Руны на клинках

От деревни мы выстроились походной колонной и поехали в поля. Пересекали грунтовые дороги, одни злаки сменялись другими, а я через прицел смотрел в небо. Там шёл воздушный бой.

От удара «Катюш» и нашего беспредела у развилки прошло несколько часов. Наш батальон ищут всё время. Кто-то может идти по следам гусениц, но не торопится, его задерживают две мысли.

Он, во-первых, думает, что же будет делать, когда настигнет русские танки. А, во-вторых, быстрее нас обнаружить с воздуха — столько танков запросто не спрятать. И ищут нас истребители.

Лучше с этим справляются специальные разведывательные самолёты, но их сбивают, господство в небе не завоёвано. У истребителей больше шансов вернуться, однако найти наши танки они могут только случайно.

Нужно ведь снизиться и смотреть на землю, а это не позволяют русские истребители. И с каждой минутой зона поиска увеличивается со скоростью «Рысь-1» на марше. Врагу может помочь только наша предсказуемость, тогда ещё можно устроить засаду возле важных объектов…

Наконец-то, закончились эти поля, едем по грунтовке. Пыль до неба, зато увеличили скорость. Дорога заметно поворачивает влево, идёт вдоль железнодорожной насыпи.

Впереди танк тормозит и останавливается. Стоим и чего-то ждём, на холостых оборотах жжём соляр. Потянулись секунды, я не отрываюсь от прицела, оглядываю окрестности.

В отдалении послышался паровозный гудок, нарастает шум приближающегося состава. Вдруг раздался одинокий выстрел из танковой пушки, тут же меняется тон поезда.

— Паша, бронебойный, — говорит Серёга. — Тёма, поверни башню и бей танки.

Весь заинтригованный разворачиваюсь. А! Танки ехали на платформах! Командирская машина загнала снаряд по рельсу перед локомотивом, и эшелон полетел под откос.

Насыпь высокая, паровоз заваливается набок, и в него влетают первые снаряды. Один прямо в кабину, вряд ли там кто-то уцелел. Передние платформы тоже встают на борт и под напором задних складываются гармошкой.

Танки закрепили на платформах тросами за гусеницы от сильной тряски, но на такое точно не рассчитывали — машины срывает, они падают. Схватываю картинку и загоняю снаряд врагу в крышу. Павлик подаёт следующий бронебойный. Пушку чуть в сторону, выстрел. Паша с новым снарядом…

Танки точно ехали с экипажами. Малая часть запускает двигатели, пытается повернуть к нам башни — их пробивает по два-три снаряда. Люди ползут, вскакивают, по ним очередями бьют наши пулемёты.

Ещё подъезжаем. Все враги пробиты, однако некоторые отчего-то ещё не загорелись. Добросовестно добиваем и сдержано улыбаемся. Двадцать четвёртых «панцирей» не доехали до фронта.

Все машины врага горят, тела лежат без движения. Серёга дал отбой стрельбы. Машина впереди разворачивается и едет на грунтовку, продолжаем движение. Лёха сказал:

— Столько танков одним махом! — он деловито уточнил. — Тёма, ты свои запомнил?

— Но они же на платформах, — ответил я в сомнении.

— Запишут на батальон, — проговорил командир.

Грунтовая дорога плавно изгибалась и под прямым углом примыкала к асфальтовой. Она в свою очередь упиралась в регулируемый полевой жандармерией железнодорожный переезд.

Жандарм как раз опустил флажок и упал, сражённый пулемётной очередью. Машины и мотоциклы с обеих сторон от переезда пришли в движение, а их поразили пули крупного калибра.

В этот раз Серёга решил пушку не задействовать. На всём ходу танк стрелял из обоих пулемётов. Я в прицел со скукой наблюдал, как очереди оставляют рваные дыры в кузовах, кромсают убегающих в поле европейцев.

Наш головной танк тем временем свернул к переезду, доехал до путей и попёр по рельсам. Ну, логично, поезд же только прошёл, четверть часа у нас точно есть. Или из искорёженного состава подали на станции сигнал бедствия, и движение на участке временно остановлено.

Катимся одним траком по шпалам, другим по щебёнке сбоку, а правый рельс под днищем. Я любуюсь в прицел, солнце садится за горизонт. Ужин мы явно пропускаем.

— Серёж, может, на ходу поедим? — спросил я командира.

— Павлик, займись, — распорядился тот.

Паша полез в корзину, передал нам куски хлеба, колбасы, огурцы и помидоры. Потом отважно вылез из своего люка и передал порцию Алёше. Только когда сел на своё место, приступил к трапезе сам.

Пока ели, запивая из фляжек квасом, стемнело. Колонна съехала с насыпи в поле, и мы попросили добавки. Павлик засветил фонарик и снова полез в корзину. Свежие продукты нужно до завтра употребить, и молодые же ещё организмы.

* * *

Лёша включил фары, но в их свете вижу только корму впередиидущего танка и злаки. Серёга открыл командирский люк и смотрит наружу. Вокруг рокот двигателя и летняя ночь.

Уже утром батальону нужно прорываться на свою сторону. За первые сутки враг преодолеет оторопь, соберётся, предупредит о нас охрану объектов, начнёт стягивать резервы. На второй день наши шансы устремятся к нулю, и на третий выбраться станет нереально. Нас уничтожат.

Хотя уже сейчас наши танки полностью окупились, а мы… солдаты всегда погибают. Но плох тот солдат, кто не мечтает дожить до старости. У нас хорошие танки и хороший комбат — мы выберемся к своим.

Я наполнился ночным благодушием и смотрел в прицел добрыми глазами. Часа два давили злаки, и колонна вдруг плавно остановилась. К нашему танку подошли взводный Вася и командир другого танка Саня.

— Серёга, идём к комбату, — сказал Вася.

— Пока старший Тёма, — проговорил командир и вылез из танка.

Я раздражённо подумал, что он мог ничего не говорить, у меня такое же звание. И вообще ни к чему хорошему ночные вызовы к начальству не приводят. Я пересел на командирское место и выглянул в люк. Мимо нашего танка от хвоста колонны шли группы танкистов. Комбат собирает командиров — совсем плохой знак.

Двадцать минут стояли на холостых оборотах, и я дождался. Командиры возвращались бегом. Я поспешно пересел на своё место. Раздался топот по броне, и в командирское кресло упал суровый Серёжа. Он деловито поведал:

— Лёха, сейчас разбираемся в шеренгу. По сигналу гасим фары и едем вперёд минут пять. Когда закончится поле, ориентируемся по прожекторам аэродрома. В охране пулемётные доты и точки с 85-мм орудиями. Тёма, пушки первая цель, доты игнорируй. После первого выстрела разрешена радиосвязь, остальные приказы по ходу дела. Поехали, Лёш.

Поехали вперёд. В шеренгу из колонны встать просто — если передний танк твоего взвода поехал налево, нужно остановиться слева от него в пяти метрах. А если впереди танк уже другого взвода, то надо ехать направо, для своих передний ты, и они становятся правее.

Серёга по пояс выглядывает из люка. Разобрались в цепь и по его команде двинулись. Быстро разгоняемся, идём по полю во всю мощь. Он падает в кресло, прикрыв люк, и командует:

— Лёха, фары.

В прицеле плавно погасла картинка, ещё нет ночного видения. В темноте ползут секунды. Я себе не вру, прямо сейчас враг услышал рёв моторов, напряжённо вглядывается в темноту…

Прожекторы появились внезапно, сначала их свет заливает обзор. Давлю желание их расстрелять и стараюсь разобраться спокойно. В пятнах света и силуэтах что-то угадывается.

Лучи нашаривают машины. Стреляют в того, кого видят, а 85 миллиметров у немца — это конец танку и с двух километров.

— Паша, фугасные, — говорит Серёжа.

Слишком много здесь прожекторов… выстрел.

— Тёма! Отставить прожекторы! — кричит командир.

— Иди в жопу! — рычу в ответ. — Паша, быстрее!

Выстрел, минус ещё один фонарь. Впереди и справа танк в луче. В следующую секунду его пробивает орудие. Я вижу нечто похожее на вспышку и чувствую чьё-то торжество.

Луч уходит от подбитого танка. Умник Лёха впритирку с его кормой сделал дорожку, и я по памяти стреляю.

— Лёша, так пока стой, — сказал Сергей.

Луч останавливается, кого-то поймал. Бью в прожектор, а то достал слепить. В подбитый танк, за которым мы прячемся прилетает два снаряда один за другим. Замечаю две вспышки. Снаряд в левую…

— Лёха, вперёд и дорожка! — сказал Сергей.

Паша дослал снаряд. Теперь только одна вспышка справа, и она уже на прицеле. Всё равно хорошо убедится, что с ориентированием у меня порядок. Выстрел.

Павлик с новым снарядом. А что-то много у противника прожекторов… выстрел.

— Тёма, один-то оставь! — ворчит командир.

В шлемофоне раздался голос комбата:

— Врубаем фары. Первая рота штаб, остальные к самолётам!

Блин, а доты? И пехота ещё в окопах рядом. Но с комбатом не спорят, тем более уже проехали. Лёша догоняет остальных, пересекает линию охраны.

— Паша, пока отбой, дальше мы сами, — сказал Серёжа.

Вообще-то, ещё остались у врага пушки, но это же европейцы — расставили их по периметру площадки. Чтобы выстрелить в тыл, нужно орудия разворачивать, и они тут в основном стоят как зенитки.

А мы поймали фарами «мессер» и жахнули из пулемётов зажигательными. Самолётик взорвался, так в его свете остальные хорошо видно. И близко к ним подъезжать не нужно.

Другое дело штаб и склады, первой роте пришлось отработать фугасными снарядами. И то им повезло с немцами, что расположились в добротном доме. Наши бы под землю закопались со своими картами, что и свои не сразу найдут.

— Уходим, — скомандовал комбат. — Радио запрещаю.

А вот и конец нападения, можно порадоваться. Уничтожили мы авиачасть противника, полсотни самолётов со всем хозяйством. Ушли так же, как и пришли, через те же позиции. Даже охранников убили по минимуму, лишь чтоб не мешали сделать работу. Остальные пусть пока живут, нам сейчас некогда.

Потеряли четыре танка, кого-то из экипажей даже подобрали живьём. То есть я про всех сразу не знал, а водитель танка, за которым мы прятались, обнаружился у нас на броне.

Серёга выглянул в люк, когда уже полем шли, и обнаружил парня. Вот натерпелся бедняга! Покормили его от нервов и с ним за компанию, да после боя, добили корзинку.

А когда кончилось поле, нас ждало новое испытание. Стало известно командованию, что из-за жары обмелели речки. А что в танках щели, командованию не докладывали. Брод преодолели успешно, только пришлось выбросить немецкий патефон, европейскую полиграфию и пластинки, а то нафиг они нужны без патефона.

На берегу речки образовалась приличная куча подмокшего европейского добра. Что характерно, в ней не было коробок сухпая. Они тоже намокли, но их придержали в надежде потом сменять пехоте или ещё как-то использовать.

Единственным сухим из брода вышел водитель подбитой машины, в танке для него просто нет места. Рано утром мы сначала заметили в небе силуэты «кукурузников», наших работяг войны, и обрадовались, как родным — фронт близко. И вскоре мокрые и злые мы всем батальоном пошли в атаку.

С той стороны нам навстречу должна была атаковать вторая половина полка, только этого мы тогда наверняка знать не могли. Радиомолчание же никто не отменял.

Ну, там трах-бабах и ура — в нас стреляют, мы стреляем. С тылу и неожиданно хорошо нападать, можно заодно раздавить пару батарей полевых пушек, и вообще нас не ждали.

Вот внезапно, умело, организованно и немного с перепугу мы доехали до первых траншей противника одновременно со своими, что шли с другой стороны. Чуть друг дружку на радостях не перестреляли, да быстро разобрались.

Вышли мы из рейда. Но того парня на броне уже не было, и нигде больше он не нашёлся. Потерялся где-то, никто и не заметил. Его Севой звали, кадет, перешёл на третий курс…

Глава 5

— Автор явный ура-патриот! — воскликнет пытливый читатель. — У него все в Европе придурки!

Что ж, давайте разбираться без эмоций. Начнём с самого низу, с самых масс. Сейчас каждый пытливый читатель понимает в истории, политике, военной технике, медицине, футболе и в колбасных обрезках. В эпоху интернета мы мгновенно получаем ответы на все вопросы. В описываемый же период доступ человека к информации сильно зависел от его положения.

Массам легко скармливали любую пропаганду, люди просто жили в идеологии с младенчества. Даже сейчас есть на нашей планете страны, откуда нельзя просто выдернуть человека. Хлебнув достоверной информации, человек повесится.

В моём романе нет интернета, и целым поколениям европейцев говорят на каждом углу, что русские тупые, злобные, жадные животные…

Откуда автор это взял? А реальная Россия только заикнулась о своих интересах, и коллективный запад моментально озверел. Совпадение? Возможно. Просто признаем факт того, что Европа может звереть, а Россия следовать национальным интересам.

А эта книжка о Гардарике, которая действовала из своих интересов всегда, веками. Как на это будет реагировать Европа? У меня в романе европейцы озверели, что и стало для них основой идеологии.

Итак, какие лидеры будут у европейцев, для которых просто факт, что русские тупые, злобные, жадные животные? Я почему-то уверен, что проголосуют они только за европейцев, которые думают так же.

Пытливый читатель возразит, что решают не выборные лица, но давайте же послушаем самих европейцев. Немцы же европейцы? И они все голосовали за Гитлера. По их словам, во всём виноват Гитлер, под всеми документами его подпись — это он лично понастроил уйму концлагерей, он лично убил там миллионы. А если кто из европейцев ему помогал, так их запугали, и запугивал лично Гитлер.

Пытливый читатель скажет посмотреть на диктатора Сталина? А как он пришёл к власти? Захватила в России власть партия Большевиков, в которой Сталин тогда даже не был первым номером. Может, Большевики не работали с массами? Или политика Сталина не отражала идеологию коммунизма?

Простите, в чём интерес русских, когда свои же власти у них, победителей, отбирают хлеб и отдают побеждённым чехам с поляками? Лично автор видит тут чистый коммунизм.

Итого, все диктаторы приходили к власти на идеологии, и их политика оную идеологию в себе несла и отражала. Но что означает, проводить политику? Конкретные люди в конкретных обстоятельствах могут думать себе что угодно, они просто обязаны принимать конкретные решения. И умные люди иногда принимают глупые решения.

Тут автор, отодвигая свой ура-патриотизм в сторону, обратится к главному, к статистике. Скольким абонентам прямо сейчас звонят представители «органов» и разных «служб»? И сколько людей переводят свои деньги на номерные счета? А это происходит в эпоху интернета, когда всё всем должно быть известно.

Все они придурки для пытливого читателя? Прям у каждого пытливый читатель выиграет в шахматы? Эти придурки не могут чего-то знать, о чём пытливый читатель понятия не имеет?

Напомню классику жанра. Мюллер в известном кинофильме про русского шпиона Штирлица говорит:

— Верить в наше время нельзя никому.

Повторяю для пытливого читателя — фильм про русского шпиона. Выходит, Мюллер тоже придурок? Ну, конечно же, нет! Просто даже умным людям свойственно ошибаться. На этом держатся все мошенники и разведки могущественных стран.

В книжке моей есть художественное допущение, там всё происходит без дураков, которым тупо везёт. Потому и нет в магической Европе Гитлера — этого бесталанного художника просто зарезали по пьянке в Австрии.

В Германии фюрером стал умный херр Шульце, но его пока в бок, ради справедливости первым станет русский.

* * *

Как у меня получился Князь Москвы? Сильно глупый? Артём считает его тормозом, и в то же время даже он не назовёт князя дураком.

Всеволод обладал всей доступной князю информацией. Князь даже не являлся диктатором, его могли снять бояре в думе двумя третями только своих боярских голосов. Однако и без абсолютной власти он мог не быть патриотом Гардарики и этого не скрывать.

Просто при нём Московское княжество выигрывало конкуренцию у серьёзных противников, и того боярам хватало. По их разумению, князь имеет право ко всему относиться, как ему нравится.

Но вот Европа напала на Гардарику. Изменил Всеволод отношение? Совсем нет! Он рассуждал о страшной ошибке, о недопонимании. Гардарика не нападала, но точно что-то не дослушала, не поняла. С Европой ещё можно договориться! С ней всегда можно договориться! Иначе, это просто не Европа!

Не зря Тёма считал его тормозом. Сева придумал себе свою Европу и как всякий русский интеллигент с ней носился. Однако просто так бегать он не мог, получил в зубы приказ Совета обороны и отбыл с дружиной в Крым.

А куда б он делся, когда дума его княжества простым большинством голосов признала войну всеобщей? Теперь всё, следующим её решением станет ратификация условий мира, а до того момента вся власть у советов.

Впрочем, в советах сидели те же бояре, так что вся власть у бояр, простые маги со своим мнением получают повестки и едут на фронт. А Всеволод по именному приказу улетел на своих бомбовозах, даже сыновей с собой взял. Младшему Игорю как раз перед войной исполнилось шестнадцать.