Рассвет. XX век

— Неоткуда, — согласился я. — Но есть иной путь. Вернее, метод. Я научился ему на восточном фронте от одного пленного. В крепкий алкоголь добавляется особая смесь специй, жидкость втирается в грудь больного, получается этакий массаж. Лёгкие прогреваются, и болезнь отступает. Довелось им воспользоваться, двое в роте подхватили чахотку. Оба перестали кашлять на третьи сутки.

Преподобный Браун посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Какого рода специи?

— Мы заменяли солью и перцем. Работало как часы.

— Вы случайно не прикрываетесь Вольфом, чтобы разжиться выпивкой?..

— Бросьте, даже не пригублю.

— Как бы то ни было, я человек непьющий, — развёл руками Отто.

— Я надеялся заручиться вашей помощью, чтобы подступиться к фрау Шнайдер…

Уговорить пастора оказалось довольно трудно. Он ещё не избавился от прежней установки, согласно которой у Кляйна в жизни было одно развлечение — надираться до свинячьего визга. Даже когда он сдался и отправился со мной в комнату фрау Шнайдер, я кожей чувствовал исходящие от него волны подозрения. Он был в своём праве: выдуманная мной история не убедила бы и самого легковерного простака. От смертельной болезни не избавиться компрессом. Но что-то сказать было нужно, так?

Как и ожидалось, фрау Шнайдер защищала тайну существования бутылки рома с яростью львицы, на детёныша которой покушались гиены. Она боялась, что её репутация в глазах Брауна рухнет, и до последнего отказывалась признаться, хотя витавшие вокруг неё алкогольные пары выдавали её с головой.

Эту крепость мы с пастором взяли измором. Наконец экономка сдалась и выставила заветную бутыль — к слову, это был не ром, а подкрашенный луковой шелухой самогон. Расстраивать своим открытием фрау я не стал, самогон или ром — мне без разницы. Я отлил примерно полкружки. Затем на кухне побросал в неё всех пряностей, до которых дотянулся, особо не разбираясь. Дети уже ушли спать, и фрау Шнайдер решила проведать их, я же в сопровождении пастора, который прихватил Библию, отправился к лежбищу Вольфа.

Ему выделили отдельную комнату. Там стоял жуткий холод; на резонный вопрос, не хотят ли больного преждевременно добить переохлаждением, пастор заявил, что доктор рекомендовал часто проветривать помещение.

Я захлопнул окно и прогнал Брауна в коридор: он-де будет мешать массажу.

С кружкой ядерной смеси в одной руке и керосиновой лампой в другой я приблизился к кровати, в которой лежал Вольф. Его завернули в несколько одеял, чтобы сберечь тепло. Паренёк спал или пребывал без сознания. Я раскутал его и стащил с него рубашку, влажную от пота. Он был как догорающая свеча; восковая бледность кожи, острые скулы на угловатом лице, на висках просвечивают кости, потрескавшиеся губы, руки тонкие, как палочки, рёбра отчётливо выпирают под кожей. От тела исходил жар. Когда я прикоснулся к нему, Вольфа сотрясло приступом кашля, но в себя он не пришёл.

Запущенный случай. Тем сложнее будет лечение. Для маскировки я обмакнул тряпочку в кружку, обтёр ей ладони и, присев, положил их на впалую грудь Вольфа. Принялся осторожно массировать. Пусть это только для вида, но переусердствовать нельзя. С медвежьей силой Кляйна можно случайно сломать рёбра.

Я прикрыл глаза и прислушался. Нужно было уловить течение потоков энергии в чужом теле, — а когда оно находилось на грани смерти, сделать это было на порядок труднее.

С пальцев сорвался пробный импульс. И ещё. И ещё.

Ничего.

Пустота.

Тишина, разрываемая хрипом умирающего.

Я едва не пропустил слабейший, едва ощутимый всплеск, пришедший после очередного пробного захода. Ухватился за него, как за конец размотанного клубка, — и начал осторожно сматывать.

Всплески стали чаще, превратились в мерные толчки.

Я глубоко задышал, стараясь приноровиться к ним. Слиться с ними. Только так получится задуманное.

Псионика как научное направление появилась относительно недавно, веков пять назад. Она описывала новый фундаментальный уровень взаимодействия сил в природе — и ими, в отличие от остальных, человек мог приноровиться управлять самостоятельно, без инструментов.

По большому счёту, она не произвела в обществе фурора. Технологии, которыми мы уже обладали, позволяли добиться тех же результатов, хоть и иным путём. Например, когда я очнулся в Берлине, то избавился от головной боли — устранил гипогликемию и понизил давление — неосознанным обращением к псионическим силам, использовал себя как батарейку для перестройки процессов в организме. Но не проще ли избавиться от влияния продуктов распада алкоголя на этапе проектирования тела? Так и поступают — безо всякой псионики.

Нужно остановить кровь и залечить рану? Можно пойти длинным путём: собрать волю в кулак и заняться прямой манипуляцией энергией элементарных частиц, потратить кучу сил, чтобы ускорить регенеративные свойства клеток, а можно взять портативную «штопалку» и получить результат за пару секунд.

Когда-то давно открытие псионики стало бы переломным моментом, рождением новой эпохи. Для нынешнего человечества она превратилась в игрушку, муторную в освоении и не очень полезную в повседневной жизни В основном её изучали полевые агенты Института, которым по роду деятельности полагалось не светить земными устройствами на чужих планетах, и немногочисленные чудаки-эксцентрики.

Нельзя сказать, что псионика была полностью бесполезной. Без неё не получилось бы изобрести фокусирующий луч для удалённого переноса сознания. Она заняла своё место в науке наряду с другими важными разделами. И раз уж объявилось Существо, таинственная псионическая сущность, учёным в этой области теперь будет над чем поломать голову.

Беда в том, что для необразованного наблюдателя её проявления выглядели как некая магия. А мне репутация колдуна была совершенно не нужна.

Я стиснул зубы. Ещё одним недостатком псионики были огромные потери энергии при работе человеческого организма с внешней средой. Наши тела не задумывались как батарейка для сложных фокусов.

А я именно что фокус и пытался провернуть. Очистить лёгкие Вольфа от поражения инфекционными микобактериями и обратить процесс распада лёгочной ткани вспять.

Концентрация сбивалась. Я принялся тихо ругаться на всех известных мне языках, сосредоточившись на звуке собственного голоса. Если сорваться, то всё, второго захода не будет.

Повезло, что Макс Кляйн был здоровым, как бык. Но и его бездонный колодец под конец пересох. Я дышал через силу. Перед глазами вспыхивали огни. Горло свело спазмом. Каждый сустав болел, словно его вывернули, а затем вставили обратно. Меня лихорадило.

Но я справился. Дыхание Вольфа выровнялось и стало глубже. Смертельная бледность ушла.

Кое-как накрыв мальчика одеялами, я вывалился в коридор. К ожидавшему там Отто Брауну присоединилась фрау Шнайдер. Я всучил ей кружку с остатками рома и спросил, есть ли какая-нибудь еда.

— Остатки заливного и немного сыра… — растерянно ответила она.

— Пойдёт.

Во мне пробудился зверский аппетит. Еда и сон — больше ни о чём я и думать не мог. Пошатываясь, я направился на кухню.

* * *

Фрау Шнайдер и отец Отто проверили самочувствие Вольфа. С первого взгляда стало понятно, что жизни мальчика уже ничто не угрожает. На его щёки начал возвращаться румянец. Тяжёлое забытье перешло в спокойную дрёму.

Пастор размашисто перекрестился и завёл молитву за здравие своего подопечного, безотчётно поглаживая обложку Библии, а точнее, частично осыпавшееся серебряное тиснение креста на ней. Оно, как ему вдруг показалось, на миг потеплело и налилось торжественным блеском, словно отзываясь на слова. Он счёл это добрым знаком.

За спиной Брауна экономка, повертев кружку в руках, осушила её двумя могучими глотками — отметить чудесное исцеление. Вкус микстуры пришёлся ей по душе.

— Слышали о чём-то подобном? — спросил Отто, закончив молитву.

— Вы о том, как себя ведёт Кляйн, или исцелении Вольфа? Если первое, то я читала в одном журнале про феномен переселения душ. Может быть, в него вселился учёный человек, какой-нибудь почивший декан Гейдельбергского университета?

Преподобный Браун повернулся к ней. Увидев пустую кружку, он поморщился. Фрау Шнайдер запоздало спрятала её за спину.

— Не порите горячку. Никакого переселения не существует, это спиритуалистическая чушь. Вы же живёте при храме Господнем!

— И какова же ваша версия?

Глаза преподобного Брауна возбуждённо заблестели. Он ощутил, что близок к разгадке. Его пальцы вновь огладили крест на Библии.

— Я слышал, как он молился. Стоял на коленях у постели и молился!

Когда отец Отто услышал доносившийся из комнаты голос, он, изнывая от тревоги и любопытства, поддался искушению и посмотрел в замочную скважину. В таком виде его и застала фрау Шнайдер, которой он, чтобы загладить свой промах, уступил место.

— А мне показалось, что он больше чертыхался, — усомнилась экономка.

— Много вы понимаете! — рубанул ладонью пастор. Он воспылал энтузиазмом, погасить который не смогла даже внезапно разыгравшаяся мигрень. — У меня были подозрения… когда он за ночь резко поумнел… вспомнил о своих долгах…сблизился с детьми… Но убедился я лишь сейчас. Вне всякого сомнения, Макс Кляйн удостоился божественного откровения! Ему поручена великая миссия!

— Что?.. — Фрау Шнайдер заморгала, как сова, на которую направили прожектор.

— Это единственное разумное объяснение! Только благословлённые милостью Его способны возвращать умирающего в мир живых одной молитвой! Это настоящее чудо! Ах, представьте, мы удостоились величайшей чести: нам довелось проживать под одной крышей с будущим святым. А может, он будет новым пророком?

Фрау Шнайдер охватил религиозный трепет, подпитанный теплом от выпитой самогонки.

— И что теперь? — прошептала она.

— Пока ничего. Если тому, кем стал наш дорогой Кляйн, понадобится открыться нам, он это сделает. Мы же будем смиренно ожидать этого часа. Притворяйтесь, что ничего не знаете, фрау Шнайдер. И никому ни слова о том, что здесь произошло. Противники Господа нашего не дремлют! Поклянитесь именем Его, что будете молчать!

Экономка поклялась.

Сближенные общей тайной, преподобный Браун и фрау Шнайдер разошлись. Их тусклые, печальные жизни в одночасье обрели смысл — и всё благодаря Максу Кляйну.

* * *

— Так мой пока непокорный мессия получил своего первосвященника, — эхом раздался неуловимый шёпот под сводами кирхи.

* * *

[1] Актиномицеты — порядок бактерий, распространённых в почве. Из стрептомицетов, рода актиномицетов, в 1939 году получили антибиотик мицетин, а в 1945 году выделили стрептомицин, эффективный против чумы и туберкулёза.

Глава 8

На следующее утро я проснулся совершенно разбитым. Организм Макса Кляйна, при всей его богатырской стати, источником энергии для лечения смертельной болезни быть не привык. Отчасти выручил второй ужин, да и на завтрак фрау Шнайдер не поскупилась. Я воспользовался её добротой и умял четыре порции — съел бы ещё, но опасался, что доведу приют до полнейшего разорения, а силы восстановятся и так.

Ближе к полудню случилось знаменательное событие. Вольф, до того пребывавший без сознания, очнулся, заговорил и даже самостоятельно встал на ноги, хотя ходить ещё не мог.

Он, конечно, ничего не знал о моём вчерашнем визите, и это меня целиком устраивало. Проснись паренёк в разгар лечения, он увидел бы картину, объяснить которую рационально никак нельзя: из-под ладоней церковного сторожа, прижатых к его груди, исходило тусклое тёплое сияние. А так — пришёл в себя и ладно, бывает же один шанс на миллион, редкое стечение обстоятельств сыграло в его пользу. Счастливчик, выигравший в лотерею, не требует отчёта в канцелярии, почему повезло именно ему.

Вернувшихся из школы детей фрау Шнайдер обрадовала новостью, что их товарищ и почти брат идёт на поправку. О моём участии она умолчала, а сами они выздоровление Вольфа со мной не связали. Предположений было много, однако детскую пытливость быстро утихомирил пастор, объявивший случившееся божественным промыслом.

Сироты, уловив течение его мыслей, перестали задаваться вопросами и приняли всё как есть: Вольф выздоравливает, а большего им и не нужно. Выслушивать длинную проповедь для усомнившихся от преподобного Брауна не хотелось никому. Не хватало ещё, чтобы он заподозрил, будто они недостаточно веруют в провидение, воздаяние и вселенскую милость.

Но то были дети. Они любопытны по натуре, однако и отвлечь их легко. А вот поведение преподобного Брауна меня удивило. Я думал, что он пристанет с просьбой показать местным врачам инновационный фронтовой метод лечения, даже сочинил подходящую отговорку, почему у других массажная техника с прогревом не сработает, а он — молчок. Только улыбается с хитринкой и по молитвеннику похлопывает. Был он тем ещё чудаком, однако и враждебности от него я не ощущал. Скорее, наоборот, и он, и фрау Шнайдер просто лучились дружелюбием и желанием угодить.

С таким я прежде сталкивался не раз. Оперативники Института привыкли располагать к себе людей, ведь чтобы перестроить общество, необходимо набрать в нём влияние. А это значит — внедриться, обзавестись социальными связями, взобраться на руководящую должность по крутой карьерной лестнице. В общем, в том, что знакомые Макса подобрели к нему, не было ничего странного. Странной была только скорость, с которой они поменяли своё отношение. Не так уж много я сделал, чтобы перечеркнуть репутацию прежнего Кляйна.

Как бы то ни было, я продолжил развивать выбранную стратегию поведения. Помог по хозяйству фрау Шнайдер, которая наблюдала за мной с умильным выражением — и при этом даже не попыталась завести разговор о Вольфе! Я чувствовал, что здесь скрывалась какая-то тайна, но копать глубже особого смысла не было. Я вынашивал далекоидущие планы, и вряд ли им при всём желании смогли бы помешать пастор захолустной кирхи и его экономка. А раз так, пусть хранят свои секреты.

В благодарность за помощь фрау Шнайдер достала из запасов старомодное, но опрятное пальто, которое берегла как память о покойном муже, и заявила, что перешьёт его на меня. Судя по размеру одежды, герр Шнайдер обладал феноменальным ростом, то есть был всего на полголовы ниже Кляйна.

— Из саксонских деревень выходят сплошь богатыри, — с гордостью за супруга сказала экономка.

— Я не могу принять такой дар… — начал я.

— Пустяки! Вам нужнее. Не ходить же в тряпье, люди не поймут. А что узковато в плечах, так я поправлю, вы не переживайте.

Забота фрау Шнайдер тронула меня, и я не нашёл в себе сил отказать ей. Да и зачем, собственно говоря? Конечно, я и без приличного пальто добьюсь чего захочу. Но люди привыкли встречать по одёжке, а в обносках, которыми пробавлялся Макс, в приличный свет попасть куда труднее.

После снятия мерок я немного посидел с детьми; на скорую руку смастерил им воздушных змеев, попутно поболтав о том о сём. Речь вновь зашла о том, чтобы выстругать мальчишкам деревянной оружие. Пришлось затронуть этику — не так, как отец Отто, который любую щекотливую тему сводил к своему богу, и не в форме лекции — этого ни один ребёнок не вынесет, им с головой хватает школьных нравоучений. Тут важно показать, что вы на одной волне, что ты относишься к собеседнику как к взрослому, наладить диалог и через цепочку вопросов указать направление, в котором следует размышлять дальше самому.

Для меня — разминка, безобидное упражнение для ума, а то мозги у Кляйна двигаются со скрипом, не привыкли они к усердной работе. Для детей — какое-никакое развлечение, пока ждут свою игрушку.

Сирот ещё смущало, что я порой говорю совсем не так, как говорил старый Кляйн, но они больше не дёргались и не таращились в изумлении, стоило мне упомянуть о кооперации или относительности морали. Вольф, выбравшийся к нам, сидел тихо и не сводил с меня растерянного взгляда тёмных, почти чёрных глаз. Казалось, он спрашивал себя, точно ли он жив — или всё-таки умер и угодил в вывернутую наизнанку реальность, где слабоумный пьяница стал пускаться в отвлечённые рассуждения о мире.

К вечеру закончились дела, которые требовали немедленного внимания и к которым не притрагивались долгие годы. Пришла пора браться за местную музыку. Даже мне сложно было представить, о чём подумал Браун, когда я заскочил к нему в кабинет, чтобы озвучить просьбу одолжить нотные листы. Тем не менее от него не последовало не то что возражений — ни единого вопроса. Он выгреб из ящиков письменного стола кипу бумаг и пообещал посмотреть в кладовке, не завалялось ли чего-нибудь и там. Я просмотрел ноты. Как и ожидалось, в них были сплошные церковные гимны — католический Te Deum [1], лютеранский Ein feste Burg ist unser Gott [2] и иже с ними.

— А нет ли более приземлённых произведений?

— Приземлённых? — в смятении переспросил он. — Вы имеете в виду?..

Я поднапряг память Кляйна.

— Что-нибудь молодцеватое, но без большой пошлости. Желательно из солдатского репертуара. «Аргонский лес» или, на худой конец, «Старые товарищи». В переложении на пианино, но сгодится и без этого.

Пастор склонил голову набок.

— Музыка — один из даров Божьих, — наконец сказал он, словно решив что-то для себя. — Следует наслаждаться ею безотносительно мотивов, породивших её. Правильно?

— Верно, музыка — великое изобретение человечества, — отозвался я, и отец Отто просиял, как если бы я сообщил ему, что он распутал загадку тысячелетия. — Вы очень подсобите, если разыщете для меня хотя бы «Три лилии».

— Я знаком с одним музыкантом на соседней улице, он играет для нашей церкви на органе. У него точно должна была заваляться парочка маршей. В крайнем случае я попрошу у него записать что-то лично… Через пару дней будет готово.

— Благодарю.

Я отобрал несколько гимнов — лишними не будут — и попрощался с Брауном.

— Постойте, герр Кляйн!

Обернувшись, я увидел, как Отто замялся, будто сам испугался своего порыва.

— Да?

Он отошёл к окну. В его кабинете оно выходило на кладбище. Практически не освещенные, там чернели ряды надгробий и крестов. Его обрамляли деревья, лишённые листьев, — голые остовы самих себя.

— Мне довелось услышать разговор между Вилли и Юргеном.

Я уже разобрался в приютской жизни и знал, что так звали Второго и Четвёртого. Выходит, они неосторожнее, чем я считал изначально: попались почти сразу.

Несколько секунд Отто колебался, прежде чем собраться с духом.

— Они обсуждали идеи атеистического и даже нигилистического толка, — сказал он и бросил быстрый взгляд на меня. — Якобы нет никакой всевышней воли на небесах, нет божественной любви, которая согревает каждого, нет проводника, что направляет нас к вечной жизни. Я расспросил их, и они указали на вас. Понимаю, что вы к этому непричастны, это было бы нелепо, но ради порядка вынужден уточнить…

— Вы в своём праве, — сказал я, озадаченный выводами Брауна.