Помоги проекту - поделись книгой:
Это было неизбежно
Мое детство прошло… Точнее, оно не прошло до сих пор, но проходило в военных городках. Когда мне было примерно четыре, мама сказала, что меня ждет садик, место, где мальчики и девочки вместе играют и гуляют. Я не очень поняла, зачем песочнице дали новое имя, но спорить не стала.
И вот утром мы незнакомыми тропами по лесной дорожке дошли до здания, вокруг которого ходили уверенные в себе дети. На них смотрели какие-то чужие тетки и хвалили за то, что они не дерутся. Я догадалась, что это здесь меня ждали, но не подозревала, что именно нас всех ждало.
Меньшим из зол оказалась манная каша. Жидкая и соленая. Я думала, они специально попросили у мамы рецепт каши, чтобы приготовить все наоборот. Главным бонусом нашей клетки оказались ежики на обед.
– Все, кто съест суп, получат добавку ежиков, – уверяла нас нянечка.
Она не обманывала. Мы честно съедали суп, добирались до пюре с ежиком, и все… Никакой добавки не нужно, мы сами честно от нее отказывались. Я отважно расправлялась с молочной пенкой и массой того, чего другие боялись.
Заклятым врагом с первого же дня я назначила тихий час. Ребенок, не спавший днем даже в первый год своей жизни, не мог принять жестокости судьбы. Кто будет Родину защищать, если все спать лягут? В рядах детсадовцев я нашла только одну соратницу. Мы саботировали этот бессмысленный апогей лени, просили компота, сказок и всего, чего угодно, лишь бы не спать.
Василиса Владимировна нас любила и ни в чем не отказывала. Она была, как добрая волшебница. Но если ты светлый борец с тихим часом и упертый мясоед, воротящий нос от каши, рано или поздно в твоей жизни появится ведьма. В нашей реальности Людмила Ивановна даже не скрывалась под доброй личиной или от чужих глаз. Она жила в соседней квартире и воспитывала своих детей, вкладывая в это всю душу и глотку. Они часто кричали: «Мамочка! Не надо!» Я знала, что она их не бьет, у этой тети была своя фишка: «Доминируй, унижай, уничтожай!» Именно эта ведьма была нашей второй воспитательницей. Однажды она захотела сделать из меня художника…
– Ты умеешь рисовать? – неправильно догадался Дима.
– Я бы точно выиграла конкурс среди воспитанников ясельной группы. И это сейчас! Тогда я калякала еще хуже.
Давным-давно Людмила Ивановна мучила грешников в аду. Ее портрет наверняка занимал всю табличку «Работник вечности». Но однажды этот ценный кадр изгнали из преисподней за излишнюю жестокость и превышение должностных полномочий. Однако тетенька не забыла о своей природе:
– Если я не могу оставаться в аду, то принесу ад на Землю!
Она питала теплые чувства к детским слезам.
– Саша, немедленно возьми карандаш! – цедила она сквозь зубы. – Рисуй радугу!
Какую радугу? У меня всего три карандаша, и все простые…
Иногда Людмила Ивановна понимала, что радуга должна быть разноцветной, и отнимала парочку у моих сокамер… одногруппников.
– Что ты сидишь?
– Я плохо рисую. Можно, я книжку возьму? Или в машинки поиграю, в гномика…
– Нет! Рисуй! Рисуй! Рисуй! Кто так рисует?6
6 А вот здесь ребенок научился тому, что старших нужно слушаться, иначе получишь пинок. Пусть и вербальный, но все равно неприятно. Авторитетный взрослый мало того, что он выше и громче, так у детей еще и в почете «просто потому, что» родители говорят, что старших надо слушаться; и это дает малышу послание, которое тот не выполнить не может. А тут еще и не знает, как. Как в сказке: езжай туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что. Поэтому наша миндалина (мы про нее поговорим чуть позже) и все остальные части мозга выполняют программу – выжить. А как выжить? Выполнить то, чего хочет агрессор. Но из-за того, что мы не знаем, чего он хочет, наша программа «идет по приборам», то есть вслепую. Будущее у ребенка в этот момент как минимум безрадостное, а как максимум просто не наступит. И потом спрашивают: «А что ты рисовать не любишь, а???»
– Я не умею.
– Рисуй! Сколько раз тебе говорить?
Она повторяла снова и снова одно и то же слово. Что-то в моей голове замыкало. Все мысли будто устремлялись к этому «рисуй», засевшему в мозге. Казалось, что вот-вот они столкнутся в одной точке, и случится взрыв. Я не знала, куда деться от внутреннего ада, который воспитательница взращивала во мне изо дня в день. Чтобы никто не увидел, как мой череп разорвется на тысячу осколков, я пыталась спрятаться. Так делают коты, когда уходят из дома, чтобы умереть. В туалете я садилась на пол, обнимала колени и, то ли глотая, то ли выкашливая воздух, ждала «ничего». Настоящего такого «ничего». Но на помощь приходила Василиса Владимировна или кто-то из нянечек. Добрые руки обнимали меня, прижимали к груди:
– Что с тобой? Ну? Все хорошо. Не бойся. Что случилось?
Я пожимала плечами и, немного отдышавшись, отвечала:
– Не знаю. Меня тошнит. Но не как от еды. Тошнит воздухом, его много. Много воздуха.
– И сейчас тошнит?
– Сейчас прошло.
Та, что успокоила меня, вела за руку, усаживала на стульчик, давала в руки зайца или книжку и приносила с кухни внеочередной стакан с какао.
– Да что ж с тобой такое, маленькая? – она ведь реально беспокоилась. Сейчас я это четко понимаю. – Давай я тебе почитаю.
И она читала, а я слушала, остальные подходили к нам и тоже слушали, бросив игры и рисунки.
В эти минуты я забывала обо всех страхах. В мире сказок Людмила Ивановна не представляла для меня опасности. Потому что добро побеждает. Кто бы мог подумать, что, повзрослев, я стану создавать собственные сказки, чтобы спасаться в них.
Почему меня не отдали в другой садик? Очевидно! В военном городке не то, чтобы был большой ассортимент дошкольных учреждений. Ну и… я не рассказывала родителям о том, что со мной происходит. Потому что не могла этого передать. Да и думать обо всяких ведьмах не очень-то и хотелось. Дома я чувствовала себя счастливой, а эта тетя, она ведь может завтра уже улететь на своей метле из нашего садика. Но Людмила Ивановна не улетала. Однажды я поняла, что нам двоим слишком тесно рядом.
На дневной прогулке мой друг Сашка предложил сбежать.
– Куда? – топографический кретинизм уже тогда был моим всем.
– По тропинке.
– Через лес, – засомневалась я. – Мы заблудимся.
– Нет. Я знаю дорогу домой7.
7 Вот здесь мы наблюдаем одну из компенсаторных стратегий – избегание. Компенсаторные стратегии – это такие штуки, которые не дают нашей психике развалиться на части, не допускают появления в реальности самого страшного страха. Все их, конечно же, знают – «бей, беги или замри». Только здесь «избегание» – это самый настоящий побег от злодея. Правильно, что еще может сделать ребенок, когда не контролирует реальность? Убежать от нее.
Нас нагнали. Так себе побег получился. А ведь штаб был уже недалеко. Еще немного, и мы могли бы примчаться к своим закрытым квартирам или к родителям на службу. Но воспитатели вернули нас и почему-то не ругали. Наверное, боялись, что самим попадет. Не досмотрели! Вечером нашим мамам рассказали о том, какие мы дерзкие и недисциплинированные, обозначив это словом «непослушные». Я почему-то очень обиделась, что это не осталось нашим с садиком секретом. Мы ведь не сделали ничего плохого, просто попытались убежать от ведьмы.
Воспитательный ад длился несколько месяцев, что-то во мне почти смирилось с этим. Но однажды папа сказал, что его переводят служить в Ярославль.
– Мы переезжаем, – подытожила мама.
– Насовсем?
– Насовсем.
Я была так счастлива! Через несколько дней друзья привычно готовились к дневному сну. А я – нет.
– Пойдем, Саша! Надо спать, – звали девочки.
– Не пойду! – во мне все ликовало. – Сейчас за мной придет папа.
– Папа вечером придет. Еще рано, – спорила со мной конопатая Светка.
И тут я услышала родной голос. Мы всем садиком высыпали в коридор.
Папа держал в руках фуражку и счастливо улыбался:
– Мормышка, одевайся! Мама ждет.
– А куда Саша уходит? – все еще не верила Светка.
– Мы уезжаем, – я взяла папу за руку.
– Надолго?
– Навсегда!
Я так хотела оставить за спиной ведьму с ее карандашами, забыть и никогда не вспоминать. Потому что в мире больше нет плохих людей.
Кто бы мне тогда сказал, что от Людмилы Ивановны спастись можно, а от ада, который она взрастила во мне, – нереально. Что это война на истощение, война с собой. Вечная. И ад может победить, если ты не готов научиться ходить по углям и принимать кипящие ванны. Мне предстояла закалка огнем.
Не то, чтобы я умела гадать на кофейной гуще, но сейчас всмотреться в нее казалось самым логичным. То ли она должна была отразить меня, как зеркало, то ли соврать, что
– Понимаешь, – пришло время посмотреть глаза в глаза. – Это не самая простая тема. Не садик, хотя он тоже… Но я ненавижу себя в такие вот минуты.
– Почему? Ты же не виновата.
– Потому что это ненормально! – вот это восклицательное предложение я произнесла в половину голоса. – Дим, я до сих пор не понимаю, что со мной. Таблетки эти еще. Если бы всегда помогали… Нет, я придумала маленькие хитрости. И применяю их, понимаешь, окружающим не надо видеть меня такой. И как глупо получилось сегодня…
Дима принял позу мыслителя с той разницей, что смотрел он на мою растерянную физиономию.
– Сашкин, панические атаки – это нормально.
– Но не с официальной точки зрения. Или не так. Не с точки зрения общества. Знаешь, как трудно не спалиться8?
8 «Не спалиться» – это именно то, что пытаются делать большинство тревожников: не спалиться, казаться обычными и продемонстрировать остальному обществу свою нормальность. «Посмотрите, я такой же нормальный, как и вы», – как бы говорит своими действиями менеджер среднего звена, который утром наливает кофе из кофемашины в офисе. Его коллега думает абсолютно так же, кивая ему в ответ на «доброе утро». «Я тоже нормальный и у меня утро тоже доброе», – сообщает о своей нормальности он приветственной улыбкой. Эти люди не хотят, чтобы их раскрыли, не хотят быть пойманными во время панической атаки или эпизода социофобии, потому что общество действительно их осуждает, и страх, который их нейронная сеть записала до того, как они устроились на работу и опростоволосились на совещании, делает из них идеальных актеров в спектакле «Нормальные люди». И это ужасно, потому что именно они, скрывающиеся паникеры, формируют норму в обществе: таким быть нельзя, тревожные – люди нездоровые, место тревожным в больнице. Хотя в последнее время я чаще всего вижу тенденцию романтизации психических расстройств. Кто знает, к чему это приведет…
Мой повелитель кофе поправлял запонки на манжетах, будто этими движениями призывал дух переводчика с мужского на женский.
– Знаю. Поверь, тревожников очень много.
– Да, но…
– В Питере вообще модно быть в панике, в депрессии и вообще обнаруживать у себя очередной психический диагноз.
Я растерялась:
– Модно? Странно. Или это такая терапия – поговорил и стало легче? Надо будет тоже попробовать рассказать о своей проблеме тысячам, а не пяти людям.
Но может быть лучше
А сейчас я расскажу сказку про бабушку. Без Красной Шапочки. Зато со мной. Так же, как сделала в тот день, когда Дима признался мне в любви…
Маленькое лирическое отступление. С детства в абсолютном большинстве споров я была на стороне мужчин. Потому что их заставляют уступать места (и неважно, болит ли у парня спина или раскалывается голова, или давление решило прыгнуть выше своей головы), они ждут под дождем нас, опаздывающих на свидания, и платят в кафе. Борцы за равноправие могут сказать: это унизительно, я сама могу купить себе блюдо со сложным названием. Я предпочитала позволить мужчине почувствовать себя чуть большим кавалером. «При чем тут тревожность?» – спросите вы.
При том, что какой бы гибкой ты ни была, часть стереотипов впивается в тебя, как клещи в лесу. Бессмысленно и беспощадно. В моем случае – это необходимость признаний. Какой-то таракан в голове Александры Николаевны решил, что о чувствах стоит говорить, как только ты понял, что они – это они. Любовь – это любовь. Симпатия – это симпатия. Безразличие – это печалька, но что уж тут поделать… В общем, переводя на язык кофе, если вы еще не определились с сортом, – это одно. Но если вас просто разрывает от желания схватить в объятия пакет обжаренной арабики и вдыхать ее запах через клапан по дороге на кассу, что уж тут скрывать! Хватайте, несите домой, заворачивайте в плед и нежно целуйте… Что-то я отвлеклась от образа. Суть в том, что если ты ТОЧНО решил(а) для себя: «Я ЛЮБЛЮ ЭТУ НЕНОРМАЛЬНУЮ(ОГО)», – можно намекнуть, а лучше сказать правду. Потому что пока вы готовитесь к романтическому или не очень саморазоблачению, кто-то уже накручивает себя и рисует картины личного апокалипсиса. Говорят же: нет хуже, чем ждать и догонять. Но по мне, так ждать страшнее. Потому что в моей голове все тараканы пришли к единению и устроили революцию против здравого смысла. «Скажи! Скажи! Скажи!» – кричали они. Но кричали внутри меня, а вовсе не тому, от кого я ждала слов о чувствах и хоть какой-то определенности.
Через сутки после чудесного кофеварения под стелой Димка уехал в Питер. Потому что работа – это такая штука, за которую платят деньги. А без них в нашем мире никак. Коммунизм еще не наступил. Но через две недели неожиданно для меня, а еще больше – для своих друзей Дима взял отпуск.
Я не полная дура, поэтому поняла: значит, приедет. Тем более он сказал об этом9. Казалось бы, надо радоваться, но я погружалась в раздумья, сомнения, не могла сконцентрироваться ни на чем. Часами нарезала круги по парку, по центру города и постоянно сомневалась. А вот зачем он приедет? Ни разу в любви не признавался. И до сих пор упрямо молчит. По телефону разговаривает, значит, не онемел. Но ничего о конкретных чувствах. Может, приедет, чтобы побродить по экскурсиям и распрощаться10.
9 Вот здесь есть четкий посыл: «Я приеду». Человек говорит словами через рот, другой человек слышит звуками через ухо. Но есть такая штука, которая называется «чтение мыслей». Мысли очень любят читать те, кто не очень-то хочет спрашивать словами, то ли из-за того, что боится получить ответ, то ли из-за того, что просто не любит говорить. И мы получаем такое когнитивное искажение: я знаю, что человек имеет в виду, по его взгляду, поступкам, фразам между строк, а значит, это правда. Хочу сказать, что мы все домысливаем реальность, но иногда это искажение может подпортить нам жить. И кусочек психотерапевтической интервенции: подумайте, часто ли вы читаете мысли других? Посчитайте за день. У меня набирается от 5 до 7 раз, и это гораздо меньше, чем было до моей психотерапии.
10 Как часто вы слышите от подруги: «Он меня не любит». Человек не отвечает день: «Не любит»; с собеседования не перезвонили: «Я тупая»; не получили повышение: «Это потому, что я не заслуживаю». В когнитивноповеденческой психотерапии, моей любимой психотерапии (и да, мое мнение может быть предвзято), психотерапии, которая спасла миллионы жизней и которую дилетанты называют «неглубокой», это отношение к себе называется «глубинное убеждение» – емко, кратко, оценочно, максимально точно, хотя и абстрактно, описывающее отношение человека к самому себе. Здесь мы видим: «Меня невозможно любить». А когда человек так думает, ему автоматически становится грустно. И это грустно.
Июль 2021 года и без того был нервным, полным не самых приятных событий. Каждый день я ждала, что не случится встреч с одними людьми, боялась, что мне позвонят с определенных номеров и не позвонит Димка. Очень быстро я пришла к выводу, что во мне живет небывалая сила. И это не тот случай, когда сила есть – ума не надо. Ее нужно было куда-то применить с умом. Я искренне попыталась. Тогда мне казалось, что удачно. Я работала ежедневно по 14 часов на ногах, потом еще пару часов – сидя за компьютером. И не два через два. А постоянно. Занималась домом, общением с сыном и спала один час. После сна снова шла на работу. И мониторила сообщения, социальные сети, пропущенные звонки. В часы труда было проще: тебе некогда отвлекаться на телефон. Можно просто гонять дурацкие мысли из извилины в извилину, пока они не распрямятся от таких приколов, и ждать, что после работы ты снова прочитаешь сообщения от всех желательных и нежелательных людей. А он, быть может, признается. Скажет, что любит. Ведь Димины друзья утверждали, что вообще-то он обычно в отпуск не ходит. Значит, я для него не разочарование под «Славой Комсомолу!».
Я не только пыталась строить оптимистические логические цепочки, в которые верила через раз, но и больше не ела. Если раньше полноценным обедом считала кофе, то сейчас для меня он стал и вожделенным ужином. Однажды я поймала себя на мысли, что не могу съесть даже кусочка сыра. При этом бешеная энергия из меня била с такой силой, что могла бы справиться с наполеоновской армией. Слово «усталость» ушло из моего лексикона. Мне было легко. Еще бы! Когда ребра мешают тебе лежать, потому что больно, это значит, ты чрезвычайно легкая.
Я была крылата! Подозрительно крылата11. Все время слушала жизнеутверждающую музыку. Привычная картина мира рушилась, но не загоняла в депрессию. Так мне казалось. Я часто была в панике, но ведь это, в сущности, ерунда. Чтобы организм не пришел к выводу, что он переутомился, и не устроил представление без переодевания, я просто принимала успокоительное и дальше себя гробила. Не подозревая, что истощена физически и эмоционально. Нервная система не говорила мне спасибо, но и не предупреждала об опасности. Именно тогда у меня совершенно отключился инстинкт самосохранения. Я даже разнимала драки между людьми разной национальности. Ставила на место парня шириной в шкаф, который ударил свою девушку. И словно бы ничего не ждала. Кроме одного: сообщения, в котором Он напишет, что любит меня. Но не получала.
11 У человека сохраняется критичность, но появляется «крылатость». Это некий осознанный уровень, когда он понимает, что «крылатость» и жизнеутверждающий плэйлист с отсутствием аппетита и сна – нечто странное и мешающее. Сейчас могут появиться эксперты, которые сразу скажут: «Саша, у тебя маниакальный эпизод биполярного аффективного расстройства первого типа. Ты уж, пожалуйста, обратись к психиатру, иначе тебе хана». Но мы не спешим с выводами, а пытаемся следовать протоколам постановки диагноза, не вешаем ярлыки, потому что ярлыки помогают только тем, кто их повесил, систематизировать мир, но не тем, на чьем лбу красуется гордое звание «маниакалочка». А у Саши здесь может быть совсем другое: «Мне слишком грустно и невыносимо жить, надо сделать себя счастливой».
Несмотря на весь не кайф ситуации, мозг говорил: «Да смотри, как кругом здорово! Все будет отлично, главное – постоянно что-то делай и не останавливайся». Родители затаскивали меня на ужин и уговорами впихивали хоть что-то.
Всем вокруг я казалась счастливой. Некоторым – подозрительно счастливой. Себе – тоже. Каждый день приближал нашу встречу. Но не сообщение в мессенджере, черт возьми!
Только потом я узнала, что мой жизнеутверждающий плейлист почти сплошняком состоит из не жизнеутверждающих песен. И что если сжигать себя, можно сгореть, а блеск в глазах – не всегда показатель счастья. Спустя время я поняла, что песнями, которые включала по кругу, оказались те, которые я узнала в дни нашего знакомства и слушала в Петербургском метро. Когда они звучали, я снова будто оказывалась там. И верила, что так будет… И метро, и мы, и счастье.
В день отъезда из Питера ко мне Дима отправил голосовое (а надо отметить, что он не приемлет голосовые сообщения), где назвал меня Солнцем. Это было неожиданно. Но по тональности и теплоте я поняла многое…
А на следующий день на кухне он признался мне в любви. Я зависла, как ролик в отличном качестве при очень плохом интернете. Он сказал то, что сказал? Тараканы в голове вышли на праздничную демонстрацию с бенгальскими огнями и плакатами: «Сказал! Сказал! Сказал!» Мы обнялись с Димкой и тараканами, и я спросила:
– Почему ты не говорил раньше?
– Просто я хотел сказать это, глядя в глаза.
Я понимала его. Конечно, это непросто. Особенно, если ты не разбрасываешься словами. Но черт возьми! Если бы я узнала об этом неделю назад, автодестрой закончился бы в тот же день. Все попытки лезть на рожон отменились бы. Осознание этого пришло в одну секунду, но мозг подсказал языку, что надо промолчать.
– А теперь я буду кормить тебя и заставлять высыпаться, – добавил Дима.
Функция самоуничтожения была отключена. Я как будто прозрела. Посмотрела на себя в зеркало. Н-да, даже школьные вещи мне велики. Мешки под глазами от ночей без сна. Так больше нельзя. Меня любят. И я действительно хочу спать и есть. Дима защитит меня от любых неприятностей и от меня самой.
Это было похоже на выход из-под гипноза.
Поделиться книгой: