Руны на шевронах

Только ощущение, что всё это уже было. Дальше я вспомню детство…

Ну, ставили мне учителя тройки — все пять учителей. А не надо было вслух размышлять, чего ради одна грымза ведёт сразу геометрию, алгебру, русский язык и английский. От её английского даже мои уши болели — как нет у старой клячи интернета.

Не, сейчас-то я понимаю, что в маленький городок порядочных учителей не заманить, что директриса просто из пантолонов выпрыгивала, вела самые трудные уроки и тем себя на алтаре народного образования сжигала. Да только я и сейчас не верю в души прекрасные порывы. Лишь при её выслуге имеет смысл брать дополнительные часы.

Вот молодые наши вообще не заморачивались — один вёл физику с химией, а вторая историю с географией. Всё как положено — строго по методичке и по учебнику. На все вопросы учеников давали один ответ без слов смеющимися глазами:

«Ну, ты понял, куда идти»?

Пошли они в педагогический институт потому, что хоть туда взяли. Вернулись в родной городок от того, что нахрен нигде не упали. И тут губернаторская программа помощи народному образованию — городская земля почти даром и ссуда на строительство. Если пять лет в школе проработать, то беспроцентная. А если десять, то и половину денег вернут.

Вообще они так и пятнадцать лет проработают, с приусадебным участком-то! Но тогда их молодыми специалистами считать уже нельзя, надо других заманивать. Вот не считают же молодыми трудовика и физрука. Один делает тонкую работу, типа починить, приварить, приклеить, другой грубую — поколоть дров или поднять холодильник на пятый этаж. Но валюта у нас в городке одна — спиваются мужики.

И думают, что дети ничего не понимают! Вот последние, и предпоследние, и особенно первая ставили мне трояки автоматом. А не надо много умничать! Обидно, но ладно. Мне-то хоть из принципа, а остальным просто потому, что всё равно никто поступать не собирается, и на «хорошо» даже «Он» не знает. Тем более мы с мамой малообеспеченные, что в прямой форме, что в натуральной родной школе никак не помогали.

Так, детство вспомнил. Потом я вспоминаю маму…

Работала она продавцом в магазине, и общественность считала, что должна там как сыр в масле купаться. Та самая общественность, что каждый грошик посчитает и за грошик этот готова придавить кого угодно.

Единственный мамин бонус от стояния за прилавком — ваш покорный слуга. Когда на местный завод ещё присылали практикантов, один из них к ней и подкатил. Зажили у неё. Потом он уехал в Москву спрашивать у родителей разрешения.

Папа мой так и не вернулся, а спустя положенные природой месяцы родился я. Много со мной маманя не мучилась, спихнула через три месяца на бабулю. Она тогда как раз на пенсию вышла, а дед ещё трудился водителем при местном хлебозаводе.

Никто маму не попрекал. Государство помогало, и, как и положено почти в деревне, с пяти лет я стал работником. Таскал воду бидончиком, стоял в очередях, пропалывал огород…

Называется, маму вспомнил! Ну, она особыми талантами не блистала, и я мог рассчитывать на самую заурядную биографию. Но ведь она на что-то надеялась, когда купила мне компьютер и тогда ещё через модем подключила к сети.

Скорость была — особо не поиграешь. Да и залипли дед с бабулей в «косынку», только мать их отгоняла. Играл я немножко в шахматы, скачивал интересные задачки по алгебре и геометрии и даже болтал по-английски. И вот в восьмом классе мама повезла меня на конкурс, где меня приняли сначала вне зачёта, а потом, когда я конкурс выиграл, приписали к родной школе задним числом. Ну, приз полагался школе, такие правила.

Вот каждый год я ездил на конкурсы — директриса от школы на меня подавала заявку и оплачивала проезд. Обнаружились у меня способности, хотя трояки так и ставили — для традиции и чтоб на общем фоне не выделять. Выигрывал… правда, один раз занял второе место — директриса очень ругалась. Значит, в основном выигрывал и возвращался. Нам в школу спонсоры даже компьютерный класс поставили, и на мои выигрыши поменяли кровлю. А последний раз был не совсем конкурс.

Сдал ЕГЭ по алгебре и геометрии на сто, а по физике и химии на девяносто девять, вот и поехал в Москву. Мама дала мне немного денег и сказала:

— Встретишь отца, ничего ему не говори. Он нам ничего не должен. И ты ничего не должен. Не захочешь — не возвращайся, не пиши…

Она сильная женщина! Конечно же, я ей написал, как сдал документы. Потом расписал, что было на собеседовании, ну, те же экзамены в профиль. Меня приняли на бюджет. И, разумеется, вернулся в родной город господином столичным студентом!

Ну, дешевле московской жизни, проехаться туда-обратно и провести лето возле своего огорода. И маме с бабушкой и дедом помог, и речка своя есть, не такая как Москва-река…

Блин, как голова-то болит! И в глазах двоится…

Главное, вспомнил, кто я и откуда…

Хотя такое забудешь! Господа столичные студенты по сто раз на дню напоминали. Хорошо хоть в общаге все иногородние, хотя там своя дедовщина, но больше оттого, что старшекурсники многое знают о московской жизни и вообще о студенчестве.

Зато в самом университете иное. Там я просто пустое место, все смотрят как бы сквозь тебя. В нашей группе всего четверо бюджетников, но иногородний я один. Даже эти трое никак на моё существование не реагировали. Они местные, а я «понаехал».

Но вот понесло меня после пар отлить, сил уже терпеть не было. Застёгивался уже, стоя у писсуара.

— На-ка, выкинь, — сказал грубоватым тенорком габаритный юноша, протягивая окурок.

Вроде бы, делов — бычок выбросить. Но один раз выполнишь такую просьбу, и всё — слабак, рохля. Имел поводы убедиться в родном городке. И я учился на чужих ошибках.

Дав постоять обладателю тенорка с бычком, я со вкусом застегнулся и молвил ровным тоном:

— Сам выкинь.

От полёта окурка я уклонился, нанося удар габаритному под колено прямой ногой. Но их же четверо меня не просто так обступили! Посыпалось! Пусть я уходил от большинства ударов, но сократить их число не мог, а те, что достигали цели, сильно уменьшали мои возможности. На третьей секунде я катался по полу, а четверо весьма упитанных юношей старались меня затоптать. И у них многое получалось!

Помирать так по-дурацки, конечно, обидно, но ещё обидней просить пощады. Я вцепился в чью-то бьющую конечность и разорвал зубами ткань штанов выше колена. Глупо — теперь я неподвижная мишень. Но так захотелось напоследок хоть одного изуродовать. Вой супостата, в пасти вкус крови, по телу медленно затухающие вспышки боли от ударов, и спасительная темнота…

Теперь надо ждать отца габаритного. Не знаю почему, уверен просто, что заявится высокий дядька с породистой такой харей. Принесёт полный пакет фруктов и конфет. Скажет, что ребята погорячились, и я сам во многом виноват. Один вон лежит с разрывом мышц и мягких тканей.

А ему совсем не нужно участие его сынишки в уголовном процессе. В общем, предлагает он всё замять. Избили меня какие-то хулиганы вне университета, ничего не помню. У меня будет отдельная палата и всё для скорейшего выздоровления! А сынок его Олег прямо сейчас извинится и пообещает, что такое больше не повториться!

Хотел я его послать, но больно уж захотелось увидеть рожу Олежки…

То есть захочется. Я же не вспоминаю… то есть как бы предполагаю на основе неизвестно откуда взявшихся воспоминаний…

Не! Я многое вспомнил! Вот помню же, что били меня четверо, и всех их запомнил, особенно Олега. А что папка его такой, только предполагаю…

Как болит голова! И двоится перед глазами!

Ладно, ждать осталось недолго. Вот сейчас откроется дверь в палату и зайдёт осанистый мужик с пакетом. Я приготовился…

Открылась дверь, вошёл осанистый мужик в белом халате и сказал что-то непонятное. За ним следом вошла женщина, подошла ко мне и на шею стала прикладывать что-то живое. Я с задержкой понял, что сказал дядька:

«Ага, очнулся. И, конечно, давление. Манечка, пока три — ему ещё понадобится кровь».

Это холодное у меня на шее нежно укусило и замерло. Это пиявки… в двадцать первом веке! Но на каком языке он сказал? И почему я его понял⁈

Глава 2

Всё-таки у меня среди прочего случилась ретроградная амнезия. Стёрлось всё до избиения в туалете, но, как и положено, только двоиться перестало, так и быстро припомнилось. Особенно когда Олежкин папа не пришёл…

То есть он уже приходил, говорил, что положено, потом сам Олег очень искренне извинялся. Я принял извинения и предложение его отца — что мне оставалось-то ещё! Сказал следователю, что не было ничего или я ничего не помню.

За две недели меня вылечили, и я принялся навёрстывать пропущенное за время болезни. Забавно, что льготники меня заметили, даже давали списать конспекты, но общение с другими студентами ограничилось дежурными приветами. Да я ни к кому и не лез.

Дожил так до осенних коллоквиумов, когда надо было сдавать первую часть задач. Когда я у доски опроверг «минусы» преподавателя в индивидуальном задании, как он ни пытался посадить меня на место, на мою скромную персону обратила внимание Катя Самая Главная.

Вот так всё с большущей буквы! А кто хотя бы в букве с Катей не согласен и имеет смелость заявлять об этом вслух — мир его праху. Я и не спорил. Раз Катя сказала, что есть во мне что-то, думаю — ну, пусть себе будет.

Преподы меня не минусовали, хотя решать я стал вдвое больше — за себя и немножко за Катю. Лабораторные работы делал за двоих тоже я, но раньше ведь исполнял просто в одну шею.

Она просто не всё так же быстро понимала, ей некому было объяснить. Или Катя стеснялась спрашивать. А меня чего стесняться? И так за счастье всегда было чего-нибудь порешать зубодробительного.

Затащить её в койку даже не пытался, хотя влюбился в неё жутко. Ну, кто я, и кто она! Сам понимал, что трачу молодость на миражи, и ничего не мог с собой поделать. А она игралась со мной, как с куклой.

Таскала по бутикам, приодела. Потом я в клубах с ней всегда танцевал и вёз домой, как непьющий дежурный ухажёр. Она давала мне деньги на такси, чтоб добрался до общаги уже под утро…

С этого всё и началось! В смысле водить меня дед научил, когда ноги стали до педалей доставать. Подменял его частенько, у старого с возрастом то спина, то давление. Оно у нас запросто, когда полгорода, включая ГАИ, родственники.

Так что ничего такого в том, чтобы втыкать передачи «на слух», я не видел. А Катя радовалась:

— Давай того обгоним! А теперь этого!

Ну и докатился до гонок без правил. А куда б я делся, коли её величеству припёрло! Поупирался для порядку, но сдался всё-таки. Платила ведь Катя. Мне половину выигрыша или просто ничего, если проиграю…

Господи! Я впервые в жизни держал пятьсот долларов!

Первая гонка из одолжения. Второй раз уже спокойней. На третий раз сам шутливо спросил Катю…

Независимый стал, крутой! Маме послал тысячу баксов с барского плеча — она так благодарила! Им в маленьком городке много не нужно. Снял комнатку, хотя из общаги съезжать не спешил. Откладывал на гоночное авто, если Катя ко мне охладеет.

Зима выдалась бесснежной. После экзаменов и Нового года в…дцатой гонке просто выстрелил задний правый баллон. Хорошо, что задний — не кувыркался. И правый — потащило к отбойнику, а не на встречку. Я никогда не пристёгивался и на скорости под двести просто вышел…

И понял тут, что никогда не увижу Катю…

Снится какая-то смазливая малолетка в белом сарафане! Без переднего зуба! И доктор этот несёт, не понять что!

Вообще, можно понять, только зачем? Я, оказывается, просто умер. И никогда не увижу Катю…

Господи, что ж голова-то снова так болит!

* * *

Заметил систему — чем больше себя жалею, тем больше болит голова. К тому же если что-то болит, какое умер? Сказано ведь кем-то из мудрых, что жизнь — это боль. Ну и получаем ту же головную боль, только наоборот — живой я.

Простая логика, которая моё всё. Следуя ей, родимой, убедился, что живой, теперь подумаем, кто такой «я». Вот Манечка меня давеча перевязывала и обтирала, так хоть режьте — не моё это тело! Какое-то маленькое! Ну, не совсем прямо мелкое, но точно меньше моего!

Спрашивать у медперсонала зеркало я не стал. Вообще, молчал, чтобы не давать потенциальному противнику лишней пищи для размышлений. А что противник лишь пока потенциальный, для меня аксиома. Уж так воспитан.

Кстати, о воспитании. Катенька рассказывала мне о попаданцах и разных мирах, её веселило, что сам я такой литературы не читал. Забавляло девушку, что из гаджетов в классе долго только у меня был персональный компьютер!

Так вот себя попаданцем в чужое тело я считать не мог! Ну, не могут написать что-нибудь умное сочинители этакой мути!

Но факты…

Подошёл с другого боку. Пофиг я, сосредоточился на том, куда меня занесло. Вот некоторые учёные ломают голову, как установить контакт с другим разумом. Кто им сказал, что оно разумное? По каким признакам они это поняли?

Я начал с поисков иной разумности в собственном теле. Для начала принял вводную, что оно не моё…

Странно, но голова стала болеть меньше и как-то иначе — я будто ощутил неродные области мозга, знакомился с ними. Они тоже приняли моё существование и всё больше сдруживались со мной.

Ёлки! Как, оказывается, больно и грустно умирать! Того мальчишку я увидел во сне. Всего пятнадцать лет. Скоро будет шестнадцать, а осенью его отправят в кадетский корпус при Академии Генштаба Московского княжества. Должны были отправить.

Общался с Артёмом во снах. На мою удачу, его звали также. Он погиб, мне достался его растущий, хоть и немного поврежденный организм. Буду надеяться, что его душа нашла хороший приют…

Но всё равно даже организму легче умереть, чем менять хозяина, потому наша притирка шла так долго. Он свыкался с мыслью, что отныне всем в нём заправляю я и расставляю мебель по своему вкусу. А я привыкал к идее, что я чёртов попаданец!

Так сначала во снах я увидел Артёма, его старшего брата Григория, его папу и маму. Его любовь Танечку Сокольникову, что была его одноклассницей. Как его учили читать, как брат уговаривал его не бояться и спрыгнуть с ветки старой ирги, куда он сдуру залез в девять лет…

И как всё кончилось. Ехали всем семейством из загородного имения — отца неожиданно вызвали из отпуска. Папа велел сыновьям пристегнуться, хоть и ехали они сзади. Григорий честно выполнил папино приказание, но и Артёма не стал сдавать — тот просто из вредности лишь накинул ремень. Ехали по великокняжеской трассе, когда отец вдруг закричал:

— Тормоза! Что с тормозами! — и направил машину тормозить об бетонный отбойник.

Что-то в его голосе заставило Артёма открыть дверцу и выйти на скорости в сто шестьдесят километров. Его подбросило на дороге, последнее, что он запомнил — их седан врезается в бетон, летят искры, но внезапно уходит с трассы, порвав красную ленточку.

«Реконструкция», — успел подумать Тёма, и наступила темнота.

В целом общие знания я от организма получил и понял, что пора прекращать играть в молчанку.

— Ещё, — сказал я Манечке, возвращая пустую тарелку.

— Не надо! — молвил я, когда она вновь пришла с пиявками.

Манечка, конечно, доложила доктору о моей речевой активности, и я вскоре отвечал на его вопросы, а он, сидя перед моей кроватью на стульчике, аккуратно записывал ответы.

— ФИО?

— Большов Артём Дмитриевич.

— Какой сейчас год?

— Семь тысяч четыреста сорок третий…

* * *

И вовсе я не в будущее попал! Что поделать, если теперь 7443-й год, только не от Рождества Христова, а с Сотворения мира. Точнее 2-е серпня 7443. Ещё хорошо, что названия и длительность наших месяцев соответствуют европейским, только отстают на две недели. Вот раньше с восемью древнерусскими месяцами было мороки! Только в этом да ещё с переходом с девятидневной на семидневную неделю наши славные предки смогли пойти на компромисс…

Вот так весело жить в стране настоящей демократии! Не было в истории России… тьфу ты! То есть в истории Гардарики правителя, который мог просто приказать. Вернее, правителей в каждом из её тридцати четырёх княжеств и связанных договорами четырёх королевств и одного царства хватало, приказывать они могли что угодно. Только кто их приказы будет исполнять в других землях?

«Замечательно»! — скажете вы. — «Я буду таким правителем»!

И станете в ряд тех, кто ошибался так же. Началось всё с одного Великого Кай-ёвского князя и сына его с новоградским ополчением, кто захотел жителей другого княжества…

Труевского, кажется, научить жизни. В результате сынок Великого князя погиб в сече, папа его долгие лета платил дань, а княжества древней Руси все сплошь стали удельными. Князь просто перестал быть Великим.

Папа с сыном научили княжества, что укорот можно сделать любому, если правильно выбирать друзей. Все бросились дружить с князьями Труева и печенегами. Но ведь их могущество не навсегда, кто-то может стать круче — подружились княжества и между собой на всякий случай.

Приходили в Гардарику православные священники, католические и протестантские. Прибывали всех видов мусульманские миссионеры. Ходили по городам и весям буддисты со своей проповедью. Даже евреи заявились со своим богом!

Все они находили паству и всем давали землю под строительство храмов. Все конфессии создавали строгую иерархическую структуру и пытались пролезть во власть. Но власти каждого княжества знали, что они принадлежат Гардарике, пока на Великом месте перед идолищем Перуна ли, Даждьбога ли, Велеса… всех и не упомнить. Вот пока перед идолом одного из родных богов курится жертвенный огонь.

Можно обойтись и без идолов или вообще не иметь Великого места. Короли Норвегии, например, из протестантского собора идут вешать козлёнка в священной роще Одина. Но их связывают с Гардарикой договоры, от которых короли просто не могут отказаться, поэтому они считаются частью Гардарики условно.

Спросите, а как же Монголо-татарское иго? А не было его. Отчего-то не было даже отражения страшного нашествия. Пошли печенеги с новгородцами на восток…