или вот фраерка твоего… Шутю я, не бледней, пехота…

Уголовник не спеша поднялся, из жестяной баночки выудил и бросил в рот леденец, нехорошо улыбнулся, сверкнув железом зубов, и важно удалился. У напарника при всем старании важность и грозность изобразить никак не получалось, и семенил он позади вертлявой походочкой мелкой шавки при солидном барбосе. Отчего, правда, менее опасной «шавка» не становилась…

– Чего они хотели от вас, Марк Наумович?

– Никита, по-моему, мы влипли в нехорошую историю. Помните, в кабинете вашего начальника мы читали в бумажках, что за Лещ… ну, за курьером охотятся и уголовники тоже? Так, я думаю, это они и есть. Один из этих поцов, оказывается, когда-то видел меня в магазине на Большой Морской! Они что-то там прикинули и, похоже, решили, что я знаю курьера и могу им его указать! Когда я попытался объяснить им, что товарищи ошибаются, они и вовсе намекнули, что курьер – это, может быть, даже и я! Вы представляете?! Товарищ Орехов, вы же слышали про карты – они ведь меня запросто прирежут! И я вас спрашиваю: кто тогда поможет вам найти и вернуть молодой республике бриллианты?

Жизнь в поездах дальнего следования, как правило, не отличается разнообразием: изо дня в день одно и то же – встали, умылись, позавтракали, потом кто-то вновь дремлет, кто-то рассматривает пейзажи за окном, кто-то читает или ведет неспешные разговоры с попутчиками… Очередной день подошел к концу, пассажиры потихоньку укладывались, Орехов, украдкой поглядывая на часы, предвкушал ночное рандеву в коридоре у окошка, разрисованного морозными узорами. Штейн, допоздна листавший какую-то потрепанную книжку, наконец-то отправился «совершать вечернее омовение», которое по уже сложившейся традиции проделывал позже всех и неизменно подолгу и со вкусом. Однако в этот вечер ювелир отсутствовал буквально несколько минут, затем дверь купе с треском распахнулась, и в проеме двери возник нелепо размахивающий полотенцем Марк Наумович – бледный, взъерошенный и очень напоминающий перепуганного воробья.

– Вот! Вот!!! Я говорил, что этот вояж не доведет нас до добра! Никита Владимирович, у нас большая радость! То есть, что это я несу…

– Марк Наумович, что стряслось-то? Толком говорите…

– Там… в тамбуре… Эти биндюжники-налетчики все-таки поубивали друг друга!

С первого взгляда человеку понимающему все было ясно. Двое громил валялись на затоптанном полу тамбура в позах, для живого человека совершенно не естественных. Пол был устлан рассыпанными игральными картами и запятнан кровью. У худого с правой стороны торчала под ребрами рукоятка ножа, а лоб его дружка украшала маленькая и совсем не страшная дырочка от пули нагана. Наган тоже «имел место быть» – почти вывалился из расслабившихся пальцев худого.

– Как же это они, а? – растерянно, дрожащим голосом спросил Штейн.

– Очень, думаю, просто… – мрачно отозвался Орехов, осматривая еще пару часов назад таких грозных и опасных урок. – Играли, повздорили. Один обвинил второго в мухлеже, слово за слово, тот за нож, ну а дружок – за наган. Не повезло, однако, обоим. Шустрые ребята! Ну что ж – баба с возу… Надо срочно доложить проводнику, а он уже пусть с начальником поезда милицию вызывает. На станции их тихо-незаметно снимут и… все. Вы правы – повезло нам…

Поскольку поезд был все-таки международного значения, а «пострадавшие» мало напоминали иностранных подданных, профессоров и партработников, то все произошло даже проще, чем предполагал Орехов. Без лишнего шума трупы сняли с поезда, уложили на самую обычную тележку, споро накрыли рогожкой, и дюжий мрачный носильщик с бляхой на фартуке укатил «багаж» куда-то в глубь вокзальных закоулков. Молоденький, но очень серьезный агент транспортного угрозыска задал свидетелям буквально два-три вопроса, поинтересовался документами, ознакомившись с которыми, удовлетворенно и уважительно кивнул, козырнул коротко и пожелал счастливого пути.

– Извините, товарищи, – служба, – и, почему-то виновато пожав плечами, добавил: – Жиганьё, мать их за ногу…

В Благовещенске Орехов как-то скомкано простился с Надеждой, старательно прятавшей во время расставания глаза и все норовившей всплакнуть. Простился, чего уж там греха таить, с тяжелым сердцем, понимая, однако, – жена вернулась пусть и к плохому, но к законному мужу. Немножечко повеситься, тем не менее, хотелось, тем более что совершенно ясным стало и другое – вместо курьера «кузнецы сковали пшик!». А потом…

А потом исчез старик Штейн и вешаться Никите решительно расхотелось – чего-то подобного он подспудно и ожидал на протяжении всех последних дней…

Главпочтамт Благовещенска выглядел немножечко скромнее своего столь солидного наименования – обычное почтовое отделение при старом, тоскующем хотя бы о косметическом ремонте здании железнодорожного вокзала. При почтамте имелась и крохотная камера хранения, в которой запыленный старичок в обтерханной кепке, промасленной телогрейке и почему-то в бухгалтерских нарукавниках выдавал посылки, бандероли и прочие «почтовые отправления». Старик равнодушно взглянул на очередного посетителя культурного вида и буркнул: «Вам чего, гражданин?»

– Марк Наумович, здравствуйте! Сколько лет, сколько зим… Признаться, заждался я вас, голубчик… – Орехов вынырнул из какого-то закутка и решительно оттеснил слегка растерявшегося Штейна на улицу, где и усадил на решетчатую привокзальную скамейку. – Поговорим, Марк Наумович? Только вот давайте без лихих фокусов – у меня наган в кармане смотрит как раз вам в бок, а стреляю я очень-очень быстро… За посылочкой пришли?

– Как вы… И на чем же это я… прокололся? – Штейн зябко повел плечами, как-то весь съежился-ссутулился и хмурым невидящим взглядом устремился куда-то вдаль.

– Вы? А ни на чем… Вы все придумали и продумали просто великолепно! Да чего там скромничать – гениально! Всякие там глупые контрабандисты крадутся ночами через границы, волокут на себе тюки с товаром, жизнью рискуют… А вы оказались посмышленее темных спиртоносов и мануфактурщиков. Вы накарябали парочку доносов на самого себя, потом открыто пришли в ОГПУ, слегка поломались, потом милостиво позволили себя уговорить прокатиться за казенный счет в комфортных условиях именно туда, куда вам и было нужно! А доблестное ГПУ, которое, кстати, сбилось с ног, разыскивая мифического Лещинского, тщательно охраняло и сдувало пылинки с вас – настоящего, подлинного курьера господина Фаберже! Нет, вру чуть-чуть… Охранял я вас не очень – бандитов вам пришлось прикончить самому. Кстати, как и, главное, зачем? – Никита с нескрываемым любопытством и даже несколько уважительно окинул взглядом далеко не богатырскую фигуру старика.

– Так на чем же все-таки я прокололся?

– А, вы опять об этом… Да говорю же: вы – ни на чем. Во всем виноват ваш пиджак.

– Кто?! То есть, что?… – во взгляде Штейна была такая искренняя растерянность и какие-то поистине детские обида и непонимание, что на какое-то мгновение Орехову стало смешно.

– Да вешалка у вашего пиджака оборвалась, он упал, из кармана выпал кошелек, еще какие-то бумажки… Смотрю – квитанция почтовая… Тут до меня, как говорится, и дошло: мы, дураки, землю роем, курьеров и тюки с золотом ищем, а вы преспокойно послали на свое имя посылочку в славный город Благовещенск и отправились туда же, да еще и под охраной ОГПУ. Ей-богу, я по вашим карманам не шарил – простая случайность. Что ж вы такую ценную бумаженцию так небрежно хранили?

– М-да, камень на дороге способен изменить судьбу империи…

– Это вы про квитанцию? Да, не повезло вам… Как говорят, «и на старуху бывает проруха!». Так что там с бандитами, «товаришч» Штейн? Только не рассказывайте мне неубедительную «сказку о двух повздоривших уркаганах». Если у человека нож вдруг «появился» под ребрами, то при всем желании не может он выстрелить врагу прямехонько в лоб – слишком короткая дистанция, да и не до того умирающему… Точно так же человеку с дыркой во лбу не до глупостей вроде размахивания ножом… Вы подошли вплотную к «худому» и ткнули его ножом, а в следующую секунду развернулись и влепили пулю «пахану». Удар ножом был в правый бок – так мог ударить только левша. А вы помните, как во время первого застолья с нашими попутчиками резали колбасу левой рукой, да еще и смеялись – мол, они у меня взаимозаменяемые? Вижу, помните… Да и кроме вас вроде и некому – никому они не мешали…

– Я работал с ними некоторое время, – поморщился Штейн. – Нет, я не ходил с ними на «гоп-стоп», я помогал иногда… реализовывать вещи… «ювелирку и прочее рыжевье».

– Да не стесняйтесь вы, говорите проще: «скупка и продажа краденого-награбленного»…

– Черт с вами, пусть так. Короче, были у меня долги перед ними. Я и позвал их с собой. Сочинил легенду о «жирном карасе», который повезет кучу золота и валюты… Опять же думал, если что не так, то они помогут и…

– От меня избавиться, да? А «хабар» вы делить не собирались ни с кем, а уж тем более с ними! Урки обман или еще что-то почуяли, наглеть начали, да? И тогда вы их…

– Ну да, да! Когда-то в юности я был неплохим фехтовальщиком и стрелком.

– Не скромничайте, Марк Наумович, – вы и сейчас еще ого-го! Вы так ловко прятали свои нож и наган, что даже я, человек вообще-то опытный, ничего не заметил! Ну что, господин курьер, идемте сдаваться?

– Послушайте, Никита… У меня есть другое предложение, – старик задумчиво посмотрел куда-то за спину Орехова и затем очень серьезно – ему в глаза. – Я предлагаю вам послать к черту эту страну и вместе уходить в Харбин. С ценностями, естественно…

– Вместе? Да вы, Марк Наумович, я смотрю, как-то резко поглупели… Это мне, чекисту, с вами вдвоем бежать за кордон?

– Ну почему вдвоем? Втроем… – раздался за спиной негромкий голос. Голос, который Никита никогда не перепутал бы ни с чьим другим. Орехов почувствовал, как медленно леденеет затылок, неприятно затихло в груди, а под ложечкой разливается холодная пустота – как перед штыковой атакой…

– Говорили мне, что я еще не знаю женщин и должен бояться их как огня. Что они лживые, подлые… – Никита не отрываясь смотрел в еще вчера такие родные и самые милые на свете глаза и чувствовал, как что-то умирает в нем – что-то, не имеющее четкого и ясного определения, но важное и дорогое невероятно, без чего и жизнь не в жизнь… – Вы всё лгали мне…

– Нет, Никита, – Надежда горько усмехнулась и посмотрела с нескрываемым вызовом, – в главном я вам не лгала! Здесь не время и не место для подобных объяснений, но я все же скажу: вы лучший из всех, кого я когда-либо знала, и если бы вы позвали бы меня куда угодно, хоть на край света, я бы пошла! Папа, ну что ты молчишь! Мы должны его уговорить!

– Ах, так вы еще и «папа». Семья – во как!.. Значит, поскольку я вас, мадам, на край света не зову, вы предлагаете мне с вами… и с папой, разумеется!.. прихватить чужие бриллианты и «сбечь» в Харбин… Здорово! Только вот есть крохотное «но» – ничего не получится!

– Ну почему?! Да и бриллианты никто воровать не собирается – папа за небольшие комиссионные переправит их в Финляндию законному владельцу…

– А ценности-то тю-тю – они уже в местном ОГПУ и «владеть» ими будет трудовой народ, а без цацек зачем я вам? Увы, господа…

– Никита… Да и черт с ними, с цацками! Идемте с нами… со мной. Ну что вас здесь держит?

– Да нет, ребята… – Орехов неспешно закурил, глянул на мрачно молчавшего Штейна, потом долго смотрел в глаза Надежде и наконец промолвил: – Я-то вас понимаю… Поймите и вы меня: если вы уйдете за кордон – вы всего лишь поменяете страну; если с вами я уйду – я стану предателем… Понимаете? А Орехов предателем никогда не был и не будет!

– Надюша, молодой человек по-своему прав, – Марк Наумович еще больше сгорбился-съежился и мрачно пробубнил: – Ты забыла про товарища Гоголя… Наш Никита скорее Остап, а не глупо-романтичный Андрий и даже ради прекрасных глаз милой полячки предателем не станет, не говоря уже о каких-то «буржуйских» червонцах… Кстати, Никита, вы же не курите! Или… ну да… Вы… поведете нас в ГПУ?

Пауза бала такой долгой, что позавидовать ей мог бы и сам Станиславский… Наконец Орехов отбросил недовольно рассыпавшийся искрами окурок, как-то зябко поежился, затем плечи расправил и решительно выдохнул:

– Уходите… Несколько дней переждите в городе, а потом пробирайтесь в свой Харбин. Вряд ли вас будут усиленно искать – ценности у нас, а вы… кому вы нужны… кроме меня. Все, уходите!

В глазах Штейна светилась столетняя печаль его мудрых предков, смешанная с легким ожиданием какого-то изощренного подвоха, а Надежда просто подошла к Никите вплотную, долго смотрела в его глаза.

– Прощайте, Никита… Вот, возьмите… на память… Прощайте! – несмело, словно опасаясь чего-то, обняла и крепко поцеловала…

Много позднее Орехов прочтет про поцелуй, «который помнится не только до могилы, но и за ней», и будет горько и страшно удивлен, что какой-то там эмигрант Бунин писал рассказ про какую-то Иду, а получилось-то про них. Про ее поцелуй…

…Никита раскрыл сжатый кулак – на ладони «сидел» крохотный золотой мотылек с хрупкими ажурными крылышками…

Обратный путь Орехов вместе с бесценным грузом проделал, по особой договоренности, в купе дипкурьеров. Очень серьезные и неразговорчивые молодые люди «несли службу», четко следуя каждой букве инструкции, Орехов же большую часть времени лежал на верхней полке, тупо рассматривал вогнутый потолок вагона и тягостно размышлял, пытаясь найти ответ на мучительный вопрос: он честно, как и подобает настоящему бойцу революции и доблестному работнику органов ВЧК-ОГПУ, исполнил свой долг, или он просто дурак, упустивший нежного волшебного золотого мотылька, на мгновение присевшего на его плечо? Искал и не мог найти ответа…

– Молодец, товарищ Орехов! – полноватый начальник одного из московских отделов ОГПУ, ухоженный мужчина в чуть мешковатом френче с двумя ромбами на петлицах одобрительно рассматривал содержимое аккуратно вскрытого почтового ящика. – Вы прекрасно справились с заданием. Думаю, ваше руководство надлежащим образом отметит вас – мы походатайствуем… Вот! Каждая из этих буржуйских безделушек – это валюта! А валюта, товарищ Орехов, – это винтовки, аэропланы, трактора и электростанции, так необходимые сейчас нашему молодому государству! Еще раз спасибо вам – и от себя лично и от имени руководства.

– Служу трудовому народу! Да ведь особо и не за что, товарищ начальник отделения… – Никита чуть смущенно помялся и добавил: – Курьера-то я все-таки упустил…

– А, это… Ерунда! Вот, кстати, ознакомьтесь с телефонограммой – сегодня утром прислали товарищи…

Никита осторожно взял со стола листок бумаги и, как-то плохо воспринимая смысл слов, сложенных из кривоватых буквочек, прочел: «…застрелены пограничным нарядом при попытке нелегального перехода советско-китайской границы. Приметы одного из нарушителей соответствуют приметам некоего Штейна, разыскиваемого органами ОГПУ. Личность второго нарушителя – молодой женщины – устанавливается…»

– Товарищ Орехов! Вы меня совсем не слушаете… Устали? Еще раз благодарю вас за службу и можете быть свободны. Наши ребята устроят вас в гостиницу, а завтра можете отбывать в Ленинград… Идите!

Начальник отдела проводил взглядом посетителя, подождал, пока плотно прикроется дверь, и вновь принялся изучать содержимое ящика. Несколько сафьяновых футляров, мешочки с монетами, камнями – часть ценностей была тщательно упакована, часть – просто россыпью.

Мужчина долго любовался радужной игрой голубовато-искристых алмазов, густо-красных рубинов, нежной зеленью изумрудов и холодной синевой сапфиров, потом деловито и решительно отобрал несколько «милых безделушек», аккуратнейшим образом упаковал их во фланелевую тряпицу и сунул сверточек в темную глубину сейфа. Затем нажал кнопку звонка и объявил появившейся на пороге кабинета женщине-секретарю:

– Елизавета Андреевна, вот опись… там есть маленькие неточности. Пожалуйста, перепечатайте наново, ну и все остальное – печати, подписи… Ну, вы понимаете… И еще: подготовьте приказ о поощрении этого Дубова.

– Орехова, – бесстрастно поправила дама.

– Что? А, ну да – Орехова. Ордена ему, конечно, многовато будет, а вот зол… нет, серебряные часы, думаю, в самый раз! С дарственной надписью герою и все остальное, как там обычно полагается. Что-то я еще хотел… Да, голубушка, и сделайте-ка мне чайку – покрепче и непременно с лимончиком!

«Господи, какой же идиот этот Орехов! Рядом была граница… М-да, типус… Ну что ж, на таких земля держится, с такими мы точно социализм построим. Вот только… Мир-то переделать, пожалуй, на какое-то время можно, а вот человека – никогда! Был он свиньей – свиньей и останется! – мужчина бросил потеплевший взгляд на сейф. – Товарищи хотят, чтобы радуга стала красной – “цвета мировой революции”, про которую все талдычил этот придурок Троцкий. И где теперь “товагищ Тгоцкий”?! Нет, ребята, радуга во веки веков останется цветной! Как дорогое ожерелье из алмазов, рубинов и изумрудов. И носить эти ожерелья будут самые-самые, избранные, а не всякие там кухарки, как мечталось дорогому товарищу Ульянову…»

– Мама, дядя плачет? Ему больно, да? Его на войне ранили?

– Ничего, миленький, у дяди, наверное, раны болят, но он ведь настоящий красный командир, он справится… Товарищ, вам плохо? – миловидная женщина сочувствующе и чуть тревожно вглядывалась в лицо Орехова. Крепкощекий малыш цепко держался за мамину руку и не сводил любопытных ясных глазенок с такого большого и сильного дяди, который, похоже, плакал – ну совсем, как и он сам, когда расшибал коленку.

– Нет, спасибо вам, все в порядке…

– Все пройдет, молодой человек, поверьте мне. Как когда-то очень давно сказал один мудрый человек – «все проходит и возвращается на круги своя…». До свидания… Идем, Никитушка, нам домой пора…

Хм, тезка… Да, все пройдет и все вернется на круги своя… Вот только… только золотые мотыльки не возвращаются… Никогда. Господи, больно-то как…

Уважаемый читатель, все события и герои этой маленькой повести от начала и до конца выдуманы автором, но если все же когда-нибудь вы обнаружите в старых вещах вашего прадеда серебряные часы с дарственной надписью «от Председателя ОГПУ тов. Менжинского», не спешите с негодованием и легкой брезгливостью прятать их в самый дальний уголок шкафа, поминая недобрым словом репрессии, ГУЛАГ, тов. Берия и «проклятые страшные времена». Ведь в большинстве случаев нам совершенно не в чем упрекнуть наших дедушек и бабушек – они не хуже нас с вами знали, что такое Честь, Долг, Отечество и Любовь. Так что, это честные часы, и они показывают правильное время…