Ангелоподобный господин Дайх

— Искушение добром оказалось сильнее всех прочих. Надеюсь, вы это поняли, мсье, потому-то и стали задумчивы…

— Не волнуйся, старик, я все прекрасно понял. Продолжай. Итак, он стал Дайхом…

— И мне довелось еще раз увидеть его в этом обличье. Но потерпите немного, лучше я зачитаю вам продолжение рукописи, сделанное почерком, удивительно напоминающим почерк Джекилля, только более аккуратным, а вот стиль письма и образ мышления сильно отличались. Совершенно очевидно, что в данном случае пером водила рука Дайха.

— И доктор Джекилль не внес никаких поправок в эти записи?

— Разумеется, нет. Как ученый, он не мог грешить против истины. А возможно, желал предостеречь других людей от попыток повторить его эксперимент. Он задался целью показать непорочность ангельской души и все те явления, которые могут проистечь из этого. Как бы то ни было, слово имеет Дайх, только что обретший земную оболочку.

«Ах, наконец-то я ангел! На сей раз трансформацию я перенес совершенно безболезненно, пожалуй, даже не без удовольствия. Я испытываю необычайную легкость во всем теле и трепещу от радости, что вновь чужд всяческой скверны. Какой же это восторг — не ведать зла, того самого зла, которое часто сбивает с пути несчастного Джекилля. Могу только скорбеть о нем всей душой. Вместе с тем не следует забывать, что человек он весьма коварный, от него можно ожидать любого подвоха. Нельзя допустить, чтобы его эгоизм губил все мои благие начинания. Наконец, я имею доступ к его деньгам, с помощью которых можно облегчить участь многих бедняков. О, какая жалость, что этих денег — хотя сумма и весьма значительная — явно недостаточно, чтобы утолить всю мою потребность вершить добро. Не следует вызывать подозрения у банковских служащих, предъявляя к оплате чеки на слишком большие суммы. И так в прошлый раз они насторожились и долго проверяли мою подпись. Но она была безупречна! Впредь я должен действовать более осмотрительно, и Джекиллю не удастся присвоить себе часть денег, предназначенных истинным страдальцам. Прежде чем не совершится благодеяние в полной мере, я не вернусь в обличье доктора».

Старик прервал чтение, снял очки и следующим образом прокомментировал прочитанное:

— Обратите внимание, мсье, на слова «в полной мере». Чрезвычайно любопытно видеть их написанными рукою Дайха. Очевидно, они вырвались случайно. А может быть, это Джекилль, который принял эстафету у Дайха, вписал эти слова, ибо в них слишком ощутимо проступает нервозность и раздражение. Вы не находите, мсье, что они здесь неуместны? Во всяком случае, за ними кроется многозначный подтекст.

Как и обещал, Дайх и впрямь принял тогда все возможные предосторожности. Он отыскал меня, как и в предыдущий раз, и повторил свое предложение. Он держал в руках чемодан, заполненный, как и тогда, пачками ассигнаций. Однако на сей раз он изъявил желание вместе со мной обойти всех нуждающихся и не покидать меня, пока раздача денег не будет закончена. Речь свою он сопровождал улыбкой, обаянию которой невозможно было противостоять.

Памятуя о наказе моего друга, я категорически отказался, ссылаясь на то, что эти деньги являются собственностью доктора Джекилля и я не имею права посягать на них. Дайх не выразил ни малейшего негодования, начал спокойно и методично обсуждать со мной все аспекты данного вопроса, являя при этом ангельское терпение.

Вы себе не представляете, мсье, сколь бесполезное занятие — пытаться увещевать ангела, которому взбрело в голову во что бы то ни стало творить добро. У него собственная логика, своя диалектика мышления, перед которой бессильна обыкновенная человеческая. Он выдвигал настолько убедительные аргументы и подкреплял их столь обаятельными улыбками, что совершенно обезоружил меня и в конце концов убедил и том, что Джекилль — самый ужасный в миро эгоист, а я — бессердечный человек. Он внушил мне, что я, как истинно верующий, не имею права отказываться от пожертвований, предназначенных беднякам. И я сдался. Мы вдвоем обошли дома тех, кто, как мне было известно, более всего нуждался в помощи. К вечеру чемодан был пуст, а мы, совершенно счастливые, буквально тонули в потоках признательности. На прощание улыбка еще раз осветила лицо Дайха и он, рассыпаясь передо мной в благодарностях за содействие, удалился. На сердце у меня было легко и радостно. Не знаю, мсье, ведомо ли вам то восторженное состояние духа, которое достигается одним лишь вершением богоугодных дел.

— М-да, особенно когда богоугодные дела тебе самому ничего не стоят, — не удержался я. — А вот Джекиллю каково?..

— Ну, его реакция была такой, какой и следовало ожидать. Однако изменить что-либо было поздно. Добро было сотворено. Он даже, вопреки моим ожиданиям, не явился ко мне с упреками в потворстве Дайху. А теперь давайте продолжим чтение документа. Перо все еще в руках у Дайха.

«Когда обход нищих и раздача денег были завершены, я понял, что мой самый безотлагательный долг выполнен и настала пора возвращаться в облик Джекилля. С этой необходимостью я смирился не без отвращения. Будучи Дайхом, я чувствую себя значительно лучше. Совесть моя чиста, и дух мой свободен от так называемых комплексов. А какими ужасными, все более тяжкими физическими страданиями сопровождается трансформация в Джекилля! (Все мое существо противится перевоплощению?) Однако я обязан проделать это, хотя бы ради того, чтобы продолжать прием больных и тем самым увеличивать наш с ним счет в банке. К тому же я не могу без сострадания вспоминать о невесте Джекилля. Если он бесследно растворится во мне, она зачахнет от тоски. Я же устроен таким образом, что вид чьих бы то ни было страданий совершенно непереносим для меня. Вот почему в конце концов я вновь заперся в лаборатории и выпил эликсир.

Как я и предвидел, муки перевоплощения оказались нечеловеческими: то были предсмертная агония и одновременно родовые схватки…

…то были предсмертная агония и одновременно родовые схватки…»

— Ты повторяешься, старик!

— Нет, мсье. На сей раз написанное принадлежит руке Джекилля. Это он принял эстафету.

«…по окончании процесса трансформации физические муки сменяются непереносимыми нравственными страданиями. Я вынужден был стать пассивным свидетелем того, как раздают мое состояние! Я догадывался, что голова Дайха заполнена множеством наиглупейших идей, направленных на облегчение участи нищих с помощью моих денег. Этого нельзя допустить! Я стоял перед необходимостью принять решение, тягостное, но неизбежное, дабы уберечь себя от полного разорения. И вот я решил прекратить всяческие эксперименты и поклялся жизнью обожаемого мною существа, моей невесты, что никогда впредь не стану перевоплощаться в Дайха.

Я сдержал слово и более не касался рокового напитка. Однако вскоре, друг мой, произошло нечто совершенно невероятное, некий инцидент, который поверг меня в ужасающее смятение и заставил содрогнуться перед лицом таинственных оккультных сил, в область которых я имел неосторожность вторгнуться.

Дело было зимой. В тот год, как вы помните, стояли лютые морозы. Я прогуливался в окрестностях нашего озера и совсем закоченел. Берег был пустынен. Размышляя о приснопамятных событиях, я поздравлял себя с удачным их завершением. Я знал, что решение мое непоколебимо, и с легким сердцем вызвал в памяти образ милой моей невесты. Я думал о том, что отныне нет причин для отсрочки свадьбы. Я почитал себя за счастливчика, избранника судьбы. Вдруг я заметил двух мальчиков. Они затеяли игру на льду. Едва успел я подумать, что дети так неосмотрительны, и только собрался крикнуть, чтобы они немедленно выбрались на берег, как… случилось то, чего я опасался: под ногами одного из них лед дал трещину, которая мгновенно разошлась, и ребенок с головой ушел в образовавшуюся полынью. Я озирался в надежде увидеть кого-нибудь, кто мог бы спасти мальчишку. Тщетно! Холод разогнал всех гуляющих. Я стал кричать. Ни одного даже слабого отклика не донеслось в ответ. Я моментально кинулся на помощь сам, но в тот же миг опомнился. Одной-единственной секунды размышлений оказалось достаточно, чтобы понять всю нелепость подобного поступка. Если лед оказался настолько тонким, что не выдержал веса ребенка, он тем более не выдержит меня. Я непременно провалюсь в воду и утону, если это место глубокое, — ведь я, как вам известно, плавать не умею. При самом благоприятном стечении обстоятельств мне не избежать воспаления легких с неминуемо печальным исходом, учитывая плачевное состояние моих бронхов.

Я вознамерился было опять позвать на помощь, но как раз в этот момент произошло событие, аналогичное тому, которое переживает и герой Стивенсона. Хорошо знакомые мне симптомы подсказали, что вот-вот произойдет самопроизвольная трансформация. Против моей воли, без эликсира! У меня едва хватило времени подумать, что за коварную штуку сыграет Дайх со мной на этот раз. Уже в следующее мгновение я перевоплотился…

Ах, думают ли в подобных случаях! Я не стал терять драгоценные секунды на размышления об опасности и бросился спасать ребенка…»

— Он сам себе противоречит, твой Джекилль, старик.

— Отнюдь. Просто рассказ уже идет от лица Дайха. Я вкратце перескажу вам окончание эпизода, который не представляет особого интереса. Итак, лед и впрямь проломился под ангелом, как и предвидел осмотрительный Джекилль. К счастью, у берега было не слишком глубоко, вода едва достигала подмышек Дайха. Кое-как — местами ползком по тонкому льду, местами по грудь в ледяной воде — он сумел добраться до тонущего ребенка и вытащить его на берег. Тут кстати подоспели какие-то люди, привлеченные криками Джекилля и второго мальчика. Они приняли ребенка из рук Дайха, а он сам, едва избавившись от их восторженных похвал, ринулся домой. Прежде чем улечься в постель, он успел принять свой магический состав. Жестокое воспаление легких привело к тому, что он целую неделю находился между жизнью и смертью и потом еще месяц был прикован к постели. Далее в рукописи следуют записи Джекилля, которые он сделал уже по выздоровлении.

«У меня такое чувство, словно я с трудом продираюсь сквозь кромешную тьму, заполненную бредовыми видениями. Но я-то знаю, слишком хорошо знаю, что то был не бред. Трансформация произошла спонтанно, несмотря на все мои попытки сопротивляться. И я предчувствую, что этому кошмару суждено повториться в будущем. Ангел Дайх материализовался при виде человеческого существа в беде. Не в силах противостоять потребности творить добро, он пошел на безрассудство, ни на секунду не задумавшись о том, какой опасности подвергает меня. Я едва не лишился жизни. Потребуются долгие месяцы, чтобы восстановить мое здоровье, если только Дайх опять не выкинет какого-нибудь фокуса. Отныне я в полной зависимости от его благодетельных импульсов. Мне следует избегать столкновения с какими бы то ни было человеческими несчастьями, ибо любой горемыка, помимо моего желания, может открыть Дайху путь на волю».

— Далее, мсье, следует пространное описание; я постараюсь изложить его кратко. Дайх не появлялся достаточно долго. Тактика, избранная Джекиллем, казалось, дала желаемый результат. Он старательно избегал контактов с беднотой, со всеми, кто мог бы разжалобить его своим видом, и общался исключительно с людьми благополучными. Это требовало от него неусыпного внимания и держало в постоянном напряжении, что само по себе становилось порой мучительным, но, как он полагал, игра стоила свеч. Теперь Джекилль проводил долгие часы в обществе своей невесты, занялся необходимыми приготовлениями к свадьбе, которая должна была состояться в самое ближайшее время. Он убеждал себя, что супружеская жизнь поможет ему окончательно одолеть этого фантасмагорического ангела.

Однако плохо же он знал Дайха! Тот опять объявился, и опять совершенно неожиданно. То обстоятельство, что его держали взаперти в течение нескольких недель, сделало еще более неукротимым его стремление творить добро. Послушайте, мсье, что произошло. Пером опять завладел Дайх, и надолго. Обратите внимание также на то, с каким упоением описывает он свои благодеяния, так, словно опьянен силой собственных совершенств. И тем не менее сквозь его повествование отчетливо проступает трагизм ситуации, в которой оказался мой несчастный друг.

«Наконец-то я снова воплотился. Джекилль держал меня пленником, применив поистине макиавеллиевскую хитрость. Он чурался рук, протянутых нуждой, и принимал только тех пациентов, болезнь которых не представляла серьезной опасности и у которых к тому же все благополучно в личной жизни. Он не посещал никого, кроме своей невесты. В ее обществе он испытывал состояние абсолютного блаженства, которое претит мне, более того — лишает меня сил. Однако случай споспешествовал мне в борьбе со злоумышлениями Джекилля. То была встреча с прокаженной на повороте тропинки, когда он гулял рука об руку с невестой.

Ее присутствие не могло остановить ход событий. Едва Джекилль распознал хорошо знакомые ему симптомы начинающегося перевоплощения, как он судорожно прижал девушку к себе. Он успел сделать пару шагов в сторону, увлекая за собой невесту, но, увы, было слишком поздно. Тяга к добру непреодолима! Естественно, я сострадал юной особе, его невесте. Она испытала самый настоящий шок от того, что прямо у нее в объятиях любимый человек вдруг неузнаваемо преобразился: его рост увеличился примерно на полфута, черты лица неузнаваемо видоизменились. И уже через миг она созерцала перед собой незнакомца, может быть, более красивого и молодого, — но что ей от того! Я попытался успокоить несчастную дружественной улыбкой, но она понеслась куда-то, не разбирая дороги и выкрикивая нечто нечленораздельное. Всего на одну секунду я заколебался, не следует ли мне догнать девушку, почти впавшую в безумие, и утешить ее, ведь как-никак все это произошло по моей вине. Но я имел перед собой более благородную цель.

Рядом стояла прокаженная. Та самая, которая одним своим видом вызволила меня из заточения. Ее знали все местные жители, и я все еще корю себя за то, что прежде не вспоминал о ней. Как могло случиться, что ее печальная участь не тронула моего сердца? Эта девушка, уже не очень молодая, страдала тяжелым заболеванием с детских лет. Жила она в убогой, полуразрушенной хижине в лесу, томясь под двойным гнетом — нищеты и одиночества. Крестьяне и горожане во время своих прогулок старательно обходили стороной ее хибарку. Бедняжка не погибла лишь потому, что городские власти распорядились оставлять для нее в одном и том же месте кое-какую пищу. Ей было строжайше запрещено появляться в людных местах. В тот день она нарушила запрет, побуждаемая внутренним голосом, какой-то неосознанной грезой. Впоследствии, когда мы с ней сблизились, она сама призналась мне в этом. Она покинула свою резервацию, томимая предчувствием чуда. Да будет благословенно это предчувствие! Благодаря ему у меня явилась возможность одарить теплом и надеждой существо, которое нуждалось в этом больше всех.

Прокаженная, казалось, нисколько не была поражена ни моим перевоплощением, ни отчаянным бегством невесты Джекилля. Она не сводила с меня упорного взгляда. Я тоже внимательно оглядел ее с головы до ног. Следы кошмарного физического распада заметны были повсюду на ее теле, но ужаснее всего было лицо. Впрочем, проказа еще не достигла своей последней стадии, когда ткань начинает гноиться и отваливаться кусками. Но вид огромных язв был достаточно страшен, чтобы удвоить мое сострадание к несчастной.

Я улыбнулся, стараясь вложить в эту улыбку всю свою доброту. Я очень боялся показаться смешным в тесных одеждах Джекилля. Однако на мой дружеский жест она ответила страшным подобием улыбки — гримасой отечного лица. Я протянул ей руки. Она приблизилась, я заключил ее в свои объятия и подарил нежный братский поцелуй. Она пришла в смятение, растаяла в порыве признательности. О, вот она — наивысшая, самая трогательная награда величию моей души!

Небо свело нас, и небо никогда не разлучит. Я осознал, какое необъятное поле деятельности открывает передо мной эта встреча. Вот когда я достигну истинного величия! Я признался ей, что я — ангел, посланный на эту землю, дабы скрасить ее участь, принеся себя в жертву. Она благодарила меня сиплым голосом, со слезами на глазах. О, эти глаза, только они и придавали человеческий облик обезображенному существу. Я спросил, что причиняет ей самые мучительные страдания, не имея в виду, разумеется, болезнь, от которой я не в состоянии ее исцелить. И она ответила не задумываясь: „Одиночество. Оно сведет меня в могилу раньше, чем проказа“.

„Я люблю вас“, — поспешил я утешить ее. Произнеся эти слова, я испытывал истинно божественное наслаждение. В мгновение ока я принял решение никогда больше не покидать эту несчастную, более того, внушить ей, что она желанна, обожаема мною. Пусть же она познает все радости любви, которых была лишена до сих пор, — вот в чем моя священная миссия.

„Да, я люблю вас“, — повторил я и без малейшего колебания запечатлел страстный поцелуй на безобразных устах. Она не отвечала мне, но трепет ее тела воспламенил мою кровь. Бедный Джекилль! Он не знавал ничего подобного.

Я обвил ее талию рукой, и мы направились к ее жилищу — смрадной, полуобвалившейся лачуге, при виде которой сердце мое облилось кровью.

„Здесь все будет по-другому, — сказал я. — Отныне вы будете окружены роскошью, которой вполне заслуживаете“.

Я сказал, что безотлагательные дела требуют моей отлучки и что ей придется некоторое время подождать, прежде чем я смогу целиком посвятить себя нашему счастью. Я имел твердое намерение вернуться на другой день с тем, чтобы никогда больше не покидать ее. Она подняла на меня встревоженный взгляд, но моя улыбка тотчас уверила ее в моей неспособности лгать.

Я разомкнул кольцо ее объятий — мне не терпелось приступить к осуществлению своего плана. Отправился к себе в комнату, которую я снял под именем Дайха, намереваясь переодеться. Потом я проник в дом Джекилля. Я знал, что никого там не застану: старик слуга умер за несколько дней до того, и Джекилль еще не успел найти другого. Руки у меня были развязаны. Первым делом я завладел всеми деньгами и драгоценностями, которые хранились в доме, а также содержимым кофра — мешочками с золотыми монетами, за много лет накопленными алчным Джекиллем. Я отнес все эти ценности в свою меблированную комнату, рассчитывая обратить их в солидную денежную сумму, ведь в ближайшее время мне понадобится очень много денег. Затем я отправился в банк и снял со счета Джекилля также крупную сумму наличными. На сей раз банкир не проверял подпись, так как Джекилль не оспаривал предыдущие чеки. Очевидно, он был удивлен, но решил не чинить препятствий.

Итак, я обладал теперь небольшим капиталом, которым решил распорядиться следующим образом: связался с одним из лучших архитекторов города и заказал ему проект здания, вернее, дворца. Никакая роскошь не казалась мне чрезмерной для несчастной девушки, ибо в моих глазах она заслуживала неизмеримо большего. Я высказал пожелание, чтобы здание было возведено в кратчайший срок.

Поначалу архитектор выразил изумление и держался крайне сдержанно. Однако я заверил его, что гарантирую оплату, и даже изъявил готовность расплатиться тотчас; это несколько смягчило его. Окончательно убедить архитектора мне удалось, лишь пустив в ход все свое обаяние. Должен признаться, что мои изысканные манеры и улыбка очень скоро лишают моих оппонентов желания сопротивляться. Я давно заметил, что ни один человек не осмеливается усомниться в моей честности, стоит ему провести в моем обществе хоть несколько минут.

Я не скрыл от архитектора, для какой цели понадобился мне дворец: чтобы преобразить жалкое существование неизлечимо больной девушки словно по мановению волшебной палочки, окружив ее роскошью. Мне удалось подобрать ключи к сердцу этого человека, убедить его в том, что он сделает благое дело, помимо того, что мой заказ не лишен и для него выгоды. Он обещал приступить к работам прямо завтра, в том месте, которое я укажу, — неподалеку от хижины, где влачила свои дни бедная прокаженная.

Оставалось только уладить некоторые формальности, после чего я мог вернуться к своей несчастной возлюбленной. Улыбка, которой она меня встретила, послужила самой щедрой из всех наград за труды. Это была настоящая улыбка, а не гримаса. Любовь успела ее преобразить. „Я знала, что ты вернешься“, — сказала она. „Навсегда, — ответил я, обнимая ее. — Я тебя обожаю. Завтра мы поженимся, все необходимые приготовления уже сделаны“».

— Мсье, Дайх разглагольствовал в том же духе довольно долго, и, наверное, будет лучше, если я изложу вкратце конец этого эпизода. Так вот, он сдержал слово и женился на прокаженной, один только вид которой отпугивал всех. Он описывает свой необычный медовый месяц весьма пространно, упиваясь изображением деталей, подробно перечисляя радости, которые стремился доставить несчастной, не забывая при том упомянуть, какое удовольствие получал и сам.

С неменьшим энтузиазмом он описывает дворец, который начал сооружать для нее. По его настоянию одно крыло было возведено очень быстро; там их любовь обрела свой приют.

Стоимость постройки превосходила первоначальные расчеты Дайха. Чтобы завершить ее, понадобилось все состояние Джекилля — так требовал изощренный вкус Дайха. Дворец, истинное произведение искусства, был возведен за несколько месяцев. Очевидно, Дайх и его возлюбленная познали в этом чудо-дворце из «Тысячи и одной ночи» ничем не омраченное счастье. Так они жили…

— …поживали и детей наживали… — возмутился я. — Твоя история, старик, становится похожей на сказку о добрых волшебниках и рассчитана на малолетних детей.

— У сказки этой печальный конец, мсье. Дайх мог бы до последних своих дней жить, упиваясь своей паточной добродетелью, и никогда больше не принимать обличье Джекилля. Но обстоятельства вынудили его поступить по-другому.

«Я мечтал навсегда остаться ангелом и более не возвращаться в облик Джекилля, над которым зло имеет столь несокрушимую власть. Однако новая встреча изменила мою участь, понудив меня взглянуть на события недавнего прошлого под иным углом зрения.

Однажды вечером я покинул свою дорогую супругу, решив посетить город, в котором мне довелось дважды явиться на свет. В полном одиночестве я прогуливался вдоль крепостных стен, почему-то не решаясь войти в ворота. Вдруг я заметил, что мне навстречу медленно движется какая-то женщина. Ее скорбный вид заставил меня насторожиться. Когда же она приблизилась настолько, что можно было разглядеть ее лицо, я был потрясен, ибо узнал несчастную невесту Джекилля.

Вот уж кто был действительно несчастен! Она брела, уронив голову на грудь, в каждом ее движении, в каждой черточке искаженного скорбью лица, в морщинах, которые слезы оставили на ее щеках, — во всем этом читалось безмерное горе. Казалось, нет на свете существа более жалкого. И самое ужасное, что виноват в этом был я, Дайх.

Первым моим побуждением было немедля броситься на помощь. Когда она поравнялась со мной, я попытался привлечь ее внимание, тихонько кашлянув, и заранее приготовил свое испытанное оружие — ангельскую улыбку. Увы, я не добился желаемого результата. Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Признала ли она во мне того, в кого прямо у нее на глазах некогда превратился ее жених? Очевидно, да. Мой облик вызвал у нее в памяти ужасное видение, сдавленный крик вырвался из ее груди, и, прежде чем я успел что-либо предпринять, она убежала столь же стремительно, как несколько месяцев тому назад.

Мне тотчас же передалось горе девушки. Я не привык встречать подобное отношение. Но что я мог поделать?! Впервые я увидал человеческое существо, которое было глубоко несчастливо не по чьей-либо, а по моей собственной вине, и впервые я был абсолютно бессилен помочь.

В ту ночь я не вернулся к жене, а бродил как неприкаянный вокруг города. Мысли о случившемся не давали мне покоя. В конце концов я решил, что один только Джекилль в состоянии утишить скорбь этой девушки. Под утро я окончательно утвердился в своем решении. Итак, во что бы то ни стало необходимо воскресить доктора Джекилля».

— Вот что он сделал, мсье: он отправился в жилище доктора, проник в его лабораторию и выпил эликсир. Я опускаю сцену перевоплощения, уже известную вам, только раз от раза все более мучительную. Итак, слово берет Джекилль.

— Полагаю, мы услышим немало сетований.

— Вы правы, мсье.

— Твоя история, старик, пожалуй, даже трагична, временами, я бы сказал, способна произвести отталкивающее впечатление, но она возбуждает мое любопытство, и мне ужасно хочется узнать ее окончание.

— Так не стыдитесь же своих чувств, мсье. Моя религия учит, что трагичное и шутовское подчас сплетены в одно целое. Итак, послушаем Джекилля:

«Я вернулся к своему ничтожному существованию в лаборатории, которая прилегала к опустевшему и запущенному кабинету, где не было даже стула, чтобы присесть. Ни дивана, ни кровати во всем доме, где я мог бы прилечь. О, как безрассуден я был, я был преступен, когда породил этого ангела! При всей своей тошнотворной добродетельности это самое нелепое существо из всех, что когда-либо населяли небо, землю или преисподнюю. Он вернул мне мое прежнее обличье в надежде, что я утешу свою невесту. Да разве посмею я взглянуть в ее сторону?! Разве посмею приблизиться к ней, когда вижу на своем теле несомненные признаки проказы?! Что могу я предложить ей теперь, когда сам лишен всего. Дайх истратил все мое состояние, продал всю мою мебель, чтобы возвести и украсить дворец своей мечты. Но и этого ему показалось недостаточно. На благотворительные дела ему требовалось все больше и больше денег. Знаете, мой друг, что он натворил? Поставил мою подпись под чеками без обеспечения, причем на очень крупные суммы.

Теперь меня ожидает тюрьма. В лепрозории или за решеткой окончу я свои дни. Всеми покинутый, разоренный, больной, опозоренный — вот до какой степени падения довел меня этот ангел. Несчастнее меня нет человека во всем мире.

О боже! Зачем только я произнес эту фразу: нет несчастнее меня? Едва она была произнесена, как я почувствовал первые симптомы начинающегося перевоплощения. Нет, я не обманулся! Опять возвращается Дайх! Дайх, который не может не ринуться на выручку попавшему в беду человеку. Я расту… преисполняюсь добра… На помощь!..

…Меня терзает раскаяние. Что делать? Что делать? Как облегчить страдания Джекилля? Я вижу только один выход: мне следует избавить его от своей персоны. Пусть же навсегда исчезнет Дайх!

…Какое мучение!.. Я опять становлюсь Джекиллем, не выпив эликсира. Это чудовище приняло яд, не утруждая себя раздумьем, ни на секунду не задумываясь над тем, что он, убивая себя, тем самым лишает жизни и меня. О-о-о! Почему я не наделил его интеллектом, а не одним только инстинктивным стремлением к благотворительности? Я упустил из виду эту сторону проблемы во время своей подготовки к эксперименту. Этот яд не знает пощады, я понимаю это как врач. У меня осталось всего несколько минут, чтобы посетовать на злодейство этого ангела. Впервые он трансформировался в меня спонтанно, для того только, чтобы я принял смерть в облике доктора Джекилля. Я умираю, проклиная его.

Холодеющей рукой я ставлю свою подпись под этой исповедью. Она адресована вам, мой добрый друг. Я выбрасываю ее в окно в надежде, что она все-таки попадет в ваши руки».

— Вот и все, мсье. Пора ставить точку. Странный документ прочитан до конца. За его достоверность я ручаюсь, так как в свое время лично был свидетелем многих описанных в нем событий. Как только я впервые прочел его, я тотчас кинулся к дому своего бедного друга. Там я нашел его бездыханное тело, распростертое на голом полу, в комнате, которую он сам подробно описал. И рядом с ним — совсем как в повести Стивенсона — откупоренный флакон с несколькими каплями смертельного яда на донышке.

Остается только добавить, мсье, некоторые малоинтересные подробности. Невеста доктора Джекилля лишилась рассудка от горя, и ее поместили в больницу для умалишенных. Что же касается прокаженной, то она очень скоро умерла в своем дворце от отчаяния, в полном одиночестве.

— Незачем тебе, старик, вдаваться в такие подробности, — сказал я раздраженно. — Я и сам уже обо всем догадался. Ведь я вижу тебя насквозь!