Гость из будущего. Том 2

— Камера стоп! — заорал я. — Хватит, в конце концов, ржать! Что вы как дети? У нас плёнка кончается. Василич, скажи им.

— Лёня, плёнка кончается, ха-ха, — захихикал главный оператор. — Имейте совесть, ха-ха.

— Василич, ты — взрослый человек, ты-то чего хохочешь? — я погрозил оператору. — Сними на крупном плане вопрос Нонны, а остальной диалог сделаем на «общаке». Безобразие. Бондарчука на вас не хватает! Он из вас сейчас бы верёвки свил, две штуки.

— Всё, я готова, — пролепетала Нонна, сделав серьёзное лицо.

— Камера, звук, хлопушка, начали, — махнул я рукой, проклиная себя, что согласился на сегодняшнюю съёмку, так как мне требовалось готовиться к своему дебютному детективу.

— Куда послали? Сразу в ресторан? — спросила Нонна-Наташа, похлопав огромными ресницами.

— Нет, сначала в другое место, — ответил Быков-Зайчик, дважды дунув в трубку, из которой слышались гудки. — А потом уже в ресторан. Там самый большой процент…

— Кого? Незамужних женщин? — Нонна опять похлопала ресницами.

— Нет этих… правых нарушений. Давайте не будем о грустном. А вы знаете, Наташа, какая сейчас на небе Луна? — Леонид Фёдорович задрал голову к потолку кинопавильона.

— Знаю, круглая. Кто была эта женщина? — прорычала Нонна-Наташа.

— Понятия не имею, мы с ней не успели познакомиться, — Леонид Быков тяжело вздохнул. — У неё муж сидел по соседству.

— И это всё, что вы хотели мне сказать? — Нонна вскочила со скамейки и сжала свои маленькие кулачки.

— Нет, я хочу сказать, что я вас очень…. Да что же это за гудки? — Быков-Зайчик несколько раз дунул в трубку. — Почему в трубке постоянно что-то гудит?

— Потому что вам нельзя пить! — Нонна-Наташа топнула ножкой.

— Это вышло как-то стихийно.

— Спокойной ночи, товарищ Зайчиков, — сказал актриса, и решительно пошагала в подъезд.

— Я не Зайчиков, я — Кроликов, — виновато пролепетал Быков-Зайчик. — Ап-чи. То есть Кролик.

Актёр повесил трубку, посмотрел на круглую луну и, пошатываясь, вышел из телефонной будки и одновременно за пределы кадра. Затем Леонид Быков, устало плюхнулся на скамейку и скомандовал:

— Стоп, снято. Что-то, братцы, я устал. Совсем запарился.

— Тогда сейчас быстро выпили по кофейку и пишем второй технический дубль, — заворчал я. — Париться в бане, отдыхать на природе и гулять по берегу Черного моря, товарищи киносъёмщики, будем потом, когда сдадим кинокомедию в Госкино.

Я нажал кнопку на пульте, которая выключала табличку «Тихо, идёт съёмка» на входе в павильон, и буквально через секунду в помещение влетел ещё один «запаренный» товарищ, дядя Йося Шурухт:

— Феллини, срочно к директору Илье Николаевичу! — закричал он, распугивая технических работников. — Будут ругать — кайся, будут критиковать — не выступай.

— А если станут унижать, можно не вставать на колени? — пробурчал я.

— Балабол! — рявкнул Шурухт.

Глава 10

Директор «Ленфильма» Илья Киселёв родился в Каховке, в городке, основанном на месте крымскотатарской крепости Ислам-Кермен. Из-за чего каких только кровей не было намешано в нашем руководителе. И иногда в гневе Илья Николаевич напоминал цыганского барона, который сейчас схватится за нож и с криком «зарежу» бросится в бой.

— Ты посмотри, что наделал? — прорычал Киселёв, ткнув пальцем в угол кабинета, где лежал новый мешок писем.

Кстати, тот факт, что народ со всей страны слал по поводу моей короткометражки целые килограммы писем, выводил из себя не только директора киностудии, но и многих маститых режиссёров, к которым никто не писал.

— Марки хорошие есть? — спросил я, пытаясь держать постную мину на лице. — А что, вдруг что-нибудь редкое к конверту пришпандорили? У нас народ талантливый, он может всё, — я подошёл к бумажному мешку и схватил первое попавшееся письмо в руки, которое прислали из Челябинска. — Между прочим, в мире есть такие редкие экземпляры, которые из-за печатного брака были изъяты из обращения, но кое-что люди уже успели приклеить к конверту. И теперь эти раритеты стоят огромных денег.

— Отцепись от почты! — рявкнул Илья Николаевич. — Сядь! Ведёшь себя, как Дунька Распердяева.

— Почта России — жди, пока рак на горе свистнет, — пробурчал я и, вернув письмо на место, присел напротив Ильи Николаевича. — Если есть ко мне какие претензии, то я не виноват. Ничего не знаю, ничего не видел, веду здоровый образ жизни, перед сном читаю Энгельса в переводе на белорусский язык.

— Не тарахти. И без тебя голова гудит.

— И вам значит, Энгельс не зашёл?

— Не перебивай! — заорал Киселёв, стукнув кулаком по столу так, что закачалась его любимая настольная лампа.

— Я за вашу лампочку больше платить не буду, — буркнул я.

Тогда Илья Николаевич наградил меня таким взглядом, что я решил больше человека не нервировать. Директор же тяжело вздохнул, выдвинул верхний ящик стола и выложил на столешницу ещё одну телеграмму. Какого она была содержания, мне разглядеть не удалось, но подпись я прочитал моментально, так как там было напечатано: «Н. Хрущёв». «Ну, всё, допрыгался, — подумал я. — Теперь отправят в Нарьян-Мар снимать про тяжёлую жизнь оленеводов и нелёгкую судьбу ездовых собак. Дошутился, Феллини».

— Эта телеграмма пришла сегодня утром, — со скорбным лицом произнёс Илья Киселёв. ­– Сам товарищ Никита Сергеевич Хрущёв посмотрел твоё кинопроизведение, — он ещё раз тяжело вздохнул. — Теперь сам должен понимать — дело твоё табак. Готовь, эх, готовь карман шире, премию тебе выписали! Ха-ха-ха, — загоготал он. — Что, сморишь как Дунька Распердяева? Ха-ха! Госкино с твоей безделушки, которую ты состряпал за один день, напечатало полторы тысячи копий. Вот ознакомься.

Илья Николаевич вынул из бумажной папки ведомость, по которой всей съёмочной группе были начислены солидные суммы денежных вознаграждений. Всех меньше, по 700 рублей, получили звукорежиссёры и технические работники. Остальным членам группы причиталось разовое вознаграждение от тысячи рублей и более. Исполнителя главной роли Савелия Крамарова поощрили премией в две тысячи целковых. А мне как автору сценария и режиссёру постановщику выписали больше всех — две с половиной тысячи.

— Не зря мы в Москве заехали к Аджубею, — довольный своим розыгрышем произнёс товарищ Киселёв. — Теперь ты осознаёшь, что детектив, над которым ты работаешь, не должен получиться хуже короткометражки?

— Ху, — выдохнул я, и непроизвольно схватился за бок, так как в той жизни при стрессах у меня кололо именно в боку. — Считайте, что уже снято гениальное кино. Актёры — звезда на звезде, и звездой погоняет. Я ручаюсь, что мы просто порвём советский кинопрокат.

— А вот у меня есть сомнения. — Илья Николаевич открыл ещё одну бумажную папку и показал мне фотопробы моих актёров. — Это кто такой?

Директор протянул мне фотокарточку Александра Пороховщикова, который позировал в чёрной водолазке и свето-серой куртке.

— Замечательный актёр, боксёр, лучший кандидат в советском союзе на роль капитана Андрея Ларина, — хмыкнул я. — Хоть кто-то у меня в кадре будет драться без дублёра.

— Драться без дублёра, — проворчал Киселёв. — Ему 25 лет, а он нигде пока не засветился. А вдруг не потянет роль? Вдруг он просто смазливый парень?

— Не засветился? Значит, мы его засветим, — хмыкнул я. — Это жизнь, Илья Николаевич, кто-то выстреливает в раннем возрасте, кто-то в позднем, а кто-то, увы, никогда. Я за Пороховщикова ручаюсь головой.

— А сёстры Вертинские? — директор протянул мне ещё две фотографии.

На одной Марианна была в чёрных брючках, серой блузке и в белом пиджачке. На этом фото она изображала иностранную туристку из Западного Берлина. На второй фотографии, тоже чёрно-белой, Анастасия позировала в облегающем фигуру платье до колена и в коротком жакете. В реальности жакет был красный, а платье молочного цвета, но для моего черно-белого кино это не имело никакого значения.

— Сёстры Вертинские — это наше национальное достояние, они собой легко украсят любую даже самую бездарную киношку, — буркнул я. — Не вижу никаких проблем.

— А я вижу, — рыкнул Киселёв. — Зачем ты напихал в картину одних красавиц? Добронравова, Гурченко, Ноннка твоя, сёстры эти. Устроил из детектива цветник! — директор неожиданно грохнул кулаком по столу. — А если в Смольном твои художества не понравятся? И где ты только такие «тряпки» нашёл? Это же преклонение перед западом!

— Какое преклонение? Они же у меня не голые, — завозмущался я. — И новые женские заграничные «тряпки» получились перешиванием старых отечественных, благодаря золотым рукам талантливого костюмера. Кстати, за сестёр тоже ручаюсь головой. И вообще, если мне не доверяете, то ищите другого режиссёра. А я поеду в Москву, и после поздравительной телеграммы от Хрущёва меня на «Мосфильме» с руками и ногами оторвут.

— Сволочь, — тихо выругался Илья Николаевич. — Черновой монтаж покажешь мне 25-го числа, понял?

— Считайте, что вы его уже посмотрели, — на автомате выпалил я и с виноватым видом добавил, — в том смысле, что я его уже сделал.

— Пошёл прочь! — вновь закипел товарищ Киселёв, у которого взыграли цыганские гены. — Выделываешься, как Дунька Распердяева! Уйди с глаз! А то я за себя не ручаюсь!

Именно эти выкрики услышал дядя Йося Шурухт, который всё это время топтался в приёмной нашего нервного и впечатлительного директора. И когда я вылетел пулей из кабинета Ильи Николаевича, лицо дяди Йоси напоминало выжитый лимон.

— Что? — прошептал он, выскользнув следом за мной в коридор. — Что там случилось?

— Дядя Йося, дай я тебя обниму, — я обхватил своего перепуганного дальнего родственника богатырскими руками. — Поздравляю, сбылась наша идиотская мечта.

— Какая мечта? — проворчал мужчина, освободившись из объятий.

— Нас с тобой повысили, — улыбнулся я. — С этого дня вы — директор целой киностудии, а я главный режиссёр.

— Какой киностудии?

— Нарьян-Мар, — гордо объявил я во всеуслышание. — Две с половиной тысячи километров от Москвы. Зато рядом Печора и Баренцево море. Ты только представь, какой это просто для творчества: олени, северное сияние, собаки. Одним словом — тундра.

— Какой Нарьян-Мар? Какая тундра? — сквозь зубы процедил дядя Йося.

— А что? Не надо было за тебя просить? — буркнул я, сделав один шаг назад. — Извини, приказ уже подписан.

И вдруг бумажная папка с важными документами, которую держал Шурухт в руках, внезапно с короткого замаха полетела в мою голову. Я резко нырнул вниз, сработал навык, наработанный годами упорных тренировок. Но дядя Йося эту папку не выпустил и, как только она просвистела над макушкой моего головы, взмахом от себя он попытался рубануть по лицу второй раз. Но и теперь реакция моих юных мышц была быстрее.

— Какой Нарьян-Мар⁈ — заорал Шурухт. — Да я тебя сейчас разорву на части!

— Спокойно! — отскочил я ещё на несколько метров. — Там, у Баренцева моря, хороший незагазованный воздух, который полезен для нервной системы.

— А мне нравится дышать газами! — заревел дядя Йося и ринулся размахивать папкой направо и налево. — Я люблю ленинградскую загазованность!

— Стой-стой-стой! — затараторил я, чтобы немного перевести дух. — Хорошо, так и быть. Как приедем на Печору, с меня свободная выхлопная труба.

И в этот момент папка с бумагами всё-таки вылетела из руки Шурхута, но из-за упрямого сопротивления воздуха вместо моей головы воткнулась в дверь ближайшего кабинета. Тогда дядя Йося сжал кулаки и пошёл врукопашную.

— Товарищи, что за шум? — стали возмущаться коллеги, выглядывая в коридор, пока мой дальний родственник пытался меня нокаутировать.

Надо сказать, что это получалось у него неважно, потому что я порхал как бабочка и жалил словами, как пчела. А тем временем мой противник уставал всё сильнее и сильнее. «Вот что значит, по утрам не делать зарядку и холодного обтирания», — захохотал я про себя и выкрикнул вслух:

По «Ленфильму» слух прошёл —

Наш Шурухт с ума сошёл!

Завязал с большим кином,

Чтоб торговать сухим вином.

— Не в рифму и не смешно, — остановился и тяжело задышал дядя Йося.

— Всё, мир, — я поднял две руки вверх. — Не поедем мы к Баренцеву морю, поднимать местное кинопроизводство. Я отказался. Теперь пошлют кого-нибудь из корифеев.

— Кого? — поинтересовалась чья-то любопытная голова, выглядывающая из дверей.

— Не знаю. Хейфица или Козинцева, — соврал я. — Там хорошо, там олени и северное сияние. Но это не точно. Скорее всего, поедет кто-то из москвичей.

— Болтун, — обиделся на меня Шурухт.

— Дядя Йося, — шепнул я ему на ухо, — нам премию выписали за короткометражку. Мне — два с половиной рубля, тебе — рубль, умноженный на тысячу.

— С этого и надо было начинать, — устало улыбнулся мой дальний родственник.

* * *

Вечером после съёмок «Зайчика» Нонна, получив в кассе полторы тысячи премиальных рублей, вместе с гримёршей Лидией Сергеевной поехала по магазинам. И хоть мне тоже требовался новый костюм, я от этой дурацкой затеи наотрез отказался. Я вообще пока не мог привыкнуть к советским очередям и магазинной толкотне. Потому что к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь медленно. Вместо охоты за шмотками я, оставшись в рабочем кабинете один, ещё раз принялся перелистывать сценарий, мысленно прокручивая в голове слабые места.

Однако долго скучать не пришлось. Сначала, на три минуты забежал декоратор дядя Юра Куликов, мой сосед по коммунальной квартире из комнаты напротив. Он показал два портрета Святого Луки. Первый портрет был выполнен с хорошей деталистикой, и состоял из двух аккуратно соединённых больших фотографий, второй схематично намалевали большими грубыми мазками краски. На этом вольном эскизе Святого Луку можно было разглядеть лишь при очень большом желании.

— Этот будет висеть до резки ножом, — дядя Юра приподнял качественный портрет. — Этот холст преступник безжалостно разрежет в темноте. Как?

— Круто, — кивнул я. — Дядя Юр, премию получил?

— За что?

— За короткометражку. Ты же мне декорировал «камеру смертников». Беги, пока кассир не ушёл.

— Ну, Феллини, не ожидал, спасибо! — сосед пожал мне руку и, оставив портреты, буквально трусцой выскочил в коридор.

«Двоих ребятишек народишь, ещё не так запрыгаешь», — усмехнулся, и в этот момент в кабинет зашла соседка по коммуналке, которая жила в комнате наискосок. Галина Васильевна трудилась в реквизиторском цехе, но узнав, что я снимаю детектив, попросилась костюмером, где зарплаты и премии были гораздо выше. Она мне дома показала несколько своих старых платьев, перешитых на дочь, и я решил, что лучшего специалиста для картины не найти. Именно из-за Галины Васильевны директор сегодня удивлялся «модным тряпкам», в которых щеголяли на фотопробе мои актёры. Кстати, следом за Галиной Васильевной в мой кабинет вошла и дочь Анюта. Девушка этим летом сдала выпускные экзамены в школе и по идее должна была готовиться к поступлению в ВУЗ, а не разгуливать по киностудии.

— Здравствуй, Феллини, — замялась Галина Васильевна. — Вот не хочет никуда поступать. — Кивнула она на дочь. — Хочет как ты, сразу идти работать в кино.

— Правильно, чему хорошему могут научить разные профессора, разговоры разговаривать? — криво усмехнулся я, не зная как объяснить девушке, что я учился и очень много, а ещё больше работал и повышал квалификацию на разных операторских и режиссёрских курсах, где мы разбирали и анализировали сотни лучших кинолент со всего Мира. — Почему не хочешь продолжать учёбу в институте? — проворчал я, уставившись на немного смешную и нелепую девушку, которая сегодня надела праздничное выпускное платье в форме колокола.

— Не интересно, — буркнула она. — Хочу снимать кино.

«Хорошо, хоть не рвётся в артистки, в которые попадают лишь единицы наивных девчонок, а затем из этих единиц на регулярной основе снимается ещё меньшее число девушек. Остальные в лучшем случае играют кроликов или зайчиков в ТЮЗе», — подумал я и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Имеется вакантная должность «хлопушки». Пусть поработает, может быть поумнеет. А там глядишь, и учиться захочется.

— Шалопайка, — пробурчал Галина Васильевна на дочь. — Спасибо, Феллини.

— Пока не за что. И ещё тут вам двести рублей просили передать, — я выложил деньги на стол, которые взял из своей сегодняшней премии. — Это премиальные за использование кота Чарли Василича в съёмках «Зайчика». Если картина хорошо выстрелит в кинопрокате, дирекция заплатит дополнительно.

— Я же говорила, мам, что кино — это дело перспективное, — захихикала Анюта.

— Всё равно надо получать образование, на «хлопушке» всю жизнь не проработаешь, — проворчала соседка и почему-то с виноватым видом взяла, честно заработанные котом, деньги.

«А ведь Галина Васильевна права, — подумал я, когда мои соседки покинули кабинет. — Мне срочно нужны какие-нибудь хорошие корочки. Это там, в Голливуде, всем до „звезды“, есть у тебя образование или нет. Ты главное снимай классное кино, которое будет собирать хорошую кассу, остальное вообще не важно. К примеру: Джеймс Кэмерон был водителем грузовика и техником на съёмочной площадке, Люк Бессон — ассистентом режиссёра, Стэнли Кубрик — фотографом, Квентин Тарантино — продавцом видеокассет, Дэвид Финчер — разнорабочим на киностудии. У нас же в СССР без бумажки ты — букашка, лишь с бумажкой — человек. Пройти бы какие-нибудь курсы и желательно экстерном. Заплатить бы кому-нибудь за красивую корочку и забыть про эту неприятную формальность».