История с лишайником

— Странно, — заметила она.

Френсис тоже, заинтересовавшись, взглянул на тарелочку, а затем присмотрелся внимательнее.

— С чем вы работали вчера перед тем, как налить молоко? — спросил он.

— С новой партией лишайников. От Макдональда. Ими я занималась почти целый день, — ответила она.

Френсис нашел чистое предметное стеклышко, выловил пятно и поместил его на стекло.

— Вы можете определить, что это такое? — спросил он.

Диана положила стекло под микроскоп. И какое-то время Френсис рассматривал переплетения серо-зеленых листочков.

— Это из той партии, — сказала она, показывая на кучу сухих веточек, по краям которых виднелись желтые пятнышки. — Пока что я назвала этот лишайник «Лихенис Тертиус Монголенсис Секундус Макдональди».

— Неужели? — удивился Френсис.

— Знаете, — сказала она, оправдываясь, — это не так просто. Почти все лишайники так или иначе являются «имперфекти», а это уже третий такой, который я добыла из партии Макдональда.

— Ну хорошо, но мы должны помнить, что название это временное, — сказал Френсис.

— Антибиотик, как вы считаете? — спросила Диана, всматриваясь еще раз в пятно.

— Возможно. Немало видов лишайников имеют особенности антибиотиков, так что подобное вполне возможно. Сто против одного, что это не полезный антибиотик. Но все же не стоит упускать возможности удостовериться в обратном. Я заберу его и проверю, после чего дам вам знать.

…Он взял пустую колбу и наполнил ее лишайником, кипой сваленным на полу под покрывалом. Потом повернулся, собираясь покинуть лабораторию. Но не успел он дойти до двери, как голос Дианы остановил его. — Доктор Саксовер, как сегодня чувствует себя миссис Саксовер? — спросила она.

Он оглянулся и ей показалось, что перед ней совсем другой человек — словно кто-то сорвал с его лица маску, обнажив скрывавшееся под ней отчаяние.

— В больнице сказали, что сегодня утром она была довольно бодрой. Надеюсь, что это правда. К сожалению, это все, что они могут сказать. Она же ничего не знает, вы понимаете? Она все еще уверена, что операция прошла удачно. Я думаю, что так и лучше.

И он вышел, прежде чем Диана успела что-нибудь сказать.

Каролина Саксовер умерла несколько дней спустя. Френсис ходил словно в трансе. Приехала его овдовевшая сестра Ирен и взяла на себя часть домашних забот. Френсис почти не замечал сестру. Она попыталась уговорить его уехать на какое-то время. Однако он не согласился и на протяжении нескольких недель слонялся по дому как тень, казалось, тело его было здесь, а душа словно в другом месте. Затем он внезапно заперся в своей лаборатории. Сестра посылала ему туда еду, но он часто даже не касался ее. Он почти не выходил на протяжении нескольких дней, а его постель стояла нетронутой.

Остин Дейли, который чуть ли не силой вломился в лабораторию, рассказал, что Френсис работает, как безумный, причем над несколькими проблемами одновременно, и предположил, что это может закончиться нервным расстройством.

В тех редких случаях, когда Френсис появлялся за столом, он казался таким отчужденным и сдержанным, что дети даже пугались его. Как-то после обеда Диана натолкнулась на горько плачущую Зефани. Она попыталась успокоить девочку, а затем забрала ее в лабораторию и разрешила поиграть микроскопом. На следующий день, а это была суббота, она взяла ее с собой на прогулку.

Тем временем Остин прилагал все усилия, чтобы жизнь в Дарре не останавливалась. К счастью, он был в курсе нескольких проектов Френсиса, и смог развернуть работу над ними. Изредка ему удавалось заставить Френсиса подписать тот или иной документ. И все же, несмотря на все его усилия, в Дарре появились признаки упадка, персонал начал беспокоиться.

Но Френсис не сломался. Его очевидно, спасло от этого воспаление легких. Он перенес его достаточно тяжело, но, когда понемногу начал поправляться, оказалось, что он уже преодолел свою душевную травму и постепенно возвращается в нормальное состояние.

Однако это его нормальное состояние было уже несколько другим.

— Папа стал спокойнее, чем был всегда, — рассказывала Диане Зефани, — какой-то ласковый. Порой это доводит меня до слез.

— Он очень, очень любил твою маму и, наверное, почувствовал себя страшно одиноким без нее, — сказала Диана.

— Да, — согласилась Зефани, — теперь он начал говорить о ней, а это куда лучше. Он любит рассказывать о маме, несмотря на то, что это причиняет ему боль. Зато очень много времени проводит просто так, сидя и обдумывая что-то, и тогда совсем не грустный. Кажется, что он постоянно занят какими-то вычислениями.

— Допускаю, что именно этим он и занят, — сказала ей Диана, — Ты не представляешь, сколько нужно расчетов, чтобы работал Дарр. А дела были немного подзапущены за время его болезни. Так что он именно об этом и думает, чтобы все вошло в норму.

— Надеюсь, что это ему удастся, — сказала Зефани.

За разными хлопотами вопрос о возможных свойствах антибиотика в «Лихенис Тертиус» как-то забылся, и только через несколько месяцев Диана вспомнила о нем. Она была почти уверена, что дело с лишайником также выпало из внимания Френсиса, иначе он уже что-нибудь ей сказал бы. Ибо одним из основных правил педантичного Френсиса было — не перехватывать чужих заслуг. Открытия, патенты, авторские права становились собственностью Дарра, в то время как заслуги принадлежали отдельным людям или группам исследователей. «Наверное, Френсис отложил колбу с лишайником еще тогда, когда умерла Каролина, и содержимое ее сгнило», думала Диана. Но с выздоровлением Френсиса ей пришло в голову, что должна же существовать какая-то запись относительно природы особенностей «Тертиус» — хотя бы и отрицательным результатом. Она решила при первом же удобном случае напомнить об этом Френсису. Наконец, такая возможность представилась во время одной из вечеринок, которые для сближения всех сотрудников Дарра начала проводить еще покойная Каролина.

Френсис, теперь уже почти в своей обычной форме, разговаривал, по старой привычке, то с одним, то с другим сотрудником. Подойдя к Диане, он поблагодарил ее за доброту, которую она проявила к его дочери.

— Это ее очень изменило. Бедный ребенок, в те дни ей так была нужна женская ласка и поддержка, — сказал Френсис Диане. — Для нее это много значило, и я вам безгранично благодарен.

— О, не стоит благодарности. Общение с вашей дочерью доставило мне большое удовольствие, — ответила ему Диана. — Мы подружились, как две сестры. Я всегда жалела, что у меня нет родной сестры, и, возможно, сейчас я, наконец, вознаграждена.

— Я очень рад. Вы так ее расхвалили. Но вы не позволяйте ей быть слишком навязчивой.

— Не буду. — заверила его Диана. — И не потому, что в этом есть какая-то нужда. Вы знаете, она чрезвычайно чуткая девочка.

И через минуту, когда он уже собирался продолжить обход гостей, она вдруг спросила:

— О, кстати, доктор Саксовер, я уже давно хотела спросить вас: помните тот случай с лишайником Макдональда — одним из «Тертиус» — в июне-июле? Он оказался интересным?

Она была почти уверена: он ответит, что забыл о лишайнике. На какой-то миг — нет, она не ошиблась, — он показался ей захваченным врасплох. Но быстро овладел собой, хоть какое-то замешательство все же осталось в его взгляде. Немного поколебавшись, прежде чем ответить, он сказал:

— О, моя дорогая! Как некрасиво с моей стороны. Я должен был сказать вам об этом уже давно. Нет, боюсь, что я ошибся тогда. Оказалось, что это не антибиотик.

Через несколько секунд он уже двигался дальше, перебрасываясь словами то с одним, то с другим гостем.

В этот момент Диана лишь подсознательно почувствовала, что в этом ответе что-то не так. Только позднее она поняла, что такой ответ был для Френсиса просто глупым. Но тогда она была склонна объяснить это перенапряжением и болезнью, которую он перенес. Однако ее мозг постоянно сверлила одна и та же мысль. Если бы он сказал ей, что забыл про лишайник, ибо был занят другими делами, или — что действие этого лишайника оказалось чересчур токсичным и не стоило проводить дальнейшие исследования, либо же, наконец, привел бы ей с полдесятка каких-нибудь еще причин, то в каждом отдельном случае это ее удовлетворило бы. Но по неизвестным причинам ее вопрос вывел Френсиса из равновесия, вызвал непродуманный ответ, который если здраво рассуждать, абсолютно не касался вопроса. Почему он хотел уклониться от прямого ответа?

Ей почему-то казалось, что его фраза — «оказалось, что это не антибиотик» — была просто попыткой вывернуться из неприятного положения. Такой попыткой, к какой прибегает очень правдивый человек, захваченный врасплох и не способный быстро придумать какую-нибудь ложь… Лишайник «Тертиус», конечно, имел особенности, напоминающие антибиотик; однако — раз это не антибиотик, то что же это такое?

И почему Френсис стремился это скрыть?..

Диана никак не могла понять, почему этот вопрос продолжал — как бы подсознательно — мучить ее. Затем она попробовала объяснить это противоречием — явная попытка Френсиса вывернуться никак не вязалась с ее представлением о нем и требовала проверки…

Несколько лет спустя она говорила: «Тут не было ни интуиции, ни здравого смысла. Все началось с логического вывода, едва не отброшенного предубеждением, а затем спасенного системой. Я легко могла пропустить это и на протяжении месяцев работать совсем в другом направлении, поэтому считаю, что тут есть и элемент удачи. Даже перепроверив несколько раз, я все еще не могла поверить — я была в каком-то шизофреническом состоянии: мое профессиональное „я“ приняло существование этого вещества и не могло принять противоположного, значит, оставалось в это поверить; однако мое неслужебное „я“ было не в состоянии воспринять это в такой степени, скажем, как воспринимают положение, что Земля круглая. Думаю, именно это заставило меня так упорно молчать. Длительное время я совсем не понимала значения того, с чем мне пришлось столкнуться. Это было просто интересное научное открытие, которое я намеревалась доработать до стадии практического использования, поэтому я сконцентрировала внимание именно на выделении активного агента и даже не допускала мысли о возможных последствиях…»

Работа стала для Дианы поединком. Она поглощала все ее свободное время, и нередко Диана работала далеко за полночь. Ее поездки к родителям во время уикэндов стали нерегулярными, и, даже бывая дома, она всегда оставалась задумчивой. Зефани, которая уже училась в пансионате, жаловалась, что редко видит Диану во время своих каникул.

— Вы вечно работаете. И выглядите утомленной. — Думаю, что скоро все закончится, — отвечала Диана. — Если не случится ничьего непредвиденного, я должна завершить исследования через месяц или два. — А в чем они заключаются? — хотела знать Зефани.

Однако Диана только покачала головой. — Это чересчур сложно, — ответила она. — Я просто не могу объяснить это тому, кто мало знает химию.

Свои эксперименты Диана проводила главным образом на мышах, и поздней осенью, больше чем через год после смерти Каролины Саксовер, она стала по-настоящему доверять полученным результатам. Тем временем она наткнулась на группу животных, которых Френсис использовал для своих опытов, и то, что она получила возможность наблюдать за ними, еще больше подбодрило ее. В этот период настоящая работа была уже позади. Результаты, несомненно, были самым лучшим доказательством. Оставались только эксперименты и эксперименты, которые предоставили бы достаточно данных для надежного и точного контролирования процесса, — обычная работа, отнимающая немного времени и позволяющая Диане немного отдохнуть. И только во время этой передышки она начала задумываться: а что же она, собственно открыла?..

На начальных стадиях своей работы Диана время от времени задумывалась над поведением Френсиса и удивлялась: что он собирается делать со своим открытием? Теперь же этот вопрос занимал все ее мысли. Ей было нелегко смириться с тем, что в своей работе он опережает ее, должно быть, месяцев на шесть. Он, наверное, еще летом получил полную уверенность в результатах своих экспериментов и их практическом применении, но не обмолвился об этом ни словом. Уже само по себе это было удивительным. Френсис доверял своему персоналу. Он сохранял подобную секретность до тех пор, пока это было достаточно необходимым, не снижало трудоспособности и не противоречило принципу общих усилий. Его персонал понимал возможность таких мер, и редко информация, касающаяся проводимых исследований просачивалась из Дарра. С другой стороны, это не означало, что в самом Дарре редко удавалось получить сведения о работе, которой кто-либо занимался. Но о проводимых Френсисом опытах — не было слышно ничего, ни единого звука. Насколько знала Диана, Френсис все делал сам, и результаты сохранял в тайне. Возможно, он собирался провести переговоры с промышленниками относительно производства вещества в широком масштабе, но ей как-то не верилось — это чересчур серьезное дело, чтобы дать ему обычный ход. Наконец она пришла к выводу, что Френсис, очевидно, сделает доклад о проведенной работе в научном обществе. В этом случае ей тоже пришлось бы немедленно опубликовать результаты своих собственных исследований. Однако, если он и в самом деле намеревался так поступить, то она совсем не видела необходимости в том, чтобы держать в такой секретности это открытие даже от собственного персонала, особенно на той стадии, когда все его эксперименты должны были бы быть уже полностью выполнены.

И Диана решила ждать… Ее кроме того волновало и собственное положение — с точки зрения этики оно казалось более чем шатким. Это не касалось чисто юридической стороны, которая явно складывалась в ее пользу. По условиям подписанного ею контракта каждое от-крытие, сделанное в стенах Дарр-хауза, становилось собственностью заведения. Все это так. Но с другой стороны… Если бы она случайно не уронила лишайник в молоко — не было бы никакого открытия. Да и она первая заметила действие растения… Во всяком случае, она не крала открытия у Френсиса. И, по сути, можно считать, что ее собственное любопытство заставило ее заняться исследованием явления, которое она же и заметила. Она упорно работала над этим и добилась результатов самостоятельно. И пока в этом деле не было нужды — ей было бы очень тяжело все это отдать. Так что она выжидала, наблюдая за тем, какой шаг собирается сделать Френсис.

Ожидание давало больше времени для размышлений, а размышления — больше причин для предчувствия чего-то неприятного. Теперь у нее появилась возможность как бы отойти немного в сторону и взглянуть на все это с такого расстояния, с которого отдельные деревья сливаются в сплошной лес. и, как оказалось позже, в зловещий лес. Действительное содержание того, что произошло и о чем она никогда раньше не задумывалась, тяжелым грузом легло на ее плечи. Постепенно она поняла, что Френсис тоже, наверное, чувствует это, и мотивы его поведения перестали быть для нее загадкой.

И так, день за днем, она продолжала ждать, понимая, что они держат в руках один из самых ценных, но и самых взрывоопасных секретов мира.

Спустя несколько лет она говорила:

«Теперь мне кажется, что тогда я ошибалась, ничего не предпринимая, а только выжидая. Как только я начала осознавать возможные последствия, я должна была бы пойти к нему и рассказать обо Всем, что мне удалось открыть. Это, по крайней мере, дало бы ему понять, что он может с кем-то поделиться, — и, возможно, помогло бы ему решить; как поступить с открытием. Но он был известным ученым и моим руководителем. Я нервничала, ибо положение, в котором я оказалась, становилось, говоря деликатно, двояким. А самое худшее то, что я была чересчур молода, чтобы устоять перед возможным контрударом».

Это и выступало, должно быть, главным препятствием. Еще на школьной скамье Диана поверила в то, что знания не меньше, чем и сама жизнь, дар божий; отсюда вытекало, что скрывать знания — грех против света. Искатель истины не ищет ее для себя; он действует под влиянием особого завета: донеси до людей все, что тебе самому удалось открыть.

Мысль о том, что один из ее наставников хочет нарушить этот завет, пугала ее, а то, что им может быть Френсис Саксовер, перед которым она преклонялась и Которого считала образцом профессиональной честности, поразило ее так глубоко, что она вконец растерялась….

«Я была слишком молодой даже для своего возраста — бескомпромиссной идеалисткой. Френсис был моим идеалом, и вдруг выяснилось, что он уж никак не похож на того, за кого я его принимала. Виной всему — мой собственный эгоцентризм. Я не могла простить его: мне казалось, что он предал меня. Я была в страшном смятении, которое вдобавок усложнялось моим негибким характером. Это был сущий ад. Один из тех ударов, сильнее которого мне еще не доводилось переживать, — когда кажется, что словно что-то утрачено и мир уже никогда не станет прежним, — и, конечно, он уже не такой…»

В результате пережитого она стала более решительной и теперь даже не помышляла о том, чтобы рассказать Френсису о своей работе над лишайником. Он совершил преступление, скрыв знания, так пусть это останется на его совести: она вовсе не собирается быть его соучастницей. Она еще немножко подождет — может, он все-таки передумает и опубликует свое открытие, а если нет, то мир узнает о нем, благодаря ей…

Но когда Диана начала более анализировать все детали, оказалось, что перед ней стоят одни лишь препятствия. Чем больше внимания она уделяла этому делу, тем большее беспокойство охватывало ее — из-за целой вереницы различных неблагоприятных факторов, связанных с веществом, добытым из лишайника. Оказалось — и совсем неожиданно, — что здесь не может быть односложного выбора — объявлять или не объявлять об открытии. Теперь она начала яснее понимать дилемму, перед которой Френсис оказался еще полгода назад. Однако это ее понимание было далеким от сочувствия, наоборот, это был вызов: если он не сможет сделать свой выбор, то это сделает она…

Всю зиму Диана обдумывала сложившуюся ситуацию, а когда наступила весна, она поняла, что не приблизилась к развязке ни на шаг.

В день своего двадцатипятилетия Диана вступила во владение оставленным дедом наследством и удивилась, ощутив себя достаточно состоятельной. Она отметила это событие тем, что купила себе некоторые туалеты в известных домах моды, куда еще недавно даже и не мечтала когда-либо попасть, а также небольшой автомобиль. К удивлению своей матери, Диана решила не покидать Дарра.

— Ну почему я должна оставить Дарр, мамочка? Чем я буду заниматься? Мне там все нравится — и местность, и моя интересная, полезная работа, — сказала она.

— Но у тебя же целиком независимый доход, — запротестовала мать.

— Я понимаю, мама, — разумная девушка оставила бы работу и постаралась бы купить себе мужа.

— Я, конечно, так не сказала бы, милая… Но в конце концов, женщина должна выйти замуж, только тогда она будет счастлива. Тебе уже, как ты знаешь, двадцать пять. Если ты не будешь серьезно заботиться сейчас о создании семьи, то помни — время не стоит на месте. Ты даже оглянуться не успеешь, как тебе стукнет тридцать, а там и сорок. Жизнь не очень долгая, особенно ясно это понимаешь, когда начинаешь глядеть на нее с противоположного конца. Не так уж и много времени нам отпущено.

— Я не уверена в том, хочу ли я создать семью, — ответила ей Диана. — И так уже на свете довольно много семей.

Миссис Брекли встревожилась.

— Но ведь каждая женщина в глубине души хочет иметь семью, — не отставала она. — Это же совершенно естественно.

— Это — обычно, поправила ее Диана. — Один бог знает, что случилось бы с цивилизацией, если бы мы всегда делали то, что естественно.

Миссис Брекли нахмурилась.

— Я тебя не понимаю, Диана. Неужели тебе не хочется иметь собственный дом, свою семью?

— Не горю желанием, мамочка, ибо иначе я еще раньше предприняла бы что-нибудь в этом направлении. Возможно, я и попробую, но только не сейчас. Возможно, мне и понравится. У меня еще есть время.

— Не так уж и много, как ты думаешь. Время всегда действует против женщин, не надо об этом забывать.

— Верю, что ты права, дорогая. Но не кажется ли тебе, что, даже в том случае когда, казалось, ты все прекрасно понимаешь, не всегда можно повлиять на последствия?

— Не волнуйся обо мне, мамочка, я знаю, что делаю.

Итак, Диана пока что осталась в Дарре. Зефани, Приехавшая домой на каникулы, жаловалась, что Диана все еще задумчивая.

— Вы не выглядите такой утомленной, как тогда, когда так много работали, — признавалась она. — Но вы чрезвычайно много думаете.

— А как же, моя работа требует того, чтобы много думать. В этом она и заключается главным образом.

— Но ведь не все же время.

— Это, по-видимому, относится не только ко мне. Скажем, теперь ты уже не думаешь так много, как раньше, когда ты пошла в школу. И если ты и дальше будешь воспринимать то, что тебе говорят, не обдумывая, то превратишься в рекламную куклу и кончишь жизнь домохозяйкой.

— Но ведь большинство женщин и становятся ими, — сказала Зефани.

— Я знаю, что становятся — домохозяйками, экономками, домоправительницами и так далее. Ты этого хочешь? Все эти слова — ложь! Скажи женщине: «Твое место в доме», или: «Занимайся своей кухней», это ей не понравится, но скажи ей, что она образцовая хозяйка, что означает в сущности то же самое, она и дальше будет тянуть это ярмо, сияя от гордости. Моя двоюродная бабушка несколько раз попадала в тюрьму за участие в борьбе за женские права, и чего она достигла? Смены техники принуждения обманом, и еще того, что поколение ее внучек не знает, что их обманывают, а если бы и знали, то, очевидно, не очень бы и прониклись этим. Наше самое слабое место — это ортодоксальность, а наша самая большая добродетель — это восприятие вещей такими, какими они есть…

Зефани выслушала тираду молча, а затем спросила:

— Но вы же не счастливы, Диана? Я имею в виду, что вы не об этом думаете все время?

— Слава богу, нет, малышка. Это просто задачки.

— Подобные геометрическим?

— Да, думаю, что-то вроде человеческой геометрии. Плохо, что тебя не это тревожит. Я постараюсь на какое-то время забыть про эти задачки. Давай возьмем автомобиль и съездим куда-нибудь, хорошо?

Но задачки остались задачками. И чем больше Диана утверждалась в мысли, что Френсис капитулировал и все забросил, тем большую решительность проявляла она в поисках развязки. Настало лето. В июне она с товарищем по Кембриджу поехала на каникулы в Италию, откуда возвратилась в Дарр за две недели до того, как у Зефани снова окончились школьные занятия и она приехала домой на каникулы.

Как-то вечером гуляя по большому, только что скошенному лугу, они уютно примостились под одним из стогов сена и Диана начала расспрашивать Зефани об ее успехах в учебе.

Зефани скромно заверила, что они не так уж и плохи в том числе рукоделье и теннис; однако этого нельзя сказать про крокет.

— Очень нудная игра, — согласилась Диана насчет крокета. — Это еще одна дань эмансипации. Свобода для девушек означала тогда делать то, что делают парни, каким бы нудным это занятие не оказалось.

Зефани еще какое-то время продолжала давать отчет о своих делах, разбавляя эти сведения размышлениями о школьной жизни. Наконец Диана похвалила ее, кивнув головой:

— Что ж, кажется, они не готовят вас исключительно на роль домохозяек.

Зефани немного подумала над сказанным Дианой.

— А вы не собираетесь выходить замуж, Диана?

— Может, когда-нибудь и выйду, — высказала предположение Диана.

— А если не выйдете замуж, то что собираетесь делать? Или вы хотите стать похожей на вашу родственницу и бороться за женские права?

— Ты немного запуталась, малышка. Моя родственница, как и родственники других людей, завоевали все права, которые были нужны женщинам, еще столетие назад. С тех пор единственное, чего нам не хватает — это гражданской смелости, чтобы пользоваться ими. Моя родственница и ей подобные считали, что можно добиться победы одним лишь разгромом мужских привилегий. Они не понимали, что самым основным врагом женщин являются вовсе не мужчины, а сами женщины: глупые женщины, ленивые женщины, самоуверенные женщины. А самые опасные — это самоуверенные: их профессия — быть просто женщинами, они ненавидят любую другую женщину, которая достигла успехов в какой-то иной профессии. Это создает у них двойной комплекс: неполноценности и превосходства.

Зефани какое-то время, казалось, переваривала услышанное.

— Мне кажется, что вы не в восторге от женщин, Диана, — пришла она к выводу.