Сказание о жизни у чудесах блаженного старца Иоанна Оленевского

В течение всей жизни батюшка несколько раз пропадал в лесу. Что он там делал, никто не знал, кроме Бога… Ищут, ищут его и не находят. Любил он лес и, бывало, говорил: «Пойду в лес безгрешный».

* * *

Рассказывает Надя Калинина.

Когда в Соловцовке не было храма, старец ездил в церковь в Князевку. Там начались гонения против него с клиторшей Дарьей Герасимовной: кто-то придумал, что батюшка будто бы не велел идти в колхоз (а потом приходили просить прощение у него). Дарью Герасимовну забрали (вроде, они стихи вместе пели). После этого пришли два милиционера, забрали и нашего старчика. Допрос тянулся месяц, ежедневный, тяжелый. На Казанскую, в трескучий мороз, осенью 22 октября, посадили его в грузовую машину, полную мешков, натрясли в дороге и привезли в тюремную больницу из Кондоля (45 км от Пензы), где допрашивали. Зиму лежал в больнице тюремной. Когда делали допрос, он был на линейке. Написал записочку, положил иконку Божией Матери с запиской в маленький узелок и бросил нам. Милиционер закричал: «Ты что делаешь?» – «Иконку!» – ответил старец. Татьяна Петровна подбежала, схватила. В записочке мы прочитали: «Хлопочите обо мне». Лежал в тюремной больнице, туда никого не пускали, а я сообразила прийти к нему на свидание, попросила пропуск: «Я уезжаю, а он мне родственник. Я попрощаюсь с ним». Когда разрешили, пришла к нему. Он ходил в лаптях взад-вперед; а лоб завязанный из-за головной боли. Ему было тогда 60 лет. Беседовал со мной 15 минут. Говорил: «Хлопочите обо мне. Из Куйбышева присудили 6 лет за нарушение колхозов и за то, что народ принимал. Спрашивали: “Иван Васильевич, согласен вину признать?” Нет никакой на мне вины».

Я достала три тысячи денег, завернула в газету и подала прошение в Москву. Дескать, ездил в церковь, там помогал, а за работу ничего не брал, воспитывался сиротой, малограмотный, жил в бедности… Через два месяца мне прислали: «Освободить». И освободили.

Один мужик, Павел, хотел застрелить старца, но не смог, а только ударил его клюшкой по голове. А когда его избили в келии, мы приехали: он лежал на своей лежанке в епитрахили, половина лица багровая, а на шее заметны пальцы, как его душили, и голос пропал. Видать, его сильно били. Они, наверное, подумали, что его до смерти убили, и ушли, а он ожил. Долго он тут страдал, но никому ничего не сказал, как немой. Белые носки были в крови, волосы «взбудоражены». Заявлять об этом он не велел. Юлька, его послушница, говорила, что он сам упал. Но мог ли он так упасть и избиться, даже голос потерял? Припадками он никогда не страдал, а на шее следы пальцев. Конечно, его душили. Один глаз был синий. Избили его 26 марта, а 24 июля (по старому стилю) он умер.

Еланская Дуня 12 лет берегла ему гроб. Он стоял на подловке. Когда врач, присланный Владыкой, приезжал из Пензы к еще живому старцу, то уже следов от побоев не осталось. Сам батюшка хотел, чтобы никого не привлекли к ответу за него. Домашние спросили врача:

– Сколько Вам за визит?

– Сколько дадите.

– Дайте полторы сотни, – прошептал батюшка.

И стоял какой-то мужик в сенях: вынул и отдал.

А соборовал старца отец Дмитрий, он же и собирал его гроб. Старец был великий постник: постоянная еда – картошка, испеченная на шостке, да чай чуть сладкий. Хлеб ел редко и очень мало. Хлеб, принесенный из магазина, не ел. Вдова, Ирина, 30-ти лет, ему пекла на поду хлеб. А он откусит немножко, пожует, высосет и вынет: «Птичкам». Ирина ему и рубашки стирала. Картошку принесут ему крупную, он сменяет на мелкую, испечет, и она на плите стоит, закрытая полотенцем. Иногда и не прикоснется к ней, птицам отдаст. Он всю жизнь ел мелкую картошку. Последнее время хлеб совсем не ел, а только высасывал и отдавал птичкам. Долгое время, годы, и молоко не пил, а когда заболит горло, пил стаканчик горяченького, но это случалось очень редко. Одним словом, старец был строгой жизни, нес постоянный пост и говение. К такому посту он приучал себя с детства, постоянно принимая пищу все в меньшем и меньшем количестве. А мясо для него не существовало: всю жизнь он не знал его вкуса. И рыбу он забыл еще смолоду. Иногда порадуется грибочками, принесенными ему, попробует один, остальное отдаст.

Архиепископ Кирилл о нем сообщил Патриарху, и Патриарх наградил его наперсным крестом. Архиепископ Кирилл надевал этот крест на отца Иоанна посреди церкви. Служили молебен. Читали послание Патриарха: «Не оставляй чад моих, за твое пастырство награждаю…» Дома я рассказала, как его награждали крестом, и мне сказали: «Ты нам укажи этот крест». И только я приехала к батюшке, а он взял в ладонь этот крест и говорит веселенький: «Вот каким меня наградили крестом Патриарх». Вечером поговорим, а утром он пересказывает наши слова и даже мысли. Чудный был старец, в церкви пел тенором и дискантом, а говорил густым басом. В алтарь ходить начал, как только ножки научились ходить, с этого же времени и подпевать начал и так до конца жизни…

* * *

Аксинья рассказывает.

Я и моя семья без батюшкиного благословения ничего не делали. Отец Иоанн был великим человеком, знал, как и когда благословлять, Святым Духом управлялся, постоянный постник, сильный молитвенник, угодник Божий. Господь его сразу слышал. Он был мудрый духовный воспитатель.

– Батюшка, как же я теперь буду жить-то: все трое на фронте, два сына и муж?

– Как самого-то звать?

– Александр.

Перекрестился:

– Придут, а хлеб без ухвостьев (отбросов) не бывает.

Сказал, как отрезал…

– Хочу я к брату переехать, он мне даст трехстенок…

Не дал договорить, перебил:

– И не думай трогаться, живи дома и похоронишь, – быстро говорит и крестит меня, дает руку поцеловать, как всегда он делает…

И точно вышло: свекровь я похоронила, муж с сыном вернулись, а другой сын погиб, не пришел – вот и ухвостья. Истинно не человек, а Дух Святой в нем говорил.

А родился батюшка от девы, а отца они укрывали, имя отца дали по крестному, крестного звали Василий. Был тогда барин Селиванов Андрей Никифорович. Ксения, мать Вани, у них прислуживала. Барин любил Ванюшу, помогал его матери и самому Ване, когда у него мать умерла. Жил Иван среди девушек, сам ходил к ним, и они к нему ходили. А над ним насмехались, как над девичьим пастухом. Были две девы Суховы: Анна и Наталья, я к ним ходила, они платки вязали и продавали. Один раз они дали мне два креста, прихожу к батюшке, а он уже знает о крестах-то: «Дай мне один крест, тебе тяжело два, немного на себя возьму».

В Оленевке, рядом с батюшкиной келией, стояла церковь. С малых лет он пел в ней. Народ так и рассуждал: «Чего мы в Борисовскую церковь пойдем, лучше в Оленевскую, мы хоть послушаем Ивана Васильевича, насладимся его пением». Как запоет, вся церковь «на воздусях». Пел он дискантом, как девка. Как запоет: «Хвалите имя Господне», без слез нельзя было слушать.

* * *

Еще до рождения великого младенца в Оленевку прибыли два монаха и сообщили православным пророчество Божие: «Скоро здесь у вас родится младенец, который будет он велик среди верных». По отбытии этих монахов прошел год, и родился сын у девы Ксении. При крещении дано было ему имя Иоанн. С рождения до самой смерти он не пропускал ни одной церковной службы, кроме того времени, когда был в тюрьме полгода. Сначала его носила в церковь мать, а потом сам бегал. Рано научился читать при помощи Духа Святого, и с семи лет начал читать в церкви своим мелодичным, звучным тенором и дискантом.

В течение всей своей жизни о. Иоанн всячески старался скрывать свои подвиги, но не мог скрыть полученной от Бога благодати и сиял, как светильник, зажженный на верху горы…

Многообильная и поразительная прозорливость святого старца, которою он был награжден за свои подвиги, девственность и его святая жизнь, пронизывает рассказы каждого, встречающегося с ним. Для старца не было тайностей, он провидел будущую жизнь каждого человека, ему были открыты грехи каждого и даже мысли его. Он умел так благословлять, как необходимо было для этого человека, и никогда не ошибался, потому что не своим умом действовал старец, а умом его управлял Дух Святый, Который, благодаря его святой жизни, не отступал от него.

* * *

Война. 1943 год. Одна монахиня собралась к батюшке. Узнали об этом ее знакомые и решили с ней послать кое-что старцу. Одна дала муки, другая крупы. Тут в сумке появились сдобные лепешки и конфеты, и пряники, и яблоки, и хлеб. Нагрузилась монашенка, раба Христова, и поехала. Явившись к старцу, она прежде всего села на скамеечку, стоящую у двери вдоль печки. Уставшая от ноши, она не могла даже подойти к нему под благословение.

– Не сиди, иди скорей не по той дороге, а по этой! – старец махнул рукой по направлению Борисовки.

– Я вот тебе, батюшка, принесла кое-чего. Это вот посылает Наталия, а это…

– Мне ничего не надо, – перебил ее старец и снова махнул рукой на Борисовку. – Иди скорей по той дороге. Наталья, собери ей еще сумку с продуктами. Старая дева Наталья быстро наложила в свою сумку булок, хлеба и все, что случилось у них в это время.

– Ступай, ступай, торопись, – благословляет прозорливец монахиню, – да нигде не задерживайся, неси все.

Поцеловав поднесенную к самым губам руку, та не успела даже поклониться и быстро вышла из келии. Перевязав сумки вместе, перевалила их при помощи Натальи через плечи и пошла по дороге, указанной ей батюшкой. Она привыкла к беспрекословному послушанию, поэтому не спросила батюшку, кому это все надо нести и не занималась вопросом, почему он ее так благословил: нести и ее ношу и его ношу по этой дороге.

«Значит, так надо», – обычно в недоуменных случаях отвечала она себе. Идет она по дороге спокойно и молится Богу. Ноша по молитве старца стала совсем легкая. И вот видит, что к ней приближается женщина. Идет она медленно, неутешно рыдая, даже качается, как пьяная. Не положено монахам быть любопытными, но что-то толкнуло матушку спросить женщину, о чем она плачет. «Дети у меня голодные. Велела им ждать: принесу, мол, вам чего-нибудь – председатель выпишет. Просила его выписать мне хоть картошки, ведь у меня их четверо, а председатель мне ответил: “Где я вам возьму картошки? Я не дойная корова”. Чем я детей буду кормить?..» – с трудом проговорила женщина, захлебываясь слезами.

Монахиня поняла, что батюшка ей велел по этой дороге скорей нести эти две сумки именно для голодных детей этой несчастной матери. Через несколько минут матушка, улыбаясь, радостно провожала взглядом быстро удаляющуюся от нее женщину, нагруженную двумя тяжелыми сумками и вполне успокоенную…

* * *

Рассказывает жительница поселка Сельмаги, Анна.

В Пензе стоит пригородный поезд, в него садятся пассажиры. В один из вагонов заходит благообразный старичок, он еле передвигает ноги и садится на свободное место. Рядом с ним садятся молодые люди: девушка и парень. Старец встает и говорит: «Я ухожу, а на мое место сейчас сядет покойник». Они, и кто слышали, рассмеялись: «Сядет покойник, покойник сядет. Ха-ха-ха!». Старец вышел. В дверях ему встретилась женщина с ребенком на руках, завернутым во что-то. Садится она на место, где сидел старичок. Все еще сильнее расхохотались. Она спрашивает:

– Что это вы все на меня глядите и хохочете?

– Сейчас сидел на вашем месте старик, встал и говорит: «Я ухожу, а на мое место сейчас сядет покойник».

Женщина рассказала, что этот старец из Оленевки, батюшка Иоанн:

– Он никогда на поезде не ездит, а садился, чтоб сказать обо мне. Вот какой он прозорливый. Действительно, на это место сел покойник, ребенок-то у меня мертвый. Он умер в больнице, сестры мне его завернули, и я везу домой, а с гробиком мне не донести его. Завернуть – удобнее. Она развернула и показала бледное, мертвое лицо младенца.

* * *

Рассказывает Николай Васильевич.

Говорю старцу:

– Меня, батюшка, зовут, пойду к…

– Ты меня знаешь?

– Знаю.

– Больше ни к кому не ходи: они управляются Ангелом, а я Духом Святым.

– Да, батюшка, когда тебя слушаешь, все исполняется хорошо, а непослушников Бог наказывает.

– Это не я-а-а-а!.

– А кто же?..

– Это Дух Святой. Я руку приложу к Царице Небесной, и Дух Святый мне дает мысль, вразумление…

Однажды мне говорит старец:

– Я не пьющий, а все батюшки пьют. Будь и ты мудрый: не пьешь, а стакан все-таки пусть стоит, и вино благословляй.

– Батюшка, как же тебя посвятили в священники?

– Так и посвятили. Я сам не видал…

Посвятили его в 1946 году, а дух его всегда был священнический. Перед едой он всегда говорил: «Господи, благослови трапезу сию», – и благословит, перекрестив.

Дядя Росаковой Евдокии, Сергей Фролович, возил батюшку на службу в Князевку, когда не было в Соловцовке церкви. Молился старец тайно.

* * *

Дуня Кучарова рассказывает.

Стоит ночью на молитве и плачет, плачет с рыданием, и остановить его невозможно. Беспрерывно делал поклоны земные, хотя ноги плохо ходили, а поклоны делал легко и много». «А ты, Дуня, никому не рассказывай и сама молись тайно, чтобы люди не доказывали и не смеялись. Людей на грех не наводи». Из-за того что ему надо было скрыть свои ночные подвиги, он никого ночевать не пускал к себе, отправлял к кому-нибудь, и ночевальщики всегда были довольны, и хозяйки удивлялись его прозорливости. Угадывает, бывало, кто-то нуждается в помощи, и посылает к ним. Ночевальщики им помогут, и сами хорошо переночуют.

Однажды старушка Наталья мучается с дровами, сама перепилить не может, а мы попали к ней ночевать по батюшкиному благословению. Как взялись втроем пилить да колоть. Живо стопа высокая дров оказалась. Наталья благодарит и Бога, и батюшку, и нас. А потом уж и не знает, где нас положить. Если бы была у нее царская постель, положила бы на нее.

Пришли в церковь три слепых женщины. Одна из них пела басом. Батюшка прошел в алтарь, снял со скорбящей Божией Матери крест, подошел к одной из них, Аннушке (а она крест дома забыла), дает ей крест и говорит: «Аннушка, одень крест. Ты слепая, не отдавай этот крест, он тебе пригодится: лето подходит, а ты будешь бояться». Через неделю мать слепой Аннушки умерла, она стала бояться жить одна и утешалась батюшкиным крестом.

* * *

Приходил Иван Васильевич в церковь первым, уходил последним. Все время жил в Оленевке, а когда его преследовали, жил один год в Пензе. С детства в алтаре прислуживал. Селиванов, барин, начальник губернии, впоследствии хотел его в диакона произвести, но он был незаконнорожденный.

По праведной жизни-то достоин, а незаконнорожденному не положено в дьяконы.

* * *

Однажды Иван Васильевич говорит Анисье, старой деве:

– Меня хотят в попа, как думаешь?

– Не советую, – отвечала она.

– Но я все-таки умирать буду священником…

Двоюродная сестра его умерла, остались у нее три дочери и сын. Иван Васильевич помогал им и делами, и хлебом, и деньгами. Он работал в церкви до старости лет. Последнее время его почти недвижимого возил в церковь татарин Борис Донюшин. Помогали ему юноши Леня и Саша. Каждый, кто бы ни встретился в чем-либо со старцем в любом его возрасте, все поражались его чудесной прозорливости.

* * *

У Поли, моей сестры, корова пропала, мы все обыскали. Наконец прибежали к батюшке. «Идите в этот бок», – махнул рукой. Мы пошли, и там она пасется спокойно, а до посещения батюшки и в этом месте искали…

* * *

Краснопольская Дарья говорила, что когда у нее глаза болели, она явилась к батюшке.

– Тебе я не помогу, иди на операцию.

– Я боюсь.

– Чего бояться, тебе как картошку облупят.

Оказалось бельмо. Его сняли, и она прозрела.

* * *

Пришла к старцу Анастасия просить благословение ехать на работу, далеко от матери и родных. Старец кротко, смиренно и кротко сказывал: «Здесь найдется», – по своему обыкновению присоединяя руку к губам для поцелуя. И действительно, работа тут же оказалась близко, и девушке ехать не пришлось.

* * *

Женщина Феодосия, жительница села Кевды, съездила к старцу и попросила у него благословения ехать жить к другой дочери куда-то далеко. Батюшка не благословил, но Феодосия, вернувшись в Кевду, начала складывать чемоданы в дорогу. И со своими чемоданами она сидела на станции Белинской три дня, но не могла купить билет. И вернулась в Кевду. До сих пор живет там.

* * *

Ярочкин Егор из Краснополья без вести пропал, был в плену. Семейные обратились к батюшке Иоанну: «Жив, жив, жив, вернется», – ответил о. Иоанн. И Ярочкин вскорости вернулся домой. И до сих пор живут, уже пожилые с женой.

* * *

Анастасия говорит:

– Ныне масленица, надо к старцу сходить.

Навязала она узел, а муж увидел и спрашивает строго, громко:

– Чего-то у тебя в узлу-то?

– Это к батюшке иду.

– Эх, по этакому узлу будете носить, целый дом ему построите.