Фаюм

Она пожаловалась, что вообще-то совершенно не очень. То есть ей самой нравилось всем этим заниматься: дышать свежим воздухом, гулять по площади, читать на публике замечательные стихи, рассказывать любопытствующим о милой прекрасной несчастной девочке из позапрошлого столетия, – только вот отдачи в денежных купюрах от ее занятий не было почти никакой. Ну разве что сегодня. («Судьба благословила день нашей встречи во всем», – улыбнувшись, вставил реплику Илья.) Мало кому это интересно, похоже. Да вообще почти никому. Всем подавай императоров с императрицами.

Илья задумчиво взглянул в окошко, за которым двигались по линиям собственных жизней миллионы прохожих людей.

– Вы хотите продать им то, что нравится вам, – сказал он. – А надо продавать то, что нравится им. Знакомое всегда покупают охотнее. Вот смотрите, чтобы увлечь постороннего человека вашей барышней, нужно для него чуть ли не целую лекцию прочитать: кто, что. Академический час. И потом следующему. И опять. Кого это заинтересует: вы, я, ну еще полторы калеки. А рядом другая девушка пройдет в мундире лейб-гусарки, мини-юбке и сапожках – тут не только туристы, тут и местные слетаются, как шмели на аленький цветочек. Китч? Ясное дело! Но ведь копейка капает. И ничего, главное, никому объяснять не надо: там что ментик, что доломан… юбочка да шнуры золотые – все, что имеет значение.

– Предлагаете мне мини надеть? – осторожно спросила Маруся. Слушая Илью, она внимательно разглядывала его, сейчас это было удобно, ненавязчиво – просто интерес, внимание к собеседнику. И думала, что он и вправду очень похож: короткие темно-русые волосы, прямой нос, глаза светлые, серые, на свету даже ближе к голубым, бледная кожа, округлое, но не плывущее лицо с волевым подбородком.

– Физически – нет, – ответил Илья. – А вот символически, может быть, да. Только это будет мини-юбка для духа, а не для плоти. Вы где работаете?

– На Сенатской.

Илья хмыкнул:

– Там место или Петрам, или лошадям, как мне видится. В крайнем случае графу Михаилу Андреевичу Милорадовичу – да и то беспременно с бейджиком. А вы переходите-ка лучше на Дворцовую.

– Почему?

– Ваше место у Александровской колонны. Взгляните наверх. – Он изобразил пальцами в воздухе кавычки. – Видите на вершине столпа святого ангела? А перед вами та самая девушка, чей образ стал прототипом этого изваяния. Меня звали Лизой, история моя известна очень немногим. И далее о себе.

– Но… – протянула она задумчиво, – это ведь даже не легенда и не гипотеза. Это просто ошибка, я специально разбиралась. В самом деле, есть такая версия, что у одного из ангелов города – якобы ее образ… Вот только это вовсе не ангел с колонны, а один из дюжин ангелов Исаакия. Даже не из тех, знаменитых, что стоят на балюстраде, а из тех, которые внутри – в барабане главного купола!..

– Да?.. Ну и пусть. Только никому, кроме меня, не говорите. Много чего хорошего на свете появилось из-за ошибки. Нам-то важно, что это – прекрасная ошибка. Таинственная. Яркая и соблазнительная. Можно будет добавить к ней еще несколько легенд навроде того, что большевики неоднократно собирались снять фигуру ангела с колонны – вполне ожидаемо, не правда ли? – и заменить ее то рабочим, то Лениным, то Сталиным. Но всякий раз затея срывалась, потому что… тут вам останется только придумать почему. А в блокаду… – ну и так далее.

Она засмеялась:

– То есть вы так запросто за полчаса хотите меня во врунишку перевоспитать? Годы семьи, и детского сада, и школы вымарать?

– А что, я вот смотрю сейчас на вас, – отсмеявшись наконец, произнес Илья (как хорошо он смеется, коснулась ее висков мысль: распахнуто, красиво, искренне), – и даже не знаю, Лиза, кто из вас кого играет: человек персонажа или персонаж человека, а? Простите мне, что я сижу перед вами такой весь из себя как будто коуч, ментор, эксперт и как там оно еще называется… Но ведь в самом деле, реальность – это только материал. Воображение правит миром, как говорил наш Наполеон. Кстати, рассказать вам, как я стал Бонапартом?

– Звучит захватывающе. Конечно, есть в этом легкая полоуминка… – С деланной серьезностью она коснулась виска кончиками пальцев. А потом рассмеялась. – Вы умеете производить впечатление. Да, расскажите, интересно!

– В коротких словах история такая, – начал он. – У нас в семье детей всегда рожали поздно. Моя мать появилась на свет, когда деду, ее отцу, было пятьдесят два, сам он родился в тысяча девятисотом. Кстати, дед мой русский, но во время войны – причуда судьбы – служил в полку «Нормандия – Неман» авиатехником. Я его не застал на свете, к сожалению. А прадеду, когда родился дед, – тому было вообще шестьдесят пять с хвостиком. И столько же прапрадеду, когда он обзавелся, наконец, последним сыном – моим прадедом. Я вас еще не запутал окончательно со всеми своими «пра»?

– Нет. – Она покачала головой. – Это удивительно и очень странно.

– Так вот, у матери в семейном архиве хранился дагерротип прапрадеда, ему там под девяносто, если даже не за, давно на пенсии, так сказать. Сидит такой глубокий старичок, спина прямая, выправка военная, но сам он в партикулярном платье, опирается на трость. Это уже при Александре Втором. Думаю, к тому времени из всех немногих, кому были известны обстоятельства его появления в нашем Отечестве, в живых никого и не осталось. А обстоятельства эти таковы: прапрадед был тайно вывезен в Россию с острова Святой Елены, наречен на остаток лет Иваном Федоровичем Благочастным и препровожден для проживания в Томскую губернию. Где, кстати, по семейной легенде, он не раз впоследствии встречался со святым праведным старцем Федором Кузьмичом. Тоже, можно сказать, на пенсии. Вот такая семейная сага.

– И это все правда?

– Разумеется, правда, Лиза. – Он кивнул. – Ведь у нее есть живой свидетель. А у него есть кусочек старого картона с фотопортретом. Позволите, я за вас заплачу?

– Спасибо, Илья, да, – сказала она. – Мне тоже пора. И я не Лиза, а Мария.

7

В приложении появился значок, что заказ доставлен. Илья и сам уже слышал топот спешившего курьера в парадном и на площадке. Дождавшись, пока опять стукнет внизу входная дверь, он осторожно выглянул из квартиры, изогнул щупальцем руку и проворно схватил пакет с продуктами. Значит, теперь вся его жизнь должна будет стать такой, как эта доставка – бесконтактной. Он сидел на полу в прихожей и за неимением другого смысла замедленно ковырялся в пакете, изучая сроки годности. Рядом валялся старый телефон, извлеченный из недр комода, где хранился годами неизвестно с какой целью, а теперь вот оказалось – именно что на черный день. Чтобы номер не пропал, Илья раз в месяц звонил с него самому себе, ждал одиннадцать секунд тишины, а потом снова выключал телефон. Номера этого не знал никто в мире. Впрочем, аппарат все равно стоял на беззвучном.

В доставленном пакете каким-то чудом нашлась бутылка кальвадоса «Шато дё л'Юбли». Илья не помнил, чтобы заказывал его. Может, какая накладка или тот, из второй головы, втихую добавил к заказу? Но сейчас ноль-семь забвения оказались как нельзя кстати.

С мысленной стороны, из глубин янтарного «л'Юбли», Илья брезгливо разглядывал двуглавое чудо-юдо, нелепого уродца, сидящего на дне полупрозрачного контейнера, герметично закрытого сверху крышкой потолка. Уродец оказался весь словно бы измят и погнут – и занимал совсем немного места. Несчастный, в этой маленькой пластиковой банке ему предстояло теперь провести остаток своих дней. Единственное отверстие вентиляции было проколото в интернет. Помедлив несколько глотков и решив, что любая ерунда всяко лучше отчаяния, он вошел как Proteus и на скорую руку пробежался по новым сообщениям в своих темах на форуме. Их оказалось всего ничего – и ничего между ними такого, что вовлекло бы его в разговор. Завалялось одно личное от Данилыча. Тот писал, что не может дозвониться и достучаться до него по телефону, и спрашивал, нет ли каких-то новостей по тому самому вопросу. Что это был за вопрос и что именно он обещал приятелю, Илья сейчас, признаться, вообще не помнил.

А вот на почте среди многочисленного спама неожиданно обнаружился новый заказ. Вернее сказать, пока не вполне заказ, пока только интерес – но все-таки. Письмо пришло сегодня глубокой ночью, около трех часов. Некая Арина Яковлевна Серова обращалась к нему «по поручению своего клиента». Она интересовалась условиями, на которых работает Протей, возможностью ознакомиться с его портфолио, а также просила сообщить стоимость услуг. «Ну что, брат, – крепко потерев лоб, шепотом спросил Илья другую голову, все еще пребывавшую в том же недвижном, летаргическом состоянии, – беремся? Жить-то как-то дальше-то надо. На что-то – жить».

«Уважаемая Арина Яковлевна! – написал он в ответ. – Благодарю вас за проявленный интерес! Меня зовут Илья Орлов. Я работаю по договору оказания услуг с полной предоплатой. До начала работы мне необходимо будет по возможности максимально полно ознакомиться с биографией героя – желательно в его собственном письменном изложении. Чем подробнее, тем лучше. Чем неофициальнее, тем лучше. Чем больше важных для самого героя деталей, тем лучше. Приложение детских, юношеских, взрослых и прочих фотографий более чем приветствуется. После ознакомления с полученной биографией я обычно направляю основной опросный лист – в нем нужно будет развернуто ответить на те вопросы, которые меня заинтересуют. Все мои вопросы, образно говоря, со звездочкой "обязательное поле": отказаться отвечать даже на какой-нибудь один – нельзя, таковы условия. Изредка (но не всегда) после основного я прошу героя заполнить дополнительный опросный лист – если для меня что-то осталось неясным. Затем я прошу один-два дня для личного общения с полным погружением, это необходимо мне для лучшего понимания характера. После этого – принимаюсь за работу. Реально она занимает месяц-другой, но в договоре я обычно указываю: девяносто дней, с правом досрочной сдачи. Итоговый объем составляет до одного авторского листа, но не менее половины авторского листа. По окончании заказчик может ознакомиться с работой и в течение десяти дней высказать свои пожелания. Но они – непременное условие! – носят лишь рекомендательный характер и принимаются только при моем согласии с замечаниями. Также у заказчика – подчеркиваю! – нет права отказаться от публикации. Впрочем, за все время моей работы никто и не думал отказываться. Публикация – по согласованию с заказчиком – в одном из журналов из списка, приведенного в прилагаемом портфолио. Возможен иной вид публикации. Надеюсь, моя репутация гарантирует качество работы». В конце он написал о стоимости своих услуг. Поначалу, первый год, он побаивался, не отпугнут ли эти цифры возможного клиента, не стоит ли ему как-то снизить цену. Однако, заметил Илья со временем, никто не торговался. И почти никто не пропадал после его ответа. Видимо, те люди, что к нему обращались, сами заранее понимали, что бессмертие не может стоить дешево.

8

Пока молодой таксист, бодро поругиваясь, продирался через пробки из Пулкова к центру, Маруся безуспешно пыталась придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение произошедшему сегодня. Дозвониться ей так и не удалось ни до вылета, ни после посадки, телефон Ильи был выключен. «Или вне зоны действия сети», – как равнодушно сообщала ей автоматическая девушка. Маруся листала переписку за неделю разлуки. И не находила ничего особенного. Не замерзла ли она на кладбище? Как держится папа? Что с маминым лечением, есть ли обнадеживающие сигналы? Если вдруг нужно чем-то помочь, пусть говорят не стесняясь. Сережа по-прежнему отличник и умник в ежовых рукавицах родителей? Встречалась ли Маруся с одноклассницами, как провели вечер? Вот и все, за исключением ежедневных пожеланий доброго утра и спокойной ночи, электронных поцелуев и уверений в том, что он скучает. О Насте, как всегда, ни слова – и в этом тоже не было чего-то необычного. А сегодня внезапно – «немного приболел». Ни в одном сообщении она не видела даже крохотного ключа к пониманию. Надежда оставалась лишь на ту связку, что лежала во внутреннем кармане рюкзачка.

Илья дал их в первое общее утро, когда она надевала туфли в прихожей. «Не забудь, пожалуйста, ключи», – сказал он буднично, жестом указав на тумбу трельяжа. Там лежало простое голое колечко с «таблеткой» от домофона и английским ключом от входной двери. (Уже потом Маруся сама купила к ним брелок в виде крохотной маски Вольто.)

Но прежде того они вошли вдвоем в сокровищницу лета. Как туристы, досветла бродили его площадями и переулками, дожди пережидали в круглосуточных кафе, по утрам совсем коротко отсыпались, чтобы затем весь день легкомысленно ждать вечера своей новой встречи. Пока однажды – обещали грозу – он не пригласил ее к себе.

Был конец августа. Илья распахнул окно и задернул тяжелые шторы. Свежесть и сумрак кружили голову. Что-то упало в прихожей – зонтик? И она летела с ним в пропасть так же легко, как легко, оказывается, соскальзывает к ногам платье, как вдруг свободно падают с плеч бретельки. И сердце ее, послушное мужским пальцам и ладоням, примагниченно двигалось прямо под кожей вниз и вверх. И то, что в первый раз случилось с ней потом, было больно и хорошо. Больно – меньше, чем она представляла себе, а хорошо – больше.

Они лежали в тишине, как два опрокинутых бокала. Неразличимые посреди ночи. Одно дыхание выдавало их миру.

– О чем ты думаешь? – спросил наконец кто-то из них, пробиваясь сквозь немоту, когда вслед за порывом ветра в стекло стукнули редкие тяжелые капли. – А ты?

– Я думаю, какие в детстве потолки были дома высокие – как во дворце. Потом детство прошло, и наш дворец превратился в простую квартиру. А сегодня, знаешь, я смотрела наверх, и там, за твоей спиной, снова высились торжественные своды.

Все на свете проходит: хоть жизнь, хоть ночь. Белый с желтой полосой ее экипаж ощутимо тряхнуло на дорожной выбоине. Они никогда о том не говорили, но Маруся чувствовала, что Илья не был внутренне готов к миру, в котором они живут с ним одним домом. Он искренне считал ее своей семьей, трогательно ухаживал за ней и нежно любил, допоздна засиживался с ней за шахматами вслепую (на желание!), брал ее с собой, когда ездил на кладбище к маме, но окончательно перебраться к себе не звал. А она и не настаивала, резонно полагая, что ему надо просто привыкнуть к ее присутствию. Все Машины вещи оставались в съемной комнате на Петроградке, Илья просто стал оплачивать ее комнату сам. Ночевала она как бог на душу положит: то тут, то там. И была взаправду счастлива.

Воспоминания менялись в голове быстрее, чем проспект за окошком такси, где ранняя весна была похожа на позднюю осень.

– Я не торопилась тебе сказать. Не была уверена. Но теперь это точно. Я беременна.

– Поздравляю.

– Что?

– Я сказал «поздравляю». Очень простое слово.

– И что… это значит? У нас будет малыш.

– Это слово означает, что я за тебя рад. Искренне поздравляю, восклицательный знак.

– Я не понимаю, что ты несешь?! А за себя ты не рад? За нас – не рад?!

Он молчал, как будто обдумывая, медля, пытаясь приподнять что-то очень веское.

– Но почему, Илья? Из-за того, что мы не женаты, что ли? Да мне все равно. Или ты думаешь, что я это нарочно – чтобы вот так тебя затащить?!

– Под венец, – спокойно продолжил он. – Нет, Маруся. Дело совсем в другом. Я не могу иметь детей. Я бесплоден.

Она кричала, что это чушь, что быть такого не может. Я старше тебя, говорил он, и ты не первая женщина в моей жизни. Я сдавал все тесты дважды. Ошибки быть не может. То есть ты хочешь сказать, зло шептала она. Нет, я лишь сказал, что поздравляю тебя. Но это значит только одно – что ты меня считаешь… Хватит, опять перебивал он. Ладно, стоп, но ведь можно же просто сделать тест на отцовство? Я узнаю точно, хочешь? Но мне кажется, сейчас его делают даже на самых ранних сроках, и все, и ты увидишь, что в прошлых анализах была ошибка. Ведь теперь же все по-другому, мы подтвердим!

– Маша, – равнодушно произнес он, – если бы ты была мне не ты, я бы сказал, что… что унизительна даже мысль о таком, даже мысль о такой мысли. И это точно были бы последние слова, что я сказал бы тебе.

Ближе к Лиговке пробка на дороге неожиданно стала пожиже.

– Сейчас перекресток проскочим, там пошустрее пойдем, – бросив короткий взгляд в навигатор, сообщил таксист то ли пассажирке, то ли сам себе.

– Не спешите, пожалуйста. – Маруся вернулась мыслями в салон. Посмотрев в приложении имя водителя, повторила: – Не спешите, пожалуйста, Роман.

И добавила, прохладно усмехнувшись:

– Меня ждут дома.

9

Илья опять подумал, что давно уже надо бы сохранить шаблон ответа, чтобы не набирать и не вспоминать его каждый раз заново. Впрочем, он был графоманом – страсть к письму составляла его существо, с детских лет процесс письма нравился ему физически: в самом постепенном появлении текста на белом листе (прежде) или на белом экране (теперь) рождалось и подрастало его удовольствие. Подлинное чудо виделось ему в том, как движение пальцев неуловимо превращается в слова. Так же колебания струн или стук молоточков рождали музыку. И эти слова, и эта музыка почти сразу приподнимались над текущим вокруг временем, навсегда отрываясь от того, кто их породил.

Он внимательно перечитал свой ответ Арине Яковлевне, как всегда делал перед отправкой: первое письмо становилось каркасом его образа в глазах клиента. Изменил предложение о личном общении, добавив в скобках возможность одной или нескольких аудиобесед онлайн. И дописал постскриптум: «К сожалению, должен сказать, что в случае вашего согласия я не смогу приступить к работе незамедлительно. Сейчас я занят другим заказом, который планирую завершить в течение пяти-шести недель. По окончании его я напишу вам, и если заинтересованность сохранится, мы сможем начать».

Как интересно, мельком подумал он, ведь у Серова однажды все и началось. И вот теперь – ему пишет Серова, да. А. Я. Искалка не смогла ничего подсказать на ее счет. Вполне может быть псевдоним, почему нет? Вполне может быть, что она хочет заказать у него фаюм для себя самой, а «поручение клиента» – просто незатейливая ширма. Такое бывало. Ясное дело, любое инкогнито при заказе неизбежно раскрывается, иначе никак, но поначалу некоторые стремятся укрыться под какой-нибудь призрачной защитой: чужое имя, чужой статус. Собственно, ведь и его объявления в сети подписаны Протеем.

Илья вдруг обнаружил, что у лежащего рядом телефона светится экран. Звонок с незнакомого номера сулил разное: предложение надежных инвестиций с высоким доходом, обещание привлекательного кредита, внезапный выигрыш в лотерею. Или наоборот – тревожное сообщение о том, что с кем-то из близких случилась беда и необходима срочная денежная помощь. Или что мошенники прямо сейчас пытаются оформить кабальный кредит на его имя. Или что кто-то хочет вывести его деньги, которые надо во избежание потери незамедлительно отправить на безопасный счет, а иногда – обналичить и передать курьеру. Илью разобрало любопытство, а что, может, в этот раз хоть что-то новое? Он включил громкую связь. Взволнованный женский голос на том конце, поначалу слегка запнувшись, стал что-то сбивчиво рассказывать ему об аварии, тяжелом состоянии, необходимости срочно… Илья вздохнул и сбросил звонок. Он проверил список вызовов и обнаружил, что за последние десять минут с этого номера ему звонили уже в третий раз – первые два он пропустил из-за беззвучного режима. Номер, разумеется, отправился в черный список, телефон – с глаз долой, в ящик стола, а мысль – в прошлое.

Они вдвоем ездили в Москву, и он хотел в тот день посмотреть импрессионистов, старых мастеров и фаюмские портреты в Пушкинском музее – но Маруся, как богиня судьбы, своенравно взяла его за руку и потянула в Третьяковку. В зале Серова они долго стояли перед «Девушкой, освещенной солнцем». Неуловимые блики, листва, воздух, взгляд, лицо в тонкой паутинке кракелюров – все это, сохраненное кистью и краской, словно бы прорастало к ним сюда сквозь полтора столетия. За их спинами прошла задорная компания. «О! Как живая!..» – восторженно сообщил один из юных посетителей своим спутникам. А Маша вдруг крепко сжала ладонь, наклонилась ближе, завороженно шепнула: «Нет, она лучше, чем жива, Илья, и глубже, чем жива, – она бессмертна». Она была иначе, чем жива.

То было первое прикосновение. Мгновение неуловимо мелькнуло стороной, да только он не успел ухватить. Отвлекся, проворонил, не успел обернуться. Дальше, дальше. Они с Марусей шли против времени, в обратном порядке нумерации залов. Шли в прошлое и в позапрошлое рядом с вельможами, селебрити, крестьянами, неизвестными. И уже там, между портретов кисти Боровиковского, Илья вдруг перехватил краешком слуха рассказ экскурсовода, которая читала в эту минуту своей группе стихи Полонского: «…но красоту ее Боровиковский спас». «С портрета Рокотова снова смотрела Струйская на нас», – немедленным эхом отозвалось у него в голове.

И тут до него дошло, как же они все ошибаются!.. Он обернулся к Марусе – и, должно быть, в его серых глазах пылали огоньки безумия, точно факелы на ростральных колоннах белой питерской ночью, потому что она посмотрела на него озадаченно, с неловкой улыбкой. А он подхватил ее, он закружил ее, чудак, что было мочи – прямо посреди седьмого зала Третьяковской галереи.

Смерть невозможно ни обмануть, ни обогнуть. Невозможно – да ведь и не нужно, горячо шептал он Маше. Все, что из плоти, смертно, все, что во плоти. Человек умирает, а персонаж нет, понимаешь? Он живет снова и снова, каждый раз он опять живет, когда появляется наблюдатель. Значит, воля, творческая воля не просто преображает мир, а еще и пополняет его. Илья спешил, боясь упустить, как будто мысленные пальцы вот-вот могли разжаться. То есть если Мария Симонович становится у нас персонажем, то это уже не сама Мария, не Маша, кузина Тоши Серова, конечно нет, но это такая воздушная дочь, которая от Маши рождена, а теперь от нее отдельная. Теперь от нее самобытная. Маша-штрих, получается. Бессмертие – проекция, а не копия. Реальность – это только материал, ты помнишь? Но для чего – материал? Ну угадай! Да для прироста себя же самой! Прототипы – прах, умерли, забыты, неизвестны – да вообще неважно, что они там, ведь персонажи живут среди нас. Дух оплодотворяет темную материю, Маша, и появляется новая жизнь. Невозможная без этого чудесного семени. И да, действительно бессмертная. Слушай, вот так роза! Вот так эврика! – Он расхохотался. – Боже, как же все просто! Только закрой глаза: так формула отчетливей. Закрыла? Пишем: настоящее – стрелка – человек – стрелка – настоящее-штрих.

И тут он понял, что в замочной скважине напористо скребется ключ. А потом в дверь постучали – так громко, что, когда стук прекратился, в комнате стало слышно течение огибающего Илью времени.

10

Грохот возобновился и, должно быть, гулко разносился по всему парадному. Вот-вот начнут собираться соседи. Что им скажет там, на площадке, встревоженная Маша, он запросто мог себе представить. А затем приедут спасатели и в два счета вскроют квартиру. Этого было никак нельзя. Илья медленно подошел к двери. Стук внезапно прекратился, как будто с той стороны почувствовали его близость, и он опять услышал железное шуршание ключа.

– Я знаю, что ты дома! – негромко сказала Маруся за дверью. – Открой защелку, у меня ключ не крутится. Илья!

Он не отвечал, он не шевелился, он не дышал. Только у второго его лица воздух – не плотнее тени дуновения – легонько колыхался от вдоха к выдоху.

– Ты что, не один? – Она заговорила еще тише. – Послушай, мне просто надо тебя увидеть. Поговорим спокойно, и я уйду, если хочешь. Обещаю.

– Да открой же! – Она повысила голос. – Или я сейчас звоню в скорую, что человек один в квартире без сознания. Ну пожалуйста!

Илья протянул руку к замку. Щелчок.

– Открыто, – глухо сказал он. – Только не включай свет.

Когда Маруся захлопнула дверь и стала осматриваться, Илья стоял далеко в комнате у задернутого шторами окна, вполоборота к двери. Она напряженно вглядывалась в потемки.

– Свет не включай, – повторил он.

– Почему? – Она сделала шаг к нему. Илья молчал. – Ладно.

– Что случилось? Ты не похож на больного.

– Тебе не надо этого видеть.

– Чего видеть?

Маруся тяжело вздохнула в дверном проеме комнаты, сняла наконец свой рюкзачок, бросила к ногам, и тут Илья почувствовал, что сейчас, это уже неотвратимо, она подойдет к нему ближе. И все поймет. Он сжался, зажмурился, желая, черт, чтобы она исчезла. Или чтобы сейчас исчез он сам.

– Хорошо. Просто стой там.

– Да что с тобой происходит?! – воскликнула она. – Ты не то что чужой… ты такой, будто из антиматерии какой-то.

Оклик резко хлестнул его в сумраке:

– Илья!

– Мне кажется, я тяжело болен, – сказал он, удивляясь этому жалкому голосу. – У меня очень болит голова.

Маруся молчала.

– Я проснулся ночью от сильной головной боли. С таким чувством, что мне перетянули шею и подвесили в пустоте. Внутрь кровь проталкивается, а обратно нет. И ее все больше там, внутри, все больше наливалось. Я боялся, что череп треснет и кровь хлынет наружу, но он вместо этого рос и рос, как у детей растет голова, только быстро. И еще мозг будто обернули изнутри в сто слоев пупырки, и шкодливый гадёнок, слепой и тупой, засунул туда сверху обе руки по локоть, и цепко хватал там пальцами, и лопал пузырек за пузырьком.

Нет, врача не надо, – твердо говорил он. – Я выпил таблетки от давления, стало получше. – Но ведь нельзя же так безответственно, Илья.

– Это всего лишь давление, уверен, ничего страшного. Я почитал по симптомам.

– Но почему ты сделал это так? – говорила она.

– Мне просто нужен покой какое-то время, несколько дней.

– То есть ты хочешь, чтобы сейчас я просто ушла? Ты ведь можешь никогда меня больше не увидеть. У меня тоже есть гордость. Третьей попытки у нас не будет, Илья, слышишь? Что ты молчишь?!