Мишка

Не понимал зверь, почему парни в лётных формах так довольны, если он что-нибудь сделает. Не понимал, но охотно выполнял задания своего учителя — на радость людям.

ИГРЫ

Но больше всего Мишка любил борьбу и ещё — играть в пятнашки. Хоть малый, а задирается. Придёт Мироныч — цепляет старого лапой: давай, мол! Вызывает на поединок.

Мироныч отскочит молодцевато назад — расставит руки. Идёт на зверя. А тот — навстречу. Тоже лапы развёл, чтобы сломать противника. И так сходятся, пока не схватятся в обнимке. Завертятся на месте, топчась ногами. Зверь старается повалить человека, Мироныч же сопротивляется, сам норовит оказаться сверху. Сцепились в мёртвой схватке, покатились — кто кого прижмёт лопатками к земле.

Ясное дело, медвежонок был ещё мал. Повалить его не составляло особого труда, хотя силы уже чувствовались в нём недюжинные, звериные. Но обычно Мироныч уступал, потому что Мишка очень уж злился, если ему не удавалось положить на лопатки соперника. В такие минуты зверь дико рычал, из его красной пасти остро оскалялись жёлтые клыки, а шерсть на спине вставала дыбом. И хотя Мишка побывал уже на лопатках не раз, и надо было по правилам игры прекращать борьбу, он всё равно наскакивал на Мироныча до тех пор, пока тот не сдавался. Мироныч поддастся — Мишка тут же прижмёт его лопатками к земле. И такой довольный, как ребёнок. Мурлычет на радостях. Да Мишка и был ещё дитём.

Зато он всегда побеждал во время игры в пятнашки. Обычно начинал Мишка. Стукнет лапой — удирает. Попробуй догнать! На вид медведи кажутся неуклюжими и косолапыми. Идёт — нога за ногу цепляется. А такой прыткий, что не угонишься! И когда вырастает, становится необычайно сильным. Уложит лапой быка или оленя, затем схватит зубами тушу, забросит на спину, тащит бегом.

Догнать Мишку трудно не только из-за прытких, хотя и косолапых ног. Хитрость тоже помогала. Чувствует, что его уже настигают сзади — раз на дерево. Вскарабкается живо на самую вершину — достань!

Сидит на ветке, поглядывает сверху довольный: ага, поймал? Щурится на солнце, почёсывает лапой за ухом. Губу вытянет — ну точно ухмыляется.

РЕВНОСТЬ

Иногда лётчики собирались по вечерам отдохнуть возле «клуба» — небольшого помоста из досок под кронами деревьев.

Петька взял гармошку, сел на скамью. Мишка устроился рядом, у ног. Петька расстегнул поясочек, растянул меха. Перебрал лады — и враз бойко заработали его пальцы на чёрных и белых пуговках. Трудно уследить за ними. Замельтешили спицами.

Мишка поднял морду, посмотрел на друга. Затем свернулся калачиком. И хотя он ничего не смыслил, музыка на него действовала особым образом: смирел зверь. А может, и понимал, что люди в эти часы заняты чем-то очень серьёзным. Может, не менее важным, чем там, куда летают каждый день.

Сошлись на переносице белые брови, сбежались в кучу под глазами веснушки. Губы сжал и весь в игре. Никого не видит и ничего не замечает.

Но вот он передаёт гармошку Грише Алиеву, а сам становится в круг. Мишка настораживается. Вытягивает шею. Не нравится ему, когда его Петька уходит на помост. Всё же лежит на месте. Свернётся опять, прикидывается, вроде дремлет. А чуть прищуренным глазом следит за другом. Сопит недовольно.

Волжанов выходит на середину, встряхивает плечами, плавно идёт по кругу, перебирая, как пальцами на ладах, носками сапог, — рядом с ним появляется Мироныч. Хлопнул ладонью по голенищу и приглашает в круг Мишку поклоном до земли.

Косолапый набычился. Отвернул голову. Заворчал недовольно. И когда Мироныч настойчиво ещё раз топнул сапогом, выкинул ногу перед ним и, согнувшись, постлал рукой дорожку, Мишка встал, отошёл прочь, лёг под комлем сосны.

В кругу появилась Надюша. Волосы её перехвачены ленточкой, лицо вспыхнуло лёгким румянцем. Петька подходит к Надюше, берёт её за руку, ведёт в круг.

Этого Мишка не выдерживает. Неуклюжий и неповоротливый на первый взгляд, он проворно, никого не задев, пробрался между танцующими. Подкрался к Волжанову сзади, край гимнастёрки захватил зубами. И, упираясь ногами, всё настойчивей и сильнее начал стаскивать его с помоста.

— Смотрите, ревнует! — кричали лётчики, указывая на косолапого.

Старый охотник Михаил Авдеев — Мироныч, знающий отлично повадки зверей, сказал:

— Зверь-то он зверь, а всё понимает.

— Где там всё! — возразил ему кто-то.

— Всё, — убедительно сказал финишёр.

Понимал ли зверь, что такое ревность? Возможно, и не понимал. Но когда снова забирался к Петьке на колени, зарывался носом в его куцый подол гимнастерки и вдыхал такой знакомый и родной запах портупеи, сразу успокаивался. Тогда ему казалось, должно быть, что никто, даже красивая Надюша, не сможет отнять у него любимого друга — русоволосого парнишку с щедрой пригоршней веснушек на лице, отменного лётчика, весёлого гармониста и просто чудесного человека, Героя, которому надо ещё расти до двадцати, — Петьку Волжанова.

МУРАВЕЙНИКИ

Мишка перебрался к лётчикам в землянку. Ему отвели место в углу, бросили на пол старую шинель. На ночь укладывался он вместе со всеми, пробуждался рано, терпеливо ожидая, когда лётчики поднимутся. И стоит кому шевельнуться — он тут как тут. Уже на ногах. Как он слышит, что кто-то встал — спит же, высунув язык, непробудным сном, а настороже.

— Ну, пойдём на зарядку, — потёр кулаками в глазницах Петька.

Мигом обогнав своих дружков, Мишка первый выскочил на улицу. Все эти приседания, подтягивания, бег на месте казались ему игрой, зверёныш, глядя на лётчиков, заражался каким-то детским восторгом, метался с одного края полянки на другой, не зная, куда себя деть.

— Переходим на водные процедуры, — объявил Петька.

— Волк и медведь не умываючись здоровы живут, — заметил Мироныч.

Ребята посмеялись над словами старого охотника, да увидели, что не всегда пословицы оправдывают себя. Петька с Гришей Алиевым убедились, что Мишка не прочь поплескаться в воде.

— Всё! — брызгаясь, отряхнул руки Петька. Вытерся полотенцем. — Теперь генеральная уборка.

Мишка, видимо, полагал, что продолжается та же игра. В землянке передвигали скамейки, скребли веником пол, вытирали тряпкой самодельную столешницу. Косолапый путался под ногами, норовил схватить зубами веник, утащил тряпку. Выследил, когда лётчики отвлеклись, потянул её к себе в угол. Он вроде мешал, да ребята не сердились. Наоборот, охотно затевали с ним возню, шлёпали слегка веником по спине. Петька стал вырывать тряпку, а Мишка, озоруя, сцепил зубы ещё крепче. Петька помотал рукой из стороны в сторону — и медвежонок, держа тряпку в пасти, помотал вслед головой.

— Отдай, бесёнок!..

После утренней разминки лётчики собрались в столовую. Следом за ними ковылял рыжемордый. И как поели, направились к своим боевым машинам. Прошли мимо штабной землянки, Мишка задержался.

— Что, интересуешься?

Девчата-связистки вынесли стол под густую тень клёна, сидят возле рации в наушниках, принимают сообщения с пункта наведения.

— Ну, пойдём, — окликнул Мишку Волжанов.

Возле «девятки» рычал мотором, наполняя баки, бензозаправщик; Вася Хохлов, перегнувшись, копался в моторе. Оружейник Смирнов чистил пушку. Петька помог завинтить крышку горловины бака, присел в тени под кустом сирени. Бензозаправщик отъехал к соседнему капониру, а Мишка устроился в ногах своего друга.

Скрипели маленькими пружинками кузнечики. Мельтешили в воздухе бабочки. Садились на шток антенны, сгоняя друг друга, и снова садились красные стрекозы.

— Сегодня тоже, наверное, полётов не будет, — с досадой произнёс, подходя, Гриша Алиев.

В такие «безработные» дни Мишка брёл на взлётное поле, отыскивал себе муравейник.

На широком поле аэродрома, окружённого с трёх сторон лесом, в траве, густой и зелёной по краям взлётной полосы и вытоптанной посредине, бесчисленными колониями селились муравьи. Их топтали сапогами, давили шинами самолётов и машин, с землёй перемешивали гусеницы тягачей, но муравьи упорствовали, не переходили в лес. Кислые на вкус, они были для Мишки особым лакомством. Чудно подвернув голову, целясь глазом в каждого муравья, Мишка рылся в земле, перебирал носом травины. Часами он мог просиживать на одном и том же месте. И сколько их ни поедал, насекомых не убывало.

Мишка отыскал нору, разрыл её. Когти у него не втяжные, торчат редкой гребёнкой. Землю грести удобно. Вот он и увлёкся охотой. Мимо с грохотом проносились автомашины, косолапый не обращал на них внимания. Раздул ноздрями пыль, отыскал среди корешков белые личинки, похожие на подушечки.

Но ему помешали. Огромное колесо мелькнуло перед самыми глазами, обдав морду пылью. Чуть не придавило голову! Мишка отпрянул назад. Отряхнулся, встал на задние лапы, посмотрел вслед — что за штуковина?

Таких больших самолётов на аэродроме ещё не было. Мишка заинтересовался. Двухмоторный транспортник подкатил к лесу, и оружейники тут же натянули над ним маскировочную сетку с нашитыми кусками жёлтого и зелёного полотна. Механик приставил лесенку. Из открытой двери самолёта сошёл на землю стройный человек в чистом комбинезоне. Следом за ним спустились ещё несколько офицеров. Майор Лысенко подал команду: «Смирно!» — и, приложив руку к фуражке, стал докладывать…

Мишке мешал муравей. Муравей забился в ноздрю, и медведь сбивал его лапой. Наконец, мотнув головой, выдул его. Встал на задние лапы.

Человек в новом комбинезоне тем временем поздоровался с каждым лётчиком и, подойдя к Волжанову, долго тряс его руку. Звёздочка на груди Волжанова трепетала золотой бабочкой.

Никем не замеченный, Мишка подкрался сзади. Встал на дыбы, ткнулся влажным и холодным носом в мягкие, приятно пахнущие пальцы гостя. После муравьёв пальцы показались слаще конфет. Мишка даже облизнулся.

А гость, вздрогнув от неожиданности, отдёрнул руку. Заметил под локтем мохнатого медвежонка — удивился. Может, даже испугался. Глянул строго на командира полка.

Майор Лысенко оробел. По правде, он боялся командующего, и теперь, видя, как некстати подвернулся этот зверёк, пожалел, что не приказал держать медвежонка на замке.

Почуяв беду, Мишка бросился к своему защитнику, прижался к ноге. Петька взял косолапого на руки, и тот, как всегда, прильнул ушком к портупее.

— Твой? — спросил командующий, стараясь не показать, что он струхнул, обнаружив под рукой мохнача.

— Так точно, товарищ генерал. На дороге нашёл. Без матери по лесу скитался. Сирота, значит.

Конечно, генерал не прилетел в полк специально для того, чтобы поздравить Волжанова с присвоением звания Героя. У командующего, понятно, были дела поважнее. Но звёздочка помогла. Мишке, разумеется. Глянув на лётчика с медвежонком, на золотую звёздочку, генерал смягчился:

— Не мешает?

— Наоборот, — ответил Волжанов, — помогает.

Заморгал белыми ресницами.

Генерал подошёл ближе, потрепал косолапому загривок:

— Эх, Мишка, Мишка…

И не досказал, задумавшись о чём-то. Смотрит куда-то вдаль отрешённо. Ведь и для него медвежонок — это капелька детства.

Лётчики тоже замерли. Ждут, что скажет генерал. Очнувшись, он выговорил с болью в дрогнувшем голосе:

— А пока… Пока предстоит работа. Большая работа…

БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ НОМЕР ОДИН

В самом деле, вскоре после визита командующего, который осмотрел всю материальную часть авиаполка, на аэродроме началась необычная подготовка. Техники регулировали моторы, оружейники чистили пулемёты и пушки. Автоцистерны подкатывали к обвалованным подковообразно землёю капонирам, заправляли штурмовики бензином и маслом. Вася Хохлов настраивал мотор «девятки», прислушиваясь, точно к музыкальному инструменту. Стучал по деталям гаечным ключом, пробуя их на звук, проверял и ещё раз проверял затяжку гаек. А утром следующего дня, до восхода солнца, лётчиков подняли по тревоге.

Странное дело: Мишка всегда предчувствовал разлуку. Надо уходить, а он обхватит сапог лапами — ногу не сдвинешь с места.

— Миш… — дрогнул Петькин голос.

Медведь встал на задние лапы, обнял друга. Лизнул руку. И так больно стало отчего-то — слёзы навернулись на глаза…

Перекусив на скорую руку, лётчики отправились к самолётам. Мишка вертелся тут же. Он чувствовал, что Волжанов чем-то озабочен, но не понимал, что происходит. Сунулся в ладонь друга носом — Петька оставил его без внимания. Надел шлемофон, сел в кабину.

Из штабной землянки вышел капитан Сигимица. В одной руке он держал бумажку с приказом на вылет, а в другой — ракетницу.

В такие минуты Мишка прятался в кусты. Он боялся хлопанья ракетницы и змеиного шипения ракет. Правда, вначале эта железная вещица, похожая на большой пистолет с толстым, точно в охотничьем ружье, дулом привлекла его внимание. Такая машинка была и у Мироныча. Как-то, улучив момент, Мишка попробовал её, лизнув языком. Да когда увидел, как эту вонючую штуковину поднимают вверх и стреляют из неё разными — синими, жёлтыми, красными — змеями, вытянутыми в небо, стал опасаться её. Залез в кусты, пригнул голову, ожидая хлопка.

А выстрела всё нет и нет. Приказ на вылет отменили, и Мишка просидел в кустах минут двадцать. Высунулся на свет, увидел чистое поле аэродрома.

Самолёты стоят на своих местах, готовые ринуться в небо, лётчики сидят в шлемофонах за бронестеклом. Всегда бывало, как только Петька сядет в кабину, «девятка» трогалась с места. Теперь же происходило что-то непонятное. Подкрался сзади, стал на задние лапы. Царапнул когтём обшивку фюзеляжа.

Петька отодвинул форточку, улыбнулся. Но тут же развёл руками:

— Ничего, брат, не выйдет: боевая готовность номер один.

Откинулся на спинку сиденья, ответил что-то в пуговки ларингофонов.

Мишка покачал головой из стороны в сторону, как всегда делал, когда вызывал друга, сморщил нос. Вытянул ковшиком губу. И на это Петька ничего не ответил. От нечего делать зверь погрёб лапой под фюзеляжем, почесался спиной о колесо самолёта. Он часто чесался спиной, приседая и вставая на задних лапах. Неожиданно отскочил вбок. Без причины. Постоял около куста, юркнул в заросли. Там, если обойти неглубокий овраг, начинается малинник. Малинник приманивал Мишку вкусной ягодой. Обогнул овраг, потянулся к розовым ягодам. Наколол нос — быстро-быстро стал втягивать воздух ноздрями. Сморщил уморительную рожицу, громко чихнул. Если б видел Петька!

Затем встал на задние лапы, обнюхал подвешенные фонарики ягод — не опасно, смешно выставляя лепёшками губы, осторожно, чтобы не наткнуться на колючки, стал обгладывать прутик за прутиком.

НЕОБЫЧНЫЙ ОБЕД

Так, в боевой готовности номер один, лётчики просидели до обеда.

— Вот тебе и работка, — вспомнил Петька обещание командующего и вздохнул.

Ларингофоны донесли его негромкий голос во все точки связи: и в шлемофоны лётчиков, и на КП полка, и далеко, до самого фронта — на станцию земного наведения.

— Погоди, Волжанов, будет тебе ещё работка, — ответил ему кто-то из лётчиков.

И снова молчание. Потому что загружать линию посторонними разговорами запрещается.

Шипит, чуть потрескивая, радиосвязь. И в промежутках, если установится тишина, слышно дыхание товарищей. Будто все плечом к плечу встали.

Принесли обед в больших термосах, начали разливать в миски и подавать прямо в кабины через отодвинутые фонари. На знакомый звон алюминиевых мисок прибежал Мишка. Морда его была в красных пятнах малины.

Мишка путался под ногами у Надюши, и она, подавая миску, пролила суп. Лётчики рассмеялись. Зашумело, заполнилось добрым гулом радио. И вдруг строгий голос Сигимицы:

— Разговоры!

Снова тишина в эфире. Слышно, как течёт по проводам ток. Петька хотел сказать что-то Надюше, да работало радио. Выключил на время передатчик, а она отошла за хлебом. И когда подошла снова, не смог ничего сказать, а только смущённо опустил белые ресницы. Густо покраснел. Так, что на лице веснушки начали сливаться друг с дружкой. Попросил только, указывая на медвежонка:

— Пожалуйста, накорми его.

А она смотрит на лётчика, мигает широко открытыми глазами. Перед нею Петька и не Петька. Своими белыми, точно вылинявшими ресницами, своими дробными — одна в одну — веснушками он похож на мальчишку. Такого, казалось, и в армию не должны были взять по недостатку лет. Но его взяли. И он сидит в боевом самолёте, в лётной форме офицера. Следит за приборами, и на груди у него горит яркая звёздочка, которую можно увидеть далеко не у каждого фронтовика.

Надя поставила на землю кашу, и Мишка завертелся вокруг миски. Управился живо, поднял удивлённо морду. На чёрном пупырышке носа белела крупинка риса. Смахнул её языком мимоходом, подбежал к Надюше. Девушка налила в миску молока — Мишка сочно зачмокал ртом. А потом отдала всю бутылку, и он, завалясь на спину, задрал кверху лапы и, ловко удерживая бутылку, вылакал всё до капли.

Завороженно смотрит сквозь бронестекло кабины Петька Волжанов. И трудно разобрать, на кого больше: на косолапого Мишку с бутылкой в лапах или на стройную девушку с большими, грустными почему-то, глазами…

ФОТОГРАФИЯ НА ПАМЯТЬ

— Отбо-о-ой! — кричит Петька Волжанов и первым вылезает из кабины.

И не летали, а устали больше, чем в бою. Нет ничего худшего, чем сидеть в самолётах при полном обмундировании, в полной боевой готовности и ждать приказа на вылет.

Вышел из тёмной землянки Сигимица. Щурится от света. Вынес маленькую скамейку, поставил на неё, распутывая провода, телефон. Сел на траву, греется на солнышке. Ждёт…

Лётчикам также приказали не отходить от самолётов…

Петька присел под крылом, Мишка положил ему голову на колени.

Тихо вокруг. Листья на верхушках деревьев не шелохнутся. Полосатый конус метеобашенки обвис чулком.