Танковое жало

– Пойдешь, – согласился разведчик. – Когда обувку тебе справим. Только чистоту навели и снова мараться? Ты же цыган, а не поросенок.

Мальчишка насупился, правда, все же перестал вертеться и пытаться выбраться из сильных рук жилистого, цепкого мужчины. Теперь пряди волос не падали ему на лицо, черные глазенки так и блестели, с любопытством рассматривая все вокруг. Смуглое личико то удивленно вытягивалось, то вспыхивало радостью. На кухне при виде котелка с супом голодного ребенка мелко затрясло, а руки сами потянулись к еде. Хотя он снова усилием воли заставил себя не бросаться на еду: степенно взял ложку, повторяя действия старшего товарища, и принялся хлебать похлебку; отламывал куски от ржаной ковриги и медленно жевал их, наслаждаясь сытной пищей.

– Сейчас поедим, покараулишь вещи. Я схожу добуду тебе одежду. – Капитан Шубин с наслаждением прислушивался к ощущению сытости. Но теперь его волновало, как дальше будет жить маленький бродяжка, он не мог просто бросить его на произвол судьбы. – Вечером пойдешь со мной в штаб, надо решить, что с тобой делать дальше. Бродяжничать я тебя не пущу, выправим документы и первым составом отправим в тыл, в детский дом. Там будут кормить, одевать, отправят тебя в школу. В детском доме тебя ждет мирная, хорошая жизнь. Обещаю, никто больше тебя не обидит. Потерпи еще денек, переночуем в казарме. Слышишь, Баро? – Глеб повернул голову к мальчику, который ничего не отвечал на его рассуждения.

Цыганенок спал, уронив голову на стол. От сытной пищи и тепла его разморило прямо во время обеда, отчего обессиленный малыш крепко уснул. В одной руке цыганенок продолжал сжимать ложку, а второй оперся на узелок со своим скарбом, чтобы и во сне знать: его богатство на месте.

Шубин укутал мальчика в свой ватник, взвалил вещмешок с одеждой на спину, в руки взял спящего ребенка и его нехитрые пожитки. Поблагодарил за обед и отправился на поиски казармы. Вновь прибывших размещали в длинных бараках. Там в полутемном помещении с большим количеством самодельных настилов из досок и соломы навстречу Шубину кинулись только что прибывшие партизаны.

– Товарищ командир, наконец! А мы гадали, что же с вами произошло?

– Товарищ капитан, нашелся! Мы у всех спрашивали: где наш командир?!

– Тихо, тихо, – указал офицер на спящего Баро. – Покараульте пацана, пока я ему организую наряд.

Он пристроил крепко заснувшего в тепле и безопасности Баро на одной из лежанок и отправился к школе, на которую указал ему каптенармус. Прошел по длинной улице, свернул от скопления домов к пустырю, а потом оказался на деревянном мостике через бурный и глубокий ручей. Старые доски проскрипели под торопливыми шагами мужчины, и вытоптанная тропинка провела его через небольшую полоску деревьев к широкому двору, где черным остовом застыли руины местной школы. В ней учились, по всей видимости, дети из всех окрестностей. Четыре этажа, два просторных крыла, большие окна, было даже футбольное поле с уцелевшими воротами. Здесь должны были учиться, веселиться, радоваться жизни сотни школьников, но от юных жизней остались лишь у входа обугленного здания деревянные памятные таблички с именами погибших. Во дворе высилась гора одежды и обуви, все заставили снять школьников пред казнью: отцовские сапоги подростков, совсем еще крохотные курточки младшеклассников, девчачьи юбочки, платки. От жуткого зрелища сжималось сердце, одновременно изнутри рвалось яростное желание отомстить. Но как же могут так поступать фашисты. Даже звери не убивают без надобности, не трогают чужих детенышей. Только у слуг Гитлера не было не только человеческой совести, но даже правил, по которым живет мир природы.

С содроганием капитан Шубин принялся перебирать кучу вещей. Выбрал подходящего размера ботинки, брюки, рубаху и теплое шерстяное пальтишко. Бросил прощальный взгляд на мертвую школу и поспешил обратно. Нельзя поддаваться печальным мыслям, мертвых не вернуть к жизни, поэтому внутренний огонь надо направить на заботу о живых. Послужить тому, чтобы очистить советскую землю от фашистов и создать будущее, безопасное и мирное, для тех детей, которые выжили в страшном котле войны.

Потому разведчик спешил обратно, чтобы успеть до пробуждения мальчишки очистить одежду от грязи и просушить. Пускай Баро обрадуется обновкам, теперь для него начнется совсем другое время.

Вдруг у казармы его нагнал совсем молоденький лейтенант:

– Вы капитан Шубин?

– Так точно.

– Вас вызывает срочно в штаб майор Джахеев. – Юный офицер замер в ожидании ответа.

Капитан Шубин тотчас же кивнул:

– Загляну в казарму, и можем идти. – Он стремительно шагнул в полумрак барака, нашел глазами знакомые лица: – Ребята, помогите. Почистите одежду пацану, меня вызывают в штаб.

Его бойцы охотно забрали вещи и принялись за работу. А сам разведчик поспешил в центральную часть поселения. Там его встретил комбат Джахеев:

– Товарищ разведчик, для вас срочная телефонограмма. – Он протянул свернутый лист капитану.

Глеб развернул листок, наверху в глаза бросилась надпись «секретно».

Глава 3

«Приказ штаба 17-й армии РККА. В кратчайшие сроки произвести разведывательную операцию на территории совхоза “Красногорский” вблизи Зуйского горно-лесного массива. Собрать и доложить сведения о прорыве линии советской обороны немецкой танковой частью в указанном квадрате. Командиром операции “Дозор” назначить капитана Г. К. Шубина. Командиру батальона майору Джахееву оказать всестороннее содействие проведению операции. В срок до 15 февраля 1943 года доложить результаты».

Глеб Шубин поднял взгляд на комбата:

– Все-таки сведения сержанта подтвердились?

– Не совсем так. – Майор нахмурился. – Нет связи с частью уже больше двух суток, проверить сведения возможности нет. Хотя там был запланирован наш узел обороны. Пойдемте, я все покажу на карте. Она вам понадобится.

Военные прошли внутрь штабного помещения, где комбат разложил на столе карту и ткнул пальцем в небольшую территорию, отделенную от остального пространства полосой возвышенности.

– Зуйский хребет – естественная защитная полоса. Раньше служила немцам, потом двадцать третья воинская часть атаковала и заняла этот квадрат. Там остался шестой пехотный батальон, планировалась организация крупного оборонного узла, куда должны приходить боеприпасы, планировалась организация полевого госпиталя для прибывающих с передовой раненых. Да только на связь шестой батальон не выходит уже третьи сутки. Даже если радиостанция вышла бы из строя, то время на ее восстановление и ресурсы у них были. Я думаю, что немцы действительно атаковали наших. Захватили или окружили, поэтому они не могут выйти на связь. – Комбат тяжело вздохнул. – Помощь нужна ребятам, и срочно, товарищ капитан. Это наверняка понятно. Если в этом направлении пройдут немецкие танковые части, то они сразу окажутся на советской территории. Считай, с тыла к нам зайдут, отсюда нет и сотни километров до Зуйского хребта. Против немецких «тигров» нам поставить нечего. Вся артиллерия, «тридцатьчетверки» на передовой. Тут у нас госпитали, склады, аэродром, из обороны – мальчишки, которые только на фронт прибыли, станция железнодорожная. А дальше так и вовсе укрепрайон да освобожденные территории с мирными жителями. Женщины и старики, что ли, с вилами против бронированной техники пойдут?! Понимаешь, капитан, чем этот прорыв грозит?

Джахеев перешел чуть ли не на крик, он был очень взволнован поступившими сведениями, и Шубин прекрасно понимал его. Сам недавно был в его шкуре, когда на плечах у тебя огромная ответственность, каждый день нужно думать о пропитании, лечении, бытовых нуждах множества людей. Трудно быть фронтовым офицером, полевым командиром и заведовать огромным хозяйством. Чтобы защитить всех этих людей, нужны большие оборонительные силы. Их нет, комбату Джахееву некого и нечего выставить против возможной атаки гитлеровских войск, поэтому он так волнуется. Одна танковая атака разрушит до основания важную часть советского тыла, перекроет жизненно важную артерию, по которой поступает на передовую пополнение личного состава, провиант, запас боеприпасов.

Капитан в знак согласия кивнул:

– Понимаю все, товарищ комбат. Надо выдвигаться как можно быстрее. Дайте два часа на подготовку операции, хочу еще раз поговорить с Дыбенко. Доктор обещал, что к вечеру он очнется от наркоза.

– Разрешаю, – кивнул майор Джахеев и спросил: – Что будет нужно для операции, капитан? Толковые бойцы, минеры? Стрелки? Есть десяток толковых ребят, по первому приказу с вами отправятся к «Красногорскому».

– Думаю, что я отправлюсь в разведку один, – огорошил Шубин комбата.

– Как один? Почему?

– Если сведения Дыбенко верны, то отряд ни в десять, ни в двадцать единиц танки не остановит. А вот передвигаться таким количеством личного состава быстро и скрытно по вражеской территории почти невозможно. Войсковая разведка на передовой – это всегда невидимая служба, так просто ее не освоить. Поэтому не вижу смысла рисковать.

– Ну, как решите, товарищ капитан, вы командир разведывательной операции, – развел руками комбат. – Я вас жду назад со сведениями о ситуации у Зуйской гряды.

Он опустился на табурет, всем своим видом показывая, что будет считать каждую минуту отсутствия Шубина. Поэтому разведчик как можно быстрее направился в госпиталь, не обращая внимания на то, что на улице уже сгустились сумерки. Жизнь в городке почти затихла, не спали только дозорные патрули, они следовали по маршрутам обхода территории или дежурили на своих постах. В госпитале тоже уже погас свет в операционной, больные разошлись по казармам, а тяжелораненые остались в лазарете под присмотром медиков. В круглосуточном стационаре дежурила все та же строгая Клара Львовна. При виде темной фигуры в проеме двери она подскочила со своего стульчика рядом с тусклой керосинкой:

– Кто там? Что случилось? Где болит, показывай!

– Ничего не болит, Клара Львовна, это капитан Шубин. – Глеб говорил шепотом, стараясь не нарушить тишину госпиталя. – Я сегодня доставил к вам раненого. Сержанта Дыбенко, его еще сразу на операцию забрали. Помните? Доктор обещал, что с ним можно будет поговорить, когда тот придет в себя.

– Помню. – Медсестра покачала головой. – Уже ночь почти. У меня ведь раненые, им и так несладко. Каждая минута сна к поправке ведет. Ладно, проведу вас. Халат накиньте, у нас стерильно все. И тихонько, не разбудите остальных. – Она повела офицера по узкому проходу между самодельных коек, на ходу давая одно указание за другим. – Недолго, он очень слаб, потерял много крови. И воспаление под вопросом, лихорадит все так же. Сутки – и станет ясно, выкарабкается ли. Организм крепкий, молодой, я уверена – справится. Главное, чтобы сам он хотел жить, тогда любую болезнь преодолеет. Вы будете говорить с ним, подбодрите товарища, чтобы он жить хотел, боролся за себя. Тогда все будет хорошо, тогда он выживет, выкарабкается.

– Да, обязательно, – пообещал Глеб, еще не зная о том, каким сложным будет разговор с сержантом.

Леонид Дыбенко шел в атаку по приказу ротного командира. Тот поднялся во весь рост в окопчике, серый от усыпавшей форму пыли, повернул к ним, бойцам пехоты, лицо в пороховой копоти:

– В атаку! Вперед! Огонь на подавление!

И Леонид шел в цепи среди своих товарищей прямо на врага, что залег в таком же окопе в нескольких метрах напротив них. Они задыхались от гари тысяч ружейных выстрелов и автоматных очередей, тела людей содрогались от пронзительного цвирканья летящих пуль, будто пытались таким образом затвердеть и не дать смертельным раскаленным кускам железа распороть кожу и мышцы, разорвать сосуды. Вдруг Леонида ужалило что-то в правую руку, словно овод впился. Сержант дернулся, в нескольких метрах от него упал на землю с криком боец. Но строй продолжал идти вперед в соответствии с приказом ротного:

– Вперед! Держать цепь! Огонь!

Немецкие каски впереди вдруг исчезли, потом мелькнули на десять метров дальше, сгрудились в кучу. Огонь с противоположной стороны стих, сопротивление фашистов захлебнулось, и враги стали отступать. Недружно, безо всякого строя и плана, побежали кучками, не оглядываясь. Издалека казалось, словно серо-зеленый ручей наводнил короткий перешеек открытой местности, а потом раздробился между домами и растекся на отдельные потоки. Даже сквозь грохот артиллерийской канонады было слышно, как утробно ревут двигатели грузовых машин, взваливая на себя груз из сотен отступающих немцев. Небольшой совхоз стремительно очистился от вражеских сил и напоминал разоренный муравейник. Теперь по его улочкам по свежим следам немецких сапог шли советские стрелки, крутили головами, выглядывали, не затаился ли где отставший снайпер, нет ли засады в амбаре, не смотрит ли на тебя с пригорка прицел пулемета. Но нет, совхоз «Красногорский», большой поселок в сотню домов, был освобожден от оккупантов.

После атаки пехотной роте дали пару часов на отдых: приехала полевая кухня, за ней прибыла телега с санинструкторами и собранными на поле боя ранеными. Сержант Дыбенко кинулся первым к ротному командиру:

– Товарищ командир, разрешите отправиться на помощь в обустройстве госпиталя?

Тот, серый от копоти, с красными из-за оружейных газов глазами, уставился на Дыбенко, несколько секунд пытаясь понять его слова. Они все были после долгой огневой атаки в подобном состоянии: оглохшие, ошалевшие, полные внутренней дрожи. Леонид за два года на фронте так и не привык к этому состоянию, просто перестал обращать на него внимание, терпеливо ожидая, как за несколько часов утихнет внутри него буря, состоявшая из страха, отвращения и отчаяния.

Ротный тяжело замотал головой:

– Иди, Дыбенко, руку пускай перевяжут. Ранило тебя.

Леонид с удивлением перевел взгляд на шинель и вдруг заметил, что рукав его формы у плеча уже затвердел, пропитавшись кровью, а сама конечность онемела, превратившись в тяжелое полено. Он зашагал к госпиталю, вернее, к тому месту, которое должно было им стать. Пока вместо больничных палат раненые лежали на голой земле, истекая кровью. Рядом суетилась санинструктор и несколько бойцов, которые помогали девушке делать перевязки. Леонид ощупал руку и решил, что потерпит еще немного. Он лишь попросил одного из помощников:

– Можешь перетянуть вот здесь повыше, чтобы кровь остановилась? Да не надо бинты, из мешка сейчас портянку запасную достану. Не трать, ребятам нужнее. У меня так – царапина.

Сержант пару раз не сдержался и застонал сквозь сцепленные зубы, пока ткань тугим кольцом укладывалась вокруг уже разбухшего разрыва на коже. Но потом натянул обратно гимнастерку, шинель и проверил ощущения. По-прежнему его мучила тянущая боль и онемение, и все же двигать рукой он мог, а значит, надо выполнять приказ командира. Необходимо как можно быстрее помочь с сооружением кроватей или настилов для раненых – собрать деревяшки, сколотить их в некое подобие кроватей. За их ротой на лошадиных подводах идет санбатальон с врачами, медикаментами, чтобы разбить здесь большой полевой госпиталь. Количество раненых увеличится в разы, всем нужна будет помощь, врачам пригодятся кровати, столы, где можно делать операции и перевязки. Поэтому сержант пошел инспектировать постройку, куда заносили раненых. Судя по маленьким окошкам, здесь был раньше небольшой цех или производство: кругом торчали трубы, валялись части каких-то механизмов. Для раненых солдат нашлись всего лишь две лавки, остальных укладывали на бетонном полу или размещали пока снаружи, прямо на стылой зимней земле. Леонид отправился на поиск материала. Ему пришлось сделать круг по опустевшему совхозу, чтобы собрать все доски и бруски, что он увидел по дороге.

В одной избе парень нашел настоящее сокровище – полотняный мешок, полный крепких, хоть и слегка гнутых после использования гвоздей. Подхватил свою находку и со всех ног кинулся обратно к госпиталю. Здесь вытащил из вещмешка бережно завернутый в ветошь топорик. Таскал его Леонид всю войну с собой, хотя носить инструмент было не по уставу. И все же расстаться с такой вещью Дыбенко не мог, ведь топор достался ему от отца, мастеровитого, известного на весь район плотника. Сколько себя Леонид помнил, он всегда крутился в сарае, который служил отцу мастерской. Помогал, держал, подавал инструмент, со временем стал выполнять мелкие работы, а потом уже и сам брал заказы. Под надзором отца он плотничал, стругал, стучал молотком, шлифовал, осваивая плотницкую профессию. Другие мальчишки гоняли мяч, бегали на реку или на местную конюшню, а спокойный, рассудительный Леонид с упоением трудился в ворохе стружек над золотистыми брусками, рейками, деревянными деталями. Поэтому в горькое военное время так берег парень этот топорик – носил с собой в вещмешке и бережно укрывал от сырости. Инструмент напоминал Леониду о мирной жизни, о родителях, о минутах счастья с запахом дерева в отцовской мастерской. Вот и сейчас, как только острие тюкнуло по упругому боку широкой доски и выбило длинную щепу с сучком на конце, отступила боль в руке, улетучился страх. Радость вспорхнула звонкой птицей и затрепетала после каждого удара по шляпке гвоздя, от точного движения и знакомого аромата свежей древесины. Дыбенко позабыл про бой, про липкое ощущение ужаса, которое приходилось загонять как можно глубже и продолжать шагать прямо на черные дула немецких автоматов. Боль в руке пульсировала, но уже не так сильно. В голове появились приятные, мирные мысли: «Стружку можно в мешки набить, чтобы мягче лежать было. Вот из этих плах сейчас стол сколочу, широкий, крепкий. Операции на нем будут делать, обтесать бы, чтобы обмывать сподручнее». Руки торопились вслед за мыслями, пальцы порхали над досками и плашками, превращая куски дерева в топчаны, носилки и лавки.

Вдруг сквозь стук топорика донесся отчаянный выкрик с окраины улицы:

– Танки! Танки!

Сразу же за ним прозвучал хриплый голос ротного:

– Рота, стройся! Оружие к бою!

Через минуту бойцы уже бежали к окраине совхозных построек. Вражескую бронетехнику видно не было, но земля под ногами дрожала и содрогалась от махин, что шли строем по только что освобожденной земле. От мощного выстрела мир вокруг содрогнулся, земля подпрыгнула и будто тяжелым молотом ударила по ногам.

– Дыбенко, давай на помощь артиллерии. – Крик командира придал сержанту другое направление.

Леонид развернулся на ходу и кинулся к легкой самоходке, которую тащила дохлая кобылка. Она была вымотана и едва перебирала ногами, подгоняемая криками расчета. Тяжелое орудие подхватили десятки рук и потащили к месту, где заканчивались постройки. Там уже комроты метался от дома к дому, пытаясь найти хоть какое-то укрытие от грозной силы, которая шла прямо на них. Легкая пушка нырнула в ближайшую канаву, закрутились ручки настроек, заряжающий с размаху вогнал снаряд в лоток, а потом загнал в казенник.

– Огонь!

Грохот выстрела ударил по ушам, глаза затянуло серой дымкой гари. Артиллерийский расчет уже готовил новый выстрел, снова лязгал металл снаряда. Прямое попадание остановило на несколько секунд ползущего бронированного гиганта, башня у него съехала вбок и задымилась густым черным столбом. Но удачный выстрел не надолго замедлил движение грозной колонны, гусеницы снова потащили вперед бронированных гигантов, сотрясая землю вокруг.

Ротный командир бросил взгляд на перевязанную руку Дыбенко и выкрикнул:

– Юрецкий, Махаев, Голубев, ко мне!

Три пехотинца поднялись по его зову из небольшой канавы, превратившейся в окопчик. Лейтенант протянул им тяжелые колотушки противотанковых гранат:

– Вперед по-пластунски между гусениц до конца, там у них топливный бак. Он в корме. Бейте туда.

Ни один из бойцов не сказал ни слова, но по их изменившимся лицам было видно, как они потрясены. Такой поступок мог означать лишь одно – верную гибель. Если и получится подобраться ползком к вражескому танку, то в тесном пространстве между гусеницами под железным брюхом точно накроет осколками от взрыва гранаты или волной огня вспыхнувшего топливного бака. Только ни один из них не отказался от этой жертвы, солдаты понимали, что стоит дрогнуть, и им никогда не остановить эти бронированные машины смерти. За их спинами госпиталь с ранеными, за ними рубеж, который нельзя отдать фашистам. Потому придется отдать свою жизнь ради спасения других.

Леонид топтался рядом, ощущая себя совсем беспомощным и никчемным из-за раненой руки. Ни стрелять толком, ни бросить гранту он теперь не может. От этой мысли к страху прибавилась тоска из-за своей беспомощности. Парень только хотел спросить у комроты, что же ему делать, как поддержать товарищей в обороне против рвущихся в бой танков, как командир внезапно сильно ухватил его за рукав, притянул к себе и почти прокричал в ухо, перекрывая грохот начавшегося боя:

– Дыбенко, мы будем держать оборону, сколько сможем. Уже не отбиться, но немцев сюда не пустим ни за что. Беги, беги со всех сил к связистам, они вот-вот прибудут. Идут за нами, беги на дорогу, предупреди. Быстрее, надо сообщить о прорыве! Пускай пришлют подмогу! Слышишь, Дыбенко, шестой пехотный батальон в окружении немецких танков в квадрате четыре ноль два, совхоз «Красногорский». Зуйская гряда, квадрат четыре ноль два. Запомни, так и передай. Срочно! В штаб части! – И рявкнул во все горло: – Выполнять приказ, сержант! Немедленно! Вперед!

– Есть! – уже на бегу выкрикнул Леонид.

Парень кинулся по дороге вдоль домов, не обращая внимания на боль в руке от каждого шага. Бежал со всех ног, повторяя про себя: «Шестой пехотный, в квадрате четыре ноль два, совхоз “Красногорский”. Зуйская гряда, квадрат четыре ноль два! Танковый прорыв!»

Он оставил за спиной госпиталь, увидел телегу с катушками кабеля и кинулся к связистам, что замерли рядом со своей поклажей. Бойцы прислушивались к грохоту и звукам выстрелов, не понимая, что происходит на другом конце совхозной территории. Леонид сделал несколько шагов и открыл рот, чтобы выкрикнуть важную информацию. Как вдруг что-то тяжелое ударило его в спину так, что сержант с размаху упал на колени, а потом пролетел еще несколько метров влево и оказался под телегой. Все вокруг запорошило пылью, нос, рот и глаза парню забило сухой взвесью. По всему телу, словно жгучей крапивой, протянуло волной огненного жара. Не выдержав боли, паренек вскрикнул и тут же закашлялся от грязи, которая набилась в рот от удара снаряда и взрывной волны. Леонид выплюнул грязь, рукавом провел по лицу, чтобы хоть немного стереть грязь. Веки резало каменными крошками, а горло саднило, будто туда высыпали мешок с песком. Он осторожно выглянул наружу из-под телеги и ахнул: рядом дымилась огромная воронка, куда попал танковый снаряд; пространство вокруг нее усеяли тела связистов со множеством ран, бойцы истекали кровью; телега с катушками и полевыми радиостанциями над его головой горела черным вонючим костром.

Парень выскочил из-под телеги, кинулся к одному, к другому лежащему связисту, пытаясь что-то сделать, как-то помочь:

– Нужно сообщить в штаб! Связь, надо сообщить! О прорыве!

Под ногами у него кто-то застонал, Леонид откинул обугленные щепки и увидел лицо девушки-санинструктора. Ее опалило огнем, и часть женских, изящных черт оплавилась, превратившись в багровую уродливую маску. Она простонала:

– За помощью, беги за помощью! Скажи им, нас окружили немцы. Беги, рядом Колесово, на восток десять километров. Там… наши части… Быстрее…

– Я сейчас, я да, я бегу, квадрат четыре ноль два!

Леонид кинулся в одну сторону, пробежал несколько метров, потом понял, что повернул не туда. Дорога резко свернула вправо и потянулась вдоль совхоза. Он сделал несколько шагов, пытаясь понять, куда двигаться дальше, в какой стороне расположена ближайшая воинская часть. Черная стена из деревьев подернулась на несколько секунд мутной пеленой, парень затряс головой, пытаясь прийти в себя. В висках стучала кровь, а уши разрывал звон ударной волны от взрыва танкового снаряда. Это мешало ему сосредоточиться и понять, в какой стороне вражеская территория, а где уже советская освобожденная земля. Несколько секунд парень кружил между деревьев, а потом кинулся бежать по широкой тропе вдоль лесной полосы.

Сначала он бежал, потом шел быстрым шагом, а через несколько часов уже без сил едва шагал, хватаясь на ходу за стволы деревьев, чтобы не упасть от слабости. Дрожь и упадок сил все сильнее охватывали тело, ноги не слушались своего хозяина, предательски оступаясь на каждом камешке или ямке. В раненой руке пульсировала боль, которая опускалась все ниже и ниже, будто конечность грыз без остановки злой пес. Гимнастерка и ватник, пропитанные потом, стали невыносимо тяжелыми и совсем не грели. Когда солнце стало спускаться к горизонту, Леонид едва двигался от озноба, который заставлял его то и дело содрогаться. Взгляд уже не прояснялся ни на секунду, пелена перед глазами становилась все мутнее, мешая разглядеть и так почти невидимую в сумерках полоску дороги. После неловкого поворота непослушное тело наклонилось вбок, и парень рухнул в жухлую траву. Он зарычал от боли и злости на самого себя. Попытался встать, но слабые ноги скользили по влажной земле не в силах вновь поднять его. Леонид не стонал, чтобы не расходовать силы даже на звуки, лишь стиснул зубы и вцепился здоровой рукой в кочку впереди. Оттолкнулся коленями, сжался всем телом и начал упорно ползти вперед.

Под утро сознание стало исчезать на короткие секунды. Понял сержант это, когда вдруг по глазам ударил солнечный свет, – оказалось, что уже наступило утро. Он, видимо, отключился на какое-то время из-за боли и лихорадки. Озноб становился все сильнее, боль теперь полыхала по всему телу: выворачивала кости, впивалась в горячую кожу; от любого движения или толчка в раненую руку впивались миллионы раскаленных иголок, жаля измученную плоть. И все-таки сержант Дыбенко полз дальше по дороге, дрожащий от слабости, с крупными каплями пота, бледный до синевы. Леонид двигался вперед, одними губами повторяя снова и снова: «Шестой пехотный батальон двадцать четвертой части в квадрате четыре ноль два, совхоз “Красногорский”. Танковый прорыв. Зуйская гряда, квадрат четыре ноль два. Нужна помощь». Черная пелена вспыхивала белыми вспышками, дрожала, словно солнечное марево в жаркий день, и через нее проступали лица. Женское, оплавленное багровым ожогом, командира роты, кричащего: «В атаку!», смуглая мордашка незнакомого ребенка. Леонид тряс головой, чтобы стряхнуть видения, отогнать бред и ползти дальше. Но картинки путались, кружились: он то вдруг оказывался напротив танков и вздрагивал, хватал руками пустоту, пытаясь остановить страшную машину; то полз по грязной дороге, судорожно цепляясь руками за кочки и камни; то вдруг оказывался в каком-то помещении, которое не мог разглядеть из-за яркого света лампы. Его тело горело огнем. При виде очередного лица он повторял и повторял сведения, которые должен был передать, сжимаясь от боли в руке, ее вызывало каждое слово, движение губ или языка.

Вдруг что-то прохладное и влажное коснулось лба, а в рот потекла струйка воды.

– Осторожно, глотайте.

Леонид сделал жадный глоток, потом еще и еще.

Голос рядом спокойно предупредил:

– Не торопитесь. Много пить пока нельзя. Вот так, чуть позже еще немного.

Парень всмотрелся в полумрак, перед ним белело лицо, которое почему-то показалось ему знакомым:

– Кто вы, я вас знаю? Где я? – Он попытался приподняться на кровати, чтобы рассмотреть окружающую обстановку.

– Я капитан Глеб Шубин. Я обнаружил вас в лесу недалеко от фронтовой границы, вернее, вас нашел мальчик, а я помог добраться до штаба части. Вы были без сознания, сейчас находитесь в госпитале. Вам сделали операцию, сейчас все в порядке. Я пришел, потому что вы в бреду повторяли какие-то сведения, говорили о танках. Что вы хотели рассказать, вы помните, что произошло?

От слов разведчика сержант Дыбенко засуетился, вновь попытался приподняться.

– Срочная информация! Шестой пехотный батальон попал в окружение, шестой батальон двадцать четвертой части. В квадрате четыре ноль два, совхоз «Красногорский». Нас атаковали немецкие танки! Сколько сейчас времени? Я так долго добирался, кажется, сбился с пути. Быстрее, нужно немедленно выслать помощь! Это на подходе к долине с Зуйской грядой. Дайте мне карандаш, быстрее же! Я нарисую карту, откуда движутся танки.

Дыбенко вдруг уставился на окровавленный обрубок вместо правой руки. Боль все еще пульсировала в руке, он чувствовал, как ноют распухшие пальцы, как осколок впивается в разорванные мышцы. Только его глаза видели вместо раненой конечности культю, обрубок плеча в пропитанной сукровицей повязке:

– Что это?! Что это?! Рука, моя рука!

– Тише, тише. – Глеб обернулся к остальным пациентам госпиталя. – Не кричите, вы разбудите остальных. Вы в палате лазарета. – Офицер растерялся, не понимая, как ему успокоить парня. Надо сообщить ему, что уже пошли вторые сутки с тех пор, как он вырвался из окружения. Немецкие танки, скорее всего, разгромили его батальон, совершенно неготовый к такому повороту событий. Привести срочную помощь не удалось, а из-за ранения парнишка лишился руки, но, кажется, не может этого осознать.

Леонид в этот момент крепко зажмурил глаза, повторяя про себя: «Это все бред, бред! Моя рука на месте, она болит по-прежнему. Ужасно болит! Но скоро ее вылечат, скоро стихнет эта ужасная мука, и я смогу работать. Пилить, строгать». Он чувствовал свою конечность – каждый палец в рабочих мозолях, крепкую широкую ладонь, тугие вены с пульсацией крови. Распахнул зажмуренные глаза и, к своему ужасу, вновь наткнулся взглядом на окровавленный обрубок у плеча.

– Не может быть, не может быть этого! Это бред! – Сержант не выдержал и опять закричал. Он повернулся к капитану Шубину. Губы парня дрожали, глаза горели лихорадкой на бледном лице. – Скажите мне правду, умоляю. У меня есть рука? У меня есть рука?! Она на месте?

Глеб покачал головой – как же тяжко говорить такие слова.

– Товарищ сержант, руку пришлось ампутировать. Рана от немецкого осколка оказалась инфицирована. Вы очень долго добирались от расположения вашего батальона, больше двух суток прошло с момента танковой атаки. Сегодня двенадцатое февраля, уже почти тринадцатое число. По пути из-за ранения вы потеряли много сил, а заражение от раны пошло по всей конечности. Пришлось провести ампутацию, чтобы не случилось общего заражения крови. Но вы остались живы и…

Сержант Дыбенко не дал ему договорить, его глаза по-детски округлились от горького отчаяния. По щекам потекли слезы.

– Как же я буду работать? Как я буду плотничать? Как? Как я буду жить? Я ведь плотник, столяр, мне нужна рука. Чтобы, чтобы держать молоток, пилу. Инструменты. Понимаете? Все зря? Я никого не спас. И теперь… я инвалид, я… не смогу никогда больше мастерить? Все было напрасно?