СНТ

* * *

Но вот туман раздвинулся.

Его самолёт со смешным отпечатком лапы снежного человека на хвосте вывалился в ущелье с этого аэродрома и донёс его до следующего.

Там уже нужно было идти пешком, и он двинулся к посёлку, наблюдая, как идут мимо местные жители, сцепившись мизинцами; тащат поклажу чёрные яки; бредут нескончаемыми цепочками альпинисты. Скоро путешественник очутился на той же тропе, по которой поднимался его заместитель.

Он шёл медленно – то ли от старой боли в голове, то ли от горной болезни.

У него почти не было груза, и туристы смотрели на непонятного странника как на самозванца.

Заночевал он в монастыре и рано утром ходил по холодным и пыльным комнатам, в которых что-то жарили – видно, специально обученный жизни хлеб на всю округу. Груда снятых ботинок лежала в дверях, будто жертвы гражданской войны.

Раздавался рокот барабанов и потрескивание жарящихся хлебцев.

Кругом было запустение.

В следующий раз он заночевал в настоящем отеле.

Он вступил в причудливый лес – и сразу увидел зайца, спокойно наблюдавшего за ним. Как сказочная девочка, он ступил на тонкую тропу и пошёл мимо можжевельника, тиса и багульника. Там, посреди этого леса, стояла похожая на космический корабль гостиница, безумно дорогая – даже по его меркам. Первое, что он в ней увидел, был фрачный официант, который пробегал через холл с подносом. На подносе чернела бутылка вина, и хрусталь сиял своими боками.

Пил там и он, в этой сумасшедшей гостинице, сидя у очага в холле. Рядом с ним, гревшим ноги у огня, сидели аккуратные старые японцы, не снимая с лиц белых марлевых повязок.

Был закат, и горы сочились розовым.

Но он быстро покинул и это место и опять погрузился в дорогу, как в реку.

Накануне третьей ночи он поднялся на холм, что был увешан флагами и лентами. Они колыхались на ветру, и его окружило царство ветра и царство воронов. Вороны пели свои песни, будто читали заклинания, будто бормотали магический речитатив.

Ночью он увидел сон – грустный и страшный. Это был его собственный сон, каждый раз показанный по-новому, собранный всё из тех же деталей, но по-другому.

Он видел этот сон и раньше – там, выйдя из леса, люди поднимались на длинный железнодорожный мост. Это было на Верхней Волге, и мост, перекинутый через один из притоков, был по-настоящему длинным. Люди шли и, бормоча что-то неслышное, несли гроб. Ветер поднялся такой, что казалось, вот-вот вырвет гроб и понесёт всё выше и выше – куда-то вдаль. Вблизи становилось понятно, что гроб несут одни женщины, и бормотание их превращалось в высокое и чистое пение кирие элейсон. Он не испугался, несмотря на то что это именно он лежал в гробу, только рассеянно подумал, что если достаточно долго выжидать, то можно обнаружить, что движешься, качаясь на руках близких, а мимо проплывает дом твоего врага.

Но тут же женщины запели уже не по-гречески, а по-русски: «Куролесом! Куролесом!»

И он проснулся.

* * *

На рассвете он пошёл на утреннюю молитву.

Там, в гулком зале, он грел под собой скрюченные ноги, а зал наполнялся монахами, кутающимися в красное и чёрное. Они кашляли и хлюпали носами. Было впечатление, что он попал в огромную пещеру, где с потолка капает вода.

Пробежал мальчик с чайником, будто взятым напрокат из пионерского лагеря, выплёвывая из этого чайника чай в чашки, и наконец монахи начали петь заунывную песню, всё так же сморкаясь и кашляя.

Чайник делал своё дело – кашля и сморкания становилось всё меньше.

Падали, падали капли, вступила в дело какая-то зурна или что-то ещё, задудела длинная труба, в которую дул другой мальчишка, снова прибежал первый – с чайником.

Мир проснулся и внимал всем этим звукам. И он свой в нём, на своём месте.

Ноги уже онемели, он не чувствовал их, но солнце вывалилось из распадка, качались монахи в такт, а он бормотал что-то вроде «там, вдали, за рекой», и погасли огни, разгорелась заря, сердце пробито, война вечна, все мёртвые при деле. Было время, думал он, на нас точили зубы, но теперь всё правильно и соразмерено, как в старых сказках…

А выйдя из холодного зала, он подхватил рюкзак и продолжил путь – мимо всё тех же местных пьяниц, что брели вдвоём, зацепившись мизинцами, как влюблённые, и мотали головами из стороны в сторону. Время от времени они пытались петь, но тут же замолкали.

Конец дороги был ему почти знаком.

Всё было так, как и описывал заместитель, только комната оказалась пуста. Не было в ней никого – даже зайца.

Он вышел во двор и увидел печальную корову и женщину, которая, обняв животное, гладила его по голове.

Женщина говорила с коровой по-русски, но и без этого он понял, что путь окончен.

* * *

Они пили чай, и заходящее солнце пробивало комнату насквозь.

В солнечном луче танцевали пылинки. По подоконнику бродила большая птица, а кто-то большой спал в углу, вздыхал, стонал и перебирал лапами.

Время его остановилось.

– А заяц где?

– Заяц у себя, плодится заяц. Что ему, у меня до своего крайнего срока жить?

– А что это у меня в шкатулке? – спросил он.

– В этой? Земля. За домом нарыла.

– Мне нужно ещё.

– Земля везде одинакова. Мог бы сам накопать на даче, вовсе не обязательно было лететь. Ты запомни – всё в жизни всегда рядом, всё под рукой.

– Но отчего-то ты живёшь здесь, а не в Рязани.

– Я же тебе говорю, всё рядом. Это и было для меня рядом. А теперь тут людей много, можно отсюда и ехать.

Добравшись до столицы, они пошли в ресторан, где все сидели в кабинках с газовыми отопителями и разглядывали актёров, притворявшихся слонами, тиграми и птицами.

Пробежал человек-павлин, пропрыгал мимо них, даже клюнул его спутнице в ладонь. А человек-слон споткнулся и упал прямо перед ними. Слона было жалко, как настоящего.

Они вернулись в отель по запутанной системе улиц, через город, превратившийся в огромную чёрную деревню. Кругом лаяли собаки, а люди пропали с поверхности земли.

Он подумал, что можно заблудиться и в дневном городе, потому что названий улиц на домах нет, а если бы и были – он всё равно бы не прочитал местных закорючек. Местность была похожа на его представление о трущобах древнего Рима. Эти угрюмые дома он помнил по картинкам в школьном учебнике. Он боялся заблудиться, потому что понимал, что тогда останется в этом городе навечно.

Но тут же он вспомнил, что теперь не один, и снова стал верить в счастливый исход, то есть в возвращение домой.

* * *

Где-то сзади пели турбины.

Самолёт шёл сквозь облачность с трудом, будто влез внутрь пуховой подушки.

Хотелось прислушаться – будет ли он чувствовать обрывки чужих снов, что скопились в кресле от прежних пассажиров. Но нет, там ничего не было.

Он на секунду испытал разочарование, но сразу понял, что вместо этого чувствует мысли женщины, спящей рядом.

И, судя по тому, как она улыбнулась во сне, она могла делать то же самое.

(такими вы не будете)

Перси Диксону было легче всех – у него оказалась разбита голова, и он ещё ничего не знал.

Аркадий и Борис Стругацкие. Возвращение

Герой жил в небольшом посёлке, и проще всего было добраться туда на электричке. Если уложиться в час, то можно вернуться обратно поездом в 20:30 и не так поздно очутиться дома.

Огромный город дышал рядом, его огни красили розовым низкие снежные тучи. А тут – пустынно, так что, пройдя сквозь рощу пятиэтажек, она чуть не пропустила нужный дом.

Её послали к герою – записать его старческий бред. Она ненавидела эти редакционные задания, потому что старики были либо неумеренно болтливы, либо мычали что-то бессвязное. Некоторые из них и вовсе выходили фальшивыми ветеранами. За несколько лет она выучила расположение орденов на ветхих кителях и иерархию орденских планок. Какое-то время можно верить тому, что старику неправильно нацепили награды внуки, но если начинается нестройное звяканье больших, как блюдца, общественных наград – жди беды. Это плохой знак: разговор не получится. Старик начнёт врать так, что в эфир ничего не поставишь.

Но тут был случай особый: этот герой не попал на войну, он попал на маленькую баржу, на которой почти два месяца плыл по Тихому океану. Баржу сорвало с якорей, и четыре товарища боролись с голодом, океаном и палящим солнцем, пока их не подобрал американский авианосец.

Их было четверо, а теперь остался только один.

Она сперва отказывалась от редакционного задания. Она давно знала этот тип людей, что получили свой миг славы, но теперь он остался в прошлом, и теперь они доживают жизнь в безвестности. Сколько она видела таких заметок о смерти актрис, прошумевших полвека назад. Они растворялись в безумии, среди хлама своих одиноких квартир. И находили-то их спустя полмесяца после смерти.

Но тут всё оказалось иначе, она поняла это, только ступив в прихожую. В квартире было чисто, хотя и накурено.

Старик жил в пустой комнате, которая от пустоты казалась больше. Гостья выложила на стол коробку с конфетами, как дань хозяину за будущий разговор. Однако оказалось, что ему нельзя сладкого.

Полился в кружки душистый чай, а она включила магнитофон.

Старик рассказывал привычно, как, наверное, он рассказывал свою историю тысячи раз – перед пионерами в школах. Начинался шторм, рвались якорные цепи, баржу било о скалы, и солёная вода затыкала рот рации. Она предварительно прочитала об этой истории в «Википедии» и знала все повороты сюжета. В таких историях слушателя задевает не настоящий ужас, а какая-нибудь деталь – вроде съеденных сапог и гармошки.

И старик не обманул её, он подробно рассказал, как вываривали гуталин из сапог и то, как мазали солидол вместо масла. Честная история молодого сержанта, который остался лидером среди своих товарищей, не зная этого слова и психологических приёмов убеждения. Старик оказался дряхл, но опрятен. Товарищи его давно умерли, а он жил, драил своё небогатое жильё, как палубу, и умирать не собирался. Это внушало гостье невольную зависть. Надо же, жить ему не скучно. Репортаж был практически готов, и можно собираться.

Наконец она спросила, не печалит ли его происходящее сейчас. Это был лишний вопрос, она сразу это поняла, с запозданием посмотрев на часы. Если он просто скажет «нет», то она успеет добежать до станции как раз к 20:30.

Старик посмотрел в черноту окна и вдруг сказал:

– А я был предупреждён. – И продолжил, отвечая на растворённое в воздухе недоумение: – Это ещё там, на барже. Мы стали совсем доходить. Воду из охладительного контура мы давно выпили, собранного на брезенте конденсата не хватало, и я понимал, что пора. Нам помогала усталость – какое может быть отчаяние, когда такая усталость.

Мы с Филиппенко смотрели на закат, очень, знаете ли, красиво. Филиппенко вообще до срочной моря не видел. И тут у меня за спиной со скрежетом открылся люк, и на палубу кто-то вылез. Я сперва думал, что это Воронов, он был пободрее прочих. Я не сразу повернулся, а кто-то встал рядом и тоже смотрит вдаль. Я повернулся и вижу – какой-то незнакомый, нас тут четверо, а этот – пятый. Мы сначала даже не удивились. Филиппенко этак неприветливо спрашивает его: «Что вам здесь надо?»

Было бы больше сил, мы бы шарахнулись в сторону, а так просто смотрим на него. Совершенно обыкновенный человек, должен вам сказать. Роста среднего, худощавый, бритый. Только глаза особенные, весёлые и добрые, как у детского врача. И ещё на нём куртка с нашивками, только застёгнута справа налево. Так женщины застёгиваются да ещё, по слухам, дьявол. Это меня почему-то удивило больше всего. А пока мы разглядывали друг друга, я мигнул, гляжу – куртка у него уже застёгнута правильно. Я бы сел, если б уже не сидел на палубе. Ну, бывает, думаю, вот уже галлюцинации.

Гостью заполнил страх – она пила чай с сумасшедшим. Кажется, правда, тихим сумасшедшим. Сколько она видела таких – уфологов, исследователей аномальных зон, людей, находивших шифры в детских стихах и знаменитых романах. Но кажется, он не собирался её убивать после того, как расскажет тайну.

А старик продолжал:

– Мы с Филиппенко так заорали, что на палубу вылезли Воронов с Кашиным.

«А, – говорит незнакомец, – все в сборе». – Он протянул руку, и перед нами возникли четыре миски с макаронами по-флотски.

Я, помню, ещё товарищей по рукам бил, чтоб не налегали. Я после войны, мальчишкой, настоящий голод испытал, помню, что сразу есть нельзя.

А он будто мысли мои прочитал, говорит:

– Вам можно.

Тут у меня начали сомнения закрадываться. Понимаю я, что еда эта ненастоящая.

А он как бы снова угадывает моё соображение и говорит:

– Ну да – ненастоящая. Но ощущения будут такие же. Настоящую вам нельзя: не буду вам долго объяснять про пространственно-временной континуум и прочие сомнительные штуки. Но дело в том, что ничего материального я вам предложить не могу. А могу только подбодрить.

– Ну и то дело, – соглашаюсь.

А он продолжает:

– Мы, ваши потомки, очень в вас заинтересованы, потому что дело не только в вас, а в примере вашем.

– Может, машину нам почините?

– Нет, и машину нельзя, – говорит пришелец. – Да я и не умею, не поверите. Вы на таких гробах по морю ходите, что это у нас оторопь вызывает. Я бы и радио вам не починил, потому что в этой ламповой технике ничего не понимаю. Но дело не в этом: нельзя столько изменений в нашем прошлом производить. А наше прошлое – это вы и есть. Но вы не тревожьтесь, всё должно быть хорошо. Всё от страха происходит.

Ну про это я, положим, читал у французского человека Алена Бомбара. Он, если вы помните, океан в лодке переплыл и солёную воду пил – правда, понемногу. И в той книжке, которую я читал, он всех успокаивал, дескать, умирают не от голода и жажды, а от страха.

А гость наш мне головой кивает: соберитесь, мол, силы экономьте, но не распускайтесь. Я вас специально пришёл поддержать, потому что помощь близка. И, забегая вперёд, был прав – как раз наутро нас американцы заметили. И очень вовремя, потому что вычерпывать воду у нас уже сил не было и лишней недели бы мы не продержались.

А пока я этому пришельцу говорю:

– А как у вас там, в будущем? Голод победили?

Тот мне говорит, что победили, но не везде. Но и там, где победили, толстых много, с ожирением борются, телефонизация повсеместная, медицина небывалых высот достигла и всё такое. Но тут же и одёрнул себя: проблем, говорит, много, что я вам врать буду. Или там пафосные цитаты приводить.

Ну, я спрашиваю:

– Значит, там у вас коммунизм-то построили наконец?

Тут он скривился и говорит:

– Вы лучше об этом не думайте. Не надо вам этого. Главное – семья, дети. Этого держитесь, а лозунгами себе голову не забивайте.

И так он это сказал, что я раз и навсегда для себя вывел: никакого коммунизма в будущем нет. Так что потом и разочарований у меня не случилось, предупредил меня этот человек. Может, это главное, о чём он предупредил.

* * *

Гостья вздохнула и вдруг поняла, что диктофон ничего не пишет. Она сама случайно нажала кнопку, но печали в этом не было: всё равно это было лишней частью в интервью.