Гримстоун

Кровь меня не беспокоит. Что действительно действует на меня, так это запах пота Реми и ее теплая плоть под моими руками. Ее тело упругое и разгоряченное от всей этой работы, ее запах витает повсюду в воздухе, пот, медь и ее собственная уникальная кожа.

Мне никогда не приходилось так сильно сосредотачиваться, чтобы наложить несколько простых швов. Мой член не успокаивается — я переношу свой вес, чтобы скрыть тот факт, что он набухает каждый раз, когда мои руки касаются ее тела.

Ее ноги раздвинуты, поврежденное бедро опирается на подушки, не поврежденная нога согнута над краем дивана. Я стою на коленях на полу, руки высоко на ее ноге, тугая выпуклость ее киски в нескольких дюймах от моего лица. Только миллиметры ваты мешают мне повернуть голову и провести языком по ее самому теплому и влажному месту. Если я медленно дышу носом, то чувствую едва уловимый запах ее сладкой-пресладкой киски.

Я никогда не нюхал женскую киску до того, как поцеловал ее в губы. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не просунуть палец под хлопковую ластовицу и не оттянуть ее в сторону, чтобы я мог посмотреть, такая же бархатистая у нее киска, как и остальная кожа... розовая ли она внутри или темная, как ее соски…

Даже швы начинают меня возбуждать. Я вонзаю иглу в ее плоть и туго затягиваю, закрывая рану. Я проникаю в нее с помощью кусающейся стали и тонкой нити, оставляя что-то свое внутри нее на следующие семь-десять дней, пока не снимут швы.

Реми наблюдает, не сводя глаз с моих рук. Она не отводит взгляда. Я бы хотел, чтобы она это сделала, чтобы я мог подтвердить, металлический ли этот маленький бугорок между ее половыми губками или из плоти…

Когда я заканчиваю, ее взгляд перемещается на мое лицо. У нее сине-зеленые глаза с черными кольцами вокруг радужки, как крылья голубой бабочки морфо. Это единственная ее черта, которую я бы назвал по-настоящему красивой, и все же я никогда не чувствовал такого влечения. Ее кровь у меня под ногтями. Ее запах наполняет мои легкие.

— Я знаю, что прошу многого, — говорит она. — Но мне также понадобится пара брюк.

Глава 5

Реми

Дейн дарит мне пару мягких хлопчатобумажных брюк, которые были на нем во время наших первых двух встреч. Они мне слишком велики, даже после того, как я закатываю штанины и затягиваю шнурок. В нем по меньшей мере 6 футов 3 дюйма, что делает нас на целый фут разницей в росте. Вероятно и на десять лет старше, хотя точно сказать трудно. У него густые и пружинистые волосы, которые, возможно, преждевременно поседели.

Интересно, те ли это брюки, которые были на нем в тот день. И носит ли он под ними нижнее белье.

Это немного глупая мысль о человеке, который предположительно может быть убийцей, но поскольку я уже нахожусь в его доме, вероятно, не имеет значения, есть ли у меня извращенные мысли о ткани, которая, возможно, недавно касалась его члена.

Моим гормонам, похоже, наплевать на обстоятельства этой встречи. Не должно быть жарко истекать кровью на чьем-то диване, особенно когда это чертовски больно, но я думаю, мне пришлось бы потерять всю ногу, чтобы не заметить, как чертовски сексуально выглядят руки Дейна на моем теле.

Руки — это моя изюминка, они показывают все о компетентности мужчины. То, как они двигаются, то, как они прикасаются… рука правильной формы, лежащая на руле или переключающая передачи… Я могла бы кончить, просто подумав об этом.

У Дейна не просто руки хирурга, у него руки художника. Я была загипнотизирована, когда он элегантно зашил мой рваный порез в аккуратную, плавную линию.

Возможно, именно из-за боли его прикосновения были такими приятными. Жар, казалось, распространялся от его ладоней, заражая мою кровь, воспламеняя мой мозг...

Я никогда не хотела, чтобы швы заканчивались.

Это чертовски безумно, учитывая то, что я только что узнал о Дейне.

Верю ли я в это?

Ронда — старая сплетница, но это не значит, что она неправа. Если бы кому-то и сошла с рук фальсификация медицинского заключения, это был бы врач. И я была здесь всего двенадцать часов назад, обвиняя Дейна в том, что он вломился в мой дом.

Но сейчас он готовит мне выпивку и сэндвич. И я очень восприимчива к подкупу.

— Ешь, — приказывает он, как будто был хоть какой-то шанс, что я позволю хорошему бутерброду пропасть даром. — Ты потеряла много крови. И ты усердно трудилась.

— Ты наблюдал за мной?

Очевидно, так и было — он прибежал в тот момент, когда я поранилась.

И он не пытается это отрицать.

— Это выглядело так, будто ты пыталась починить весь забор за одну ночь.

— Так и было. Мне нравится доводить дело до конца.

— Тебе понадобится армия, чтобы закончить этот забор до наступления темноты.

— Я все еще могу попытаться.

— Это... немного бредово.

— Я называю это мотивацией.

Его рот забавно опускается вниз, что, по-моему, является одной из его улыбок. На опущенной щеке появляется ямочка, неожиданно появляющаяся на его холодном, застывшем лице. Это в некотором роде очаровательно.

Держу пари, его жена тоже так подумала…

О, заткнись нахуй, Ронда. Я даже не знаю, была ли у него на самом деле жена.

Да, была. Ее муж тоже так сказал…

Сплетни из маленького городка.

В маленьких городках многое замалчивается…

Я откусываю огромный кусок сэндвича. Если Дейн хотел меня отравить, он мог бы это сделать, когда ввел мне в руку какую-то хрень. Кроме того, даже если он действительно убил свою жену, я сомневаюсь, что он пристает к каждой случайной девушке, которая встречается ему на пути. Все в порядке. Со мной все будет в порядке.

До тех пор, пока я смогу перестать пялиться на его тело под этой рубашкой…

Мне больше нравилось, когда он был с обнаженной грудью, но, черт возьми, умеет же этот мужчина подбирать одежду. На нем угольно-черные брюки на несколько тонов темнее его волос и накрахмаленная белая рубашка. Или, по крайней мере, раньше она была идеально белой — теперь кровь потрясающе ярко проступает на теле и рукавах, а по штанине его брюк стекает дополнительная полоска.

Я откладываю свой сэндвич, снова чувствуя себя виноватой.

— Теперь я должна тебе еще и за одежду.

Дейн опускает взгляд на себя.

— Почему, из-за этого? Ты думаешь, я не знаю, как вывести пятна крови с одежды?

— Человек может неправильно это воспринять.

Он бросает на меня острый взгляд.

Лучше сказать это или не говорить?

Эй, у тебя когда-нибудь была жена?

И если да, то ты случайно не убил ее?

Нет, не могу этого сделать. Я слишком труслива.

Вместо этого, после неловкой паузы, я спрашиваю:

— Ты работаешь сегодня вечером?

— Через пару часов.

— Ты всегда работаешь в ночную смену?

— Мне практически приходится.

Я позволяю этому повиснуть в воздухе, пока он угрюмо не добавляет:

— У меня заболевание, которое делает меня чувствительным к солнцу.

— О, — я стараюсь не рассматривать его через призму этой новой информации. — Как вампир?

Слишком поздно я понимаю, как часто он, должно быть, слышал эту глупую шутку.

— Извини, — бормочу я.

— Не все так плохо, — Дейн пропускает это мимо ушей. — Но я получаю адский солнечный ожог, если выхожу на улицу в полдень.

— Расточительство, жить в пляжном городке.

— Я не живу в Гримстоуне, — его лицо темнеет, как будто эта идея оскорбительна. — Я живу прямо здесь.

Он глубоко в лесу, в этом доме, выкрашенном в цвет ночного неба, на всех окнах темная пленка. Деревья растут вокруг его дома еще ближе, чем у меня, создавая вечную тень. Только фруктовый сад получает полное солнце.

Теперь все это обретает смысл, в каком-то печальном смысле — я больше склоняюсь к интерпретации, что Дейн — непонятый аутсайдер, а суеверные старые бабки любят нести чушь.

— Ты всегда здесь жил?

— Да, — просто говорит он. — Я родился в этом доме. Мой отец принимал мои роды — он тоже был врачом.

— У этого дома есть название? — я люблю дома с названиями. Я планирую построить указатель для Блэклифа.

— Кто-то назвал его Полуночным поместьем, и оно прижилось, — говорит Дейн со странной, несчастной улыбкой.

Я не могла придумать более подходящего прозвища. Его дом гладкий и темный, стены и потолки выкрашены в глянцевый цвет индиго, отделка из дерева глубокого красного дерева. Его мебель более современная, чем у меня, но он сохранил старые стеклянные дверные ручки и латунные люстры.

Что я действительно ищу, так это любой намек на женское прикосновение. Как давно умерла его жена? Встречается ли он сейчас с кем-нибудь?

Еще больше глупых мыслей, потому что не имеет значения, встречается ли Дейн с кем-нибудь. Он не будет встречаться со мной, потому что ему, вероятно, это неинтересно. Потенциальный убийца, определенно склонный к принуждению, и если этого недостаточно, у нас нет ничего общего. Книги на полках и картины на стенах говорят мне, что Дейн чертовски более высоколобый, чем я. Мне нравится наливать водку в коктейль и напиваться, наблюдая за «Риком и Морти» с Джудом.

Теперь, когда я решила, что мы никогда не будем встречаться и он, вероятно, не убьет меня, я чувствую себя намного спокойнее. Достаточно, чтобы поставить пустую тарелку и начать копаться в ней.

— Ты все это прочитал? — я провожу пальцем по корешкам его книг.

Прикосновение к его вещам заставляет Дейна чувствовать себя неуютно. Он наблюдает за мной, куда бы я ни двигалась.

Мне нравится, когда он смотрит на меня, хотя я едва могу это выносить.

— Все, — сухо отвечает он.

Когда я была его пациентом, он полностью контролировал ситуацию. Он не совсем уверен, как вести себя со мной, как с нежеланным гостем в его гостиной.

Это первый раз, когда у меня было что-то вроде преимущества, и я не могу не затянуть это немного точно так же, как это сделал Дейн за железными воротами. Возможно, это как-то связано с уколом в руку, который он мне сделал, что делает это еще большей его виной — я плыву на волне злобного ликования без малейшего представления о последствиях. Я даже не чувствую под собой свою раненую ногу.

У него на полке много странных книг — вещи, которые выглядят мистическими и оккультными рядом с научной литературой.

— Это твои старые учебники? — я достаю с полки потрепанный экземпляр «Анатомии Грея» в кожаном переплете.

— Нет, — Дейн едва удерживается, чтобы не выхватить ее у меня из рук. — Это первое издание 1858 года, и оно стоит около шестнадцати тысяч, так что, если ты не хочешь драить мои туалеты до скончания веков...

— Слава богу, — я смеюсь. — Я боялась, что это то, что они раздавали, когда ты учился в колледже.

— Я не настолько стар, — его губы приподнимаются, хотя выражение его лица становится печальным. — Хотя, черт возьми, иногда мне так хочется.

— Мне тоже, — говорю я слишком честно.

Мы долго смотрим друг на друга.

Дейну кажется, что он смотрит на меня впервые, по-настоящему смотрит на меня, как на личность, а не как на препятствие. И я отвечаю ему тем же — я перестаю пялиться на его тело сквозь одежду и возиться с его вещами и по-настоящему смотрю ему в лицо, ощущая тот момент единения, когда эмоции одинаковы, даже если все обстоятельства разные.

— Что случилось с твоим братом? — он резко спрашивает. — Почему ты его опекун?

Момент испорчен. Я смущенно отвожу взгляд.

— Потому что наши родители умерли.

Дейн не задает следующий очевидный вопрос: «Как они умерли?» и я благодарна ему за это, потому что терпеть не могу, когда знакомые небрежно просят меня пережить худшую ночь в моей жизни.

Большинство людей не могут устоять перед своим любопытством.

Если бы у Дейна действительно была жена, которая умерла, я бы предположила, что он не задает этот вопрос, потому что это именно тот вопрос, который он ненавидит задавать самому себе.

Вместо этого он спрашивает:

— Сколько лет было твоему брату?

— Десять. Но на вид ему было около шести, — я улыбаюсь, вспоминая, каким маленьким и хрупким был Джуд, какими огромными были его темные глаза на крошечном заостренном личике. — В детстве он был таким милым. Он часами лежал в изножье моей кровати, пока я занималась. Он рисовал, читал или писал в своем дневнике, но никогда сам не делал домашнюю работу.