Спасти СССР. Манифестация II

Я выключил фонарик и застыл, обдумывая.

«Ой, ма-а... ‒ мысленно простонал, прикидывая размер проблемы, ‒ операция Комитета, да на дно сортира... Ох, кто-то огребёт по самое не балуй. Кто?»

Перед глазами встала Кузя, старательно выковыривающая ломкий белёсый жирок из банки. Угу, «я лучок зажарю»... И у костра в последние полчаса я что-то её не припомню.

‒ Дура! ‒ в сердцах выкрикнул я в небо, торопливо сдирая с себя куртку.

Стянул майку ‒ а больше нечем, всунулся обратно в куртку и, тихо матерясь, принялся протирать доску.

‒ Дура, вот дура... ‒ бормотал в отчаянье, ‒ какой, на хер, институт... Селёдкой из бочки торговать будешь...

Вдруг меня залило неярким синим светом. Я дёрнулся, оборачиваясь, и прищурился, пытаясь разглядеть силуэт за фонариком. Раздался лёгкий щелчок, и резко потемнело.

‒ Тоже догадался посмотреть? ‒ раздался негромкий голос Алексеича.

Мысли мои заметались в поисках достойного выхода. Как назло, не нашлось ни одной спасительной идеи.

‒ А вы тихо ходите, ‒ попытался я подольститься к военруку.

Тот присел рядом на корточки, провёл пальцем по доске, потом понюхал. Встал и посмотрел в сторону лагеря.

‒ Дурочка, ‒ тяжело выдохнул в темноту. ‒ Или ты тоже в деле?

Я вяло завозюкал майкой по доске. Время выгадал, но стоящих мыслей так не появилось.

‒ Я вроде как за всех в ответе... ‒ ответил уклончиво.

Алексеич чуть помолчал, что-то обдумывая, потом буркнул:

‒ О землю потри.

‒ Что? ‒ не понял я.

‒ Доски, говорю, о землю потри, ‒ он раздражённо повысил голос, ‒ и подальше, в стороне.

‒ А-а-а... ‒ протянул я, потрясённо глядя в удаляющуюся спину.

Замер, прислушиваясь: несмотря на лес и темень, наш пузатый военрук уходил бесшумно.

Я повертел в руках майку ‒ она превратилась в холодную жирную тряпку. Засунул в карман, намереваясь незаметно спалить в костре, схватил доски. Со стороны лагеря послышался звук отъезжающего уазика, и я почти наугад заспешил вглубь леса ‒ видение осатаневшей от неудачи Чернобурки меня откровенно пугало.

«Хоть бы она с Арленом в больницу уехала!» ‒ взмолился я всем богам сразу.

Метров через пятьдесят мой фонарик нашарил выворотень. Я бросился к нему как к родному и принялся с силой тереть доски о грунт и корни. Потом опять прошёлся по ним майкой и поволок сквозь предательски хрустящий подлесок обратно.

«Ну, вот и всё, ‒ я установил над ямой вторую доску и потёр, очищая, ладони. ‒ Теперь как повезёт. Надеюсь, она не Пинкертон».

Из леса я вывалился весь взвинченный и распаренный. За спиной осталась непроглядная темень, над полем же ещё висел сумрак. Костер впереди манил обещанием тепла, и я зашагал на него, перебирая в уме варианты страшных кар.

Впрочем, прошёл я недалеко: в негустой ещё тени цистерны маялась знакомая фигура. Увидев меня, Кузя решительно выдвинулась наперерез.

‒ Андрюша... ‒ начала она ласковым голоском.

‒ Ага! ‒ сказал я, зачем-то вытягивая из кармана майку, и злобно рыкнул: ‒ А ну-ка, ком цу мир.[8]

Наташа посмотрела на меня с лёгким недоумением, потом чуть склонила голову набок и миролюбиво улыбнулась:

‒ Ой, Андрюш, а это по-каковски? У меня аж мурашки по спине побежали...

Мои губы подвигались, сортируя набегающие слова. Сильно не помогло, на языке вертелись одни непристойности, к тому же, после слов о мурашках, совершенно определённой направленности ‒ мне отчего-то представилось, как белела бы сейчас в сумерках её нагая спина.

Я стоял, механически подбрасывая на ладони грязный тряпичный комок. Потом, неожиданно даже для самого себя, метнул его в Кузю. Она дёрнулась, ловя.

‒ Постираешь, ‒ выплюнул я приказ и зашагал дальше.

Кузя в недоумении посмотрела на тряпку, потом поднесла её к лицу и понюхала.

«Нюхай-нюхай, ‒ злорадно думал я, проходя мимо, потом взмечтал: ‒ Эх, ремнём бы...»

‒ Андрей, ‒ полетело мне в спину.

Я даже ухом не повёл. Наташа догнала меня бегом, схватила за руку и дёрнула, разворачивая к себе.

‒ Андрей, стой! Давай поговорим.

‒ О чём? ‒ спросил я устало.

‒ Я постираю, ‒ она медленно, не сводя с меня взгляда, кивнула.

‒ Забудь и выбрось, ‒ я раздражённо выдернул руку и двинулся дальше.

‒ Подожди, ‒ она торопливо пристроилась сбоку и вцепилась мне в плечо. ‒ Ну подожди же!

В голосе её прозвучало отчаянье. Я остановился и засунул руки в карманы. Мы стояли очень близко, лицом к лицу, словно собираясь вот-вот закружиться в медленном танце в свете далёкого костра.

‒ Я не хотела! ‒ и она для пущей убедительности шмыгнула носом. ‒ Правда же! Я не хотела так...

‒ Ну, так что уж теперь об этом говорить, ‒ процедил я. ‒ Хотела, не хотела... Человек уже пострадал. Серьёзно.

‒ Я не хотела... ‒ повторила она, молитвенно прижимая ладонь к груди.

Я посопел, с усилием гася в себе острое раздражение, потом сварливо уточнил:

‒ Просто в дерьме хотела вывалять, да?

Она с готовностью закивала и посмотрела на меня с неясной надеждой.

‒ Слушай... ‒ я подвигал головой, разгоняя застоявшееся в загривке напряжение, и спросил: ‒ А зачем? Почему?

Кузя со свистом втянула воздух, в полумраке блеснули ровные белые зубы:

‒ Да он капитаном! На судне! Плавал! ‒ она беззвучно притопнула ножкой, и глаза её зло сверкнули: ‒ У-у-у-у... Фальшивка! Придушила бы!

Я с трудом придавил невольную улыбку:

‒ А ты-то откуда разбираешься?

‒ Да я на руках у флотских выросла! А этот! ‒ звонко воскликнула Наташа и перешла на сдавленное шипение: ‒ Фальшивка! И козел! Он... ‒ тут она куснула нижнюю губу и замолчала.

‒ Да? ‒ переспросил я, невольно расправляя плечи.

‒ Неважно, ‒ торопливо отмахнулась Кузя.

‒ А всё же? ‒ мне чудом удалось сохранить ровный голос, но кулаки в карманах разжались с трудом.

‒ Неважно, ‒ повторила Кузя, ‒ я же не из-за себя сделала, я-то что... Рыжую жалко, она хорошая.

‒ Мэри, значит, пожалела... ‒ набычился я, опять заводясь. ‒ А тебя кто пожалеет, если вскроется?

Она посмотрела на меня с неожиданным превосходством, потом победно тряхнула моей майкой:

‒ А вот для этого есть ты.

Я открыл рот. Закрыл. Глубоко вдохнул, припоминая, зачем я вообще здесь нахожусь, и как это хорошо, что мне есть для чего жить. На меня снизошло спокойствие, и я сказал:

‒ Нет. Извини, но нет. В следующий раз я и пальцем не шевельну, чтобы спасти твою задницу.

Из темноты выметнулась Фроська. Приблизилась ко мне по дуге, взбудоражено пофыркивая, обнюхала сапоги и скачками унеслась прочь. Мы проводили её взглядами.

‒ Почему? ‒ голос у Кузи упал почти до шёпота. ‒ Я же не для себя... Ты сам мне говорил о поступках, помнишь?!

Тут я словно наяву почувствовал, как клацнул, смыкаясь, тугой зубастый капкан. Ну вот и что ей теперь говорить?!

‒ Пф-ф-ф... ‒ звучно выдохнул я. ‒ Ты, Наташа, горячее-то с солёным не путай. Я говорил совсем о другом. Поступок подразумевает готовность принять все его последствия. А у тебя получился удар исподтишка, ‒ она дёрнулась что-то возразить, но я провёл между нами рукой, пресекая, ‒ пусть даже и нанесённый из чувства попранной справедливости.

‒ Удары исподтишка ‒ это поступки женщин, ‒ Кузя передёрнула плечиками. ‒ Ты же не хочешь, чтобы мы падали на амбразуры?

‒ Не хочу, ‒ подтвердил я после короткого молчания и задумчиво посмотрел на неё.

«Говорить? Нет? Ох, как всё сложно...» ‒ я никак не мог решить, где провести черту. Проще и, конечно же, куда как правильнее было бы даже не начинать весь этот разговор. Или у меня ещё есть на эту девочку резерв возможностей?

‒ Ладно, предположим... ‒ я решил не спорить о терминах. ‒ Есть гораздо более важное обстоятельство.

‒ Какое? ‒ спросила она напряженно.

Я ещё раз подумал ‒ в самый распоследний раз.

‒ Строго между нами, ‒ взглянул на Наташу испытующе, ‒ если ты на это согласна.

‒ Согласна, ‒ быстро ответила она, и в глазах её сверкнула неожиданная радость. Она чуть подалась вперёд. ‒ Слышишь, я согласна!

‒ Я серьёзно. Очень.

‒ И я, ‒ видимо, на моем лице отразилось невольное сомнение, потому что Кузя схватила меня за руку и с жаром добавила: ‒ Ну, честно, без балды.

Я ещё чуть поколебался, потом подвёл черту:

‒ Хорошо, попробую поверить, ‒ и начал занудным тоном: ‒ Понимаешь, нам, детишкам-школьникам, вполне допустимо верить в то, что одновременное появление в школе американки и нового завуча по внеклассной работе ‒ это просто совпадение. Это не имеет никакого отношения к тому, что из таких вот симпатичных русисток потом формируют советский отдел в ЦРУ. Это просто совпадение, вот и всё. И то, что в роли командира экспедиции появляется вдруг совершенно свободный именно на эти недели дядя Чернобурки ‒ бравый флотский офицер, на которого Мэри не могла, видимо, не запасть ‒ это случайность. И сегодня, на доске, вдруг ставшей отчего-то скользкой, не сломалась вместе с рукой и операция серьёзной, поверь мне ‒ очень серьёзной организации... И можно верить в то, что дяди и тёти в той организации ‒ сама доброта, и им даже в голову не придёт наказать одну молоденькую дурочку, верно?

Я методично наматывал фразу за фразой, и глаза у Наташи становились шире и шире, словно вбирая всё сказанное; рот её непритворно приоткрылся. Потом я замолк, и между нами легла тяжёлая длинная тишина.

‒ Так, ‒ выдавила наконец из себя Кузя деревянным голосом. ‒ И что... Всё?

Я посмотрел на неё искоса, потёр переносицу...

«Ничего, ‒ невольно позлорадствовал, выдерживая паузу, ‒ пусть попреет, в следующий раз, может быть, подумает»...

‒ Нет, ну почему же обязательно «всё»... Как повезёт. Я доски протёр довольно старательно. Будет Чернобурка землю носом рыть, нет... Сообразит внимательно посмотреть на доски понизу, не сообразит...

Кузю передёрнуло словно внезапным ознобом.

‒ Лучше бы ты мне это не рассказывал, ‒ глухо укорила она, и на глазах её начали наливаться слезы. ‒ Напугал-таки, ‒ всхлипнула почти беззвучно, спустя пару секунд по её щекам побежали, разматываясь вниз, две влажные дорожки, ‒ удалось, молодец...

Губы у неё предательски задрожали, начали некрасиво кривиться, и Кузя резко крутанулась, отворачиваясь.

Я смотрел на судорожно подрагивающие плечи и пытался сообразить, можно ли дать ей мой уже пользованный носовой платок или не стоит.

‒ На, ‒ решившись, сунул его Наташе в свободную ладонь, ‒ давай, приходи в себя. Не до истерик сейчас.

Она коротко закивала, пару раз прерывисто втянула воздух, длинно выдохнула и принялась вытирать лицо.

‒ У меня предчувствие, что в этот раз сойдёт с рук, ‒ соврал я ей в спину.

‒ Правда? ‒ Кузя обернулась и с надеждой посмотрела на меня. Глаза у неё обильно блестели.

‒ Да. Сейчас темень, да и Мэри у неё на шее висит ‒ это если она с Арленом не уехала...

‒ Не уехала, ‒ мотнула головой Кузя.

‒ Ну... Всё равно, до утра она вряд ли что-то будет делать. А тебе надо будет найти какие-нибудь тряпки и ночью ещё раз хорошенько всё протереть.

‒ И правда дурочка, ‒ печально покачала головой Наташа, ‒ не догадалась взять тряпку доски протереть...

‒ Ы-ы-ы-ы... ‒ застонал я. ‒ Не зли меня! Дурочка ‒ что вообще в это полезла, не разобравшись. Могла бы со мной поговорить, я бы тебе голову не откусил. Ты не одна ‒ не забывай об этом.

У Кузи на лице мелькнуло удивление, мелькнуло и сменилось горьким изгибом губ:

‒ Я бы и хотела об этом не забывать, ‒ она чуть помедлила, словно решаясь на что-то, а потом продолжила, глядя на меня со значением: ‒ Но мне сложно быть в этом уверенной. В конце концов, вышить тебе что-то за деньги могут многие.