Июнь 41-го. Окончательный диагноз

Вторую половину ждала ничуть не лучшая судьба — кроме 3,38 млн 122-мм выстрелов в западных округах было накоплено еще и 2,79 млн гораздо более мощных выстрелов к 152-мм гаубицам и гаубицам-пушкам. И для окончательной «зачистки местности» — еще 7,2 млн выстрелов к 76-мм полковым, горным и дивизионным пушкам. А если и этого не хватит, так есть еще 6,1 млн выстрелов к 82-мм минометам.

Не были забыты и танки противника. Всего в пяти западных приграничных округах числилось 6870 «сорокапяток» (по другим источникам — 7520), и на каждую из них в среднем приходилось по 373 бронебойных выстрела; эта цифра варьировалась от 149 в Одесском до 606 в Западном округе. Если же считать по самому минимуму (без учета Ленинградского и Одесского округов), то к утру 22 июня 1941 г. для боя с тремя тысячами немецких танков было подготовлено 2,3 млн бронебойных 45-мм выстрелов. В среднем — 700 на один танк.

Заслуживают самого пристального внимания и 234 тысячи выстрелов к 203-мм гаубицам Б-4, завезенные в приграничные округа. В 1944 г., в ходе грандиозных по масштабу наступательных операций Красная Армия израсходовала «всего лишь» 168 тыс. таких снарядов. В полтора раза меньше. 203-мм гаубица бросала 100-кг снаряд на дальность в 18 км и предназначалась для разрушения особо прочных оборонительных сооружений (специальный бетонобойный снаряд пробивал перекрытие ДОТа толщиной в 1,5 метра). Наличие циклопических гор бетонобойных снарядов в приграничных округах (по 12 боекомплектов на орудие) молча, но твердо свидетельствует об исключительной серьезности намерений тов. Сталина…

Увы, в деле обеспечения Красной Армии боеприпасами были допущены и серьезные ошибки, одну из которых объяснить разумными доводами не удается: в войсках было мало бронебойных выстрелов к 76-мм пушке. Всего 132 тыс. штук. Нехватка бронебойных 76-мм выстрелов в значительной мере обесценила два военно-технических преимущества Красной Армии: наличие в составе вооружения стрелковой дивизии 16 длинноствольных пушек, способных пробить лобовую броню любого немецкого танка, и наличие почти такой же «трехдюймовки» на танках новых типов (Т-34 и КВ). При отсутствии бронебойных снарядов новейшие советские танки «опускались» до уровня немецкого Pz-IV с короткоствольным 75-мм «окурком».

И это, безусловно, плохо. Однако слово «мало» всегда требует уточнения — мало в сравнении с чем? Бронебойных 76-мм выстрелов было очень мало в сравнении с реальными возможностями советской экономики, которые позволили накопить к июню 1941 г. 12 млн бронебойных 45-мм выстрелов, 16 млн осколочно-фугасных 76-мм и 5 млн зенитных (т. е. гораздо более сложных и дорогих) 76-мм выстрелов. Глядя на эти цифры, трудно понять — что же помешало наладить массовое производство 76-мм БР выстрелов? Времени было достаточно: танки Т-34 и КВ приняты на вооружение Красной Армии 19 декабря 1939 г.; дивизионная 76-мм пушка Ф-22 была принята на вооружение еще раньше, в 1936 г.

Картина становится не столь безнадежной, если сравнить число БР снарядов с задачей, для решения которой их используют. Бронебойными снарядами не стреляют «по площадям», не ставят «огневые завесы», их вовсе не обязательно расходовать миллионами. В ситуации дуэли «танк — пушка» выстрелить много раз пушка просто не успевает… По состоянию на 22 июня 1941 г. в составе немецкой армии вторжения целей, на которые стоило бы тратить трехдюймовый бронебойный снаряд, было порядка 1400 (строго говоря, еще меньше, т. к. среди учтенных в этой цифре средних танков Pz-IV было некоторое количество машин ранних серий с 30-мм лобовой броней). Поделив реально имевшиеся снаряды на это число, мы получаем впечатляющий результат: 95 единиц 76-мм бронебойных снарядов на один средний немецкий танк или САУ с усиленным лобовым бронированием. А вот это уже совсем не мало!

Да, конечно, война — это не пасьянс, и на войне нельзя попросить противника подогнать средние танки к огневым позициям 76-мм «дивизионок», а прочую легкобронированную мелочь — поближе к противотанковым «сорокапяткам». Но даже если обстоятельства боя заставят расходовать дефицитные 76-мм БР снаряды на любую появившуюся в прицеле бронированную гусеничную машину (а таковых в вермахте на Восточном фронте насчитывалось никак не более 4 тысяч, включая пулеметные танкетки и легкие САУ), то и тогда чисто арифметически войска Красной Армии имели в наличии 33 снаряда на одну цель. При умелом использовании — вполне достаточно для гарантированного поражения.

Вся эта неопровержимая арифметика не учитывает, к сожалению, самое главное — «человеческий фактор», проявившийся в том, как были распределены и использованы наличные ресурсы. За два месяца до начала войны, 24 апреля 1941 г., зам. наркома обороны, начальник ГАУ маршал Кулик отправил в западные приграничные округа телеграммы такого содержания: «76-мм бронебойные выстрелы направлять в войска по следующему расчету: на каждую пушку в стрелковых дивизиях — 6, в кавалерийских дивизиях — 12, моторизованных дивизиях — 12, укрепрайонах — 12, бронепоездах — 10, казематные орудия — 20, капонирные — 10, на танках КВ — 25, на танках Т-34 — 13».{33} А следом идет еще одна, очень интересная фраза: «Расчет составлен на боевой состав к 1.1.42 г., исходя из фактического наличия бронебойных выстрелов к 1.7.41 г.» Т. е. в расчет было принято реальное количество БР-выстрелов (с небольшой погрешностью на разницу в датах между 24 апреля и 1 июля), но «стволов» было учтено значительно больше («на боевой состав к 1.1.42 г.»).

Для того, чтобы загрузить 25 бронебойных снарядов в каждый тяжелый танк КВ и еще 13 в каждый танк Т-34, требовалось (считая только по западным округам) 27 тыс. 76-мм БР-снарядов; ровно одна пятая от наличного ресурса снарядов. Казалось бы, какие проблемы могли возникнуть в деле выполнения приказа маршала и заместителя наркома обороны? Увы, совладать с советским «человеческим фактором» оказалось невозможно.

16 мая 1941 г. все тот же маршал Кулик отправляет в Минск, начальнику артиллерии Западного ОВО следующую телеграмму: «Предлагаю немедленно, оперативным транспортом вне обычного плана перевозок отправить бронебойные выстрелы в войска, в первую очередь — в танковые дивизии». Прошел месяц и еще четыре дня. 20 июня, в 15.30 маршал Кулик отправляет очередную (за номером 1543) телеграмму в Минск: «По докладу одного из командиров ПТАБР (противотанковой артиллерийской бригады) округ не выдает бригаде боекомплект артвыстрелов. Предлагаю немедленно выдать всем ПТАБР боекомплект, в том числе положенные бронебойные выстрелы. Телеграфируйте 21 июня Ваше распоряжение и объяснение причины недопустимой задержки отпуска боекомплектов».{34}

Через два дня началась война. Телеграфировать о причинах стало уже поздно…

Укрепрайоны

Существует некоторый набор «фактов» в кавычках, которые известны в нашей стране каждому, кто хотя бы в минимальной степени интересуется историей Великой Отечественной войны. Одна винтовка на троих, фанерные советские истребители, безнадежно устаревшие танки… В этом же ряду стоит и легенда о том, как накануне войны линию укреплений вдоль «старой границы» взорвали, а у новой границы ничего путного построить так и не успели. Как и положено всякому мифу, эти байки отвечают какой-то важной психологической потребности общества, в данном случае — дают необременительное для национальной гордости великороссов объяснение причин страшной военной катастрофы лета 1941 г. Как и всякий миф, этот живет сам собой, не требуя документальных подтверждений и ничуть не слабея от встречи с реальными фактами.

И все же история про «там взорвали, здесь не построили» имеет некое принципиальное отличие от других, подобных ей заведомо ложных измышлений. Количество винтовок и противотанковых пушек в Красной Армии есть некая абстракция, пощупать рукой это количество невозможно; читатель вынужден или верить тому, что рассказывают маститые ученые с экрана государственного телевидения, или тратить собственные деньги и законный отпуск на поездку и работу в столичных архивах (чего ни один нормальный человек делать не станет). А вот «непостроенные ДОТы» существуют в натуре. Да, их взрывали немцы, их взрывали советские, их пытались снести в 40-е и 50-е годы, но построено было так много и так прочно, что и по сей день сохранившихся ДОТов очень много. Их можно увидеть глазами, потрогать руками, зайти вовнутрь. И в нашей стране, и в Польше (большая часть укрепрайонов Западного ОВО после окончания войны осталась на территории, возвращенной Польше) существуют многочисленные объединения «поисковиков», которые облазили едва ли не каждый ДОТ; есть специализированные интернет-сайты, на которых выложены сотни, если не тысячи, фотографий. Но миф живет своей жизнью…

Словами «укрепленный район» в советском военном языке обозначались два понятия: это и район местности, оборудованный системой оборонительных сооружений, главными из которых являются железобетонные долговременные огневые точки (ДОТы), и воинская часть, которая занимает эти сооружения и ведет в них бой. Сооружения — оборонительные, воинские подразделения укрепрайона занимают оборону и ведут оборонительный бой, но никакого отношения к выбору оборонительной или наступательной стратегии эти факты не имеют. Точно так же, как противотанковые пушки и оружие противовоздушной обороны (зенитные пулеметы и пушки) абсолютно необходимы наступающей армии, так и укрепрайоны играют свою важную роль в ходе наступательной операции. О чем прямо и четко было сказано в Полевом уставе Красной Армии: «Сковывая противника на всем своем фронте, они создают возможность сосредоточения крупных сил и средств для нанесения врагу сокрушительных ударов на других направлениях» (ПУ-39, Глава 2, п. 33).

Основа основ военного дела — принцип концентрации. «Быть всюду одинаково сильным нельзя», — с жесткой военной лаконичностью утверждает п. 11 упомянутого выше Полевого устава. «Подавляющая часть сил и средств должна быть в наступательном бою применена на направлении главного удара». Сказать это легко, труднее сделать. Сосредоточив большую часть сил в узкой полосе наступления, мы с неизбежностью ослабляем обширные соседние участки. И если противник не трус и не дурак — а именно на случай встречи с таким противником разрабатываются боевые уставы, — то он попытается нанести контрудар по ослабленному участку нашего фронта. Вот в этой-то ситуации роль и значение укрепрайона трудно переоценить.

Карта-схема, составленная на основании реальной карты, подписанной 6 апреля 1941 г. заместителем начальника Оперативного управления Генштаба генерал-майором Анисовым (ЦАМО. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 244), показывает — как эту теорию планировалось применить на практике. (Рис. 1.) Отчетливо видно, как опасный разрыв между флангами двух ударных группировок Юго-Западного фронта (5-й Армии, наступающей по линии Ковель, Хелм, Люблин, и 6-й Армии, наступающей по линии Львов, Билгорай, Люблин) закрывают три укрепрайона: Владимир-Волынский (УР № 2), Струмиловский (УР № 4) и Рава-Русский (УР № 6). На северном «острие» «Львовского выступа» развертывается главная ударная группировка фронта, там укрепрайонов нет.

Южный фланг ударной группировки прикрывает Перемышльский укрепрайон (УР № 8). Далее к югу, в верховьях р. Сан, граница проходит по непроходимым для крупных масс войск хребтам Карпатских гор. Севернее Ковеля территорию Киевского ОВО естественным образом прикрывает непроходимый массив заболоченного леса (украинское Полесье), впрочем, и этот участок решено было усилить укреплениями Ковельского УРа, но его строительство к июню 41-го еще только начиналось.

Рис. 1. Укрепрайноны Киевского ОВО

Схема наглядно показывает еще одну значимую особенность укрепрайонов XX века — в отличие от Великой китайской стены они вовсе не были вытянуты в единую неразрывную линию. УРы закрывают лишь малую часть общей протяженности границы. А если перейти от упрощенной схемы к военной топографической карте, то станет видно, что и внутри полосы укрепрайона нет ничего похожего на сплошную цепочку ДОТов. Оборонительные сооружения сконцентрированы в нескольких группах, весьма точно названных «узлами обороны». В каждом таком узле по 10 и более ДОТов (в Рава-Русском УРе были узлы обороны с 17 ДОТами, в составе Брестского УРа в районе села Семятыче был узел обороны с 20 ДОТами). В конечном счете каждый узел обороны становился неким подобием средневековой крепости, только «стены» ее были не из камня, а из свинца — ни к одному из ДОТов нельзя приблизиться, не оказавшись под шквалом огня его соседей.

Строились эти «крепости» там же, где ставили крепости в древности — у дорог, мостов и переправ. Армии эпохи 2-й МВ, как никогда ранее или позднее, были привязаны к дорогам — они уже нуждались в транспортировке огромного количества тяжелой матчасти (прежде всего артиллерии и боеприпасов) и еще не пересели на вездеходные гусеничные транспортеры и вертолеты. Мощные узлы обороны УРов «запирали» основные транспортные артерии[19], что с неизбежностью останавливало продвижение всей вражеской армии; вне дорог, по горным перевалам и лесным тропам могла пройти группа разведчиков-диверсантов, но не дивизия вермахта.

В Рава-Русском УРе на 90 км фронта планировалось построить 13 таких узлов-крепостей, в Брестском УРе — 10. И это еще очень скромно. На правом (северном) фланге Западного ОВО, в полосе предполагаемой обороны (наступать на Варшаву и Люблин должна была ударная группировка фронта, сосредотачиваемая на его левом фланге) строился Осовецкий УР (22 узла обороны по 27 ДОТов в среднем в каждом из них) и Гродненский УР (28 узлов, 606 ДОТов).{35}

На территории Литвы, в составе четырех УРов (Тяльшяйский, Шяуляйский, Каунасский, Алитусский) предполагалось построить 1641 ДОТ — в восемь (!) раз больше, чем было на знаменитой «линии Маннергейма». Всего же система укрепрайонов вдоль новой границы от Балтики до Черного моря должна была насчитывать порядка 5 тыс. ДОТов (в разных источниках называются цифры от 4737 до 5807, такой разброс объясняется тем, что программа строительства непрерывно расширялась, принимались решения о создании все новых и новых укрепрайонов).

В апреле 1941 г., с наступлением весеннего тепла, работы по сооружению УРов перешли в стадию круглосуточного строительного аврала. Кроме собственно строительных частей и неизбежных в подобном деле зэков, к строительству привлекались десятки тысяч местных жителей; затем и этого показалось мало и на стройку послали по несколько стрелковых батальонов от каждой дивизии округа. Из Москвы одна за другой летели грозные телеграммы, подхлестывающие и без того бешеный темп строительства (так, в Западном ОВО за два месяца весны 41-го было забетонировано 217 оборонительных сооружений, что составило 128 % от первоначального плана). Если судить по доступным документам (ЦАМО. Ф. 48. Оп. 3408. Д. 19–21, исходящие телеграммы Генштаба), в последние мирные дни высшее военное руководство выполняло функции дирекции огромного строительного треста; главная тема переписки — цемент, арматура, проценты выполнения плана…

Сколько всего ДОТов успели построить у новой границы? Точного ответа на этот вопрос не знает никто (в частности, еще и потому, что множество сооружений было реально построено, но не принято по акту заказчиком, а последние довоенные отчеты датированы, как правило, 1 июня). При этом вариантов ответа существует множество. Самый «неправильный» (т. е. признающий огромное число построенных сооружений) ответ дает в своей знаменитой книге «Воспоминания и размышления» маршал Жуков: «К началу войны удалось построить около 2500 железобетонных сооружений, из коих 1000 была вооружена УРовской артиллерией, а остальные 1500 — только пулеметами».{36} Мемуары Жукова — одна из самых читаемых книг по истории ВОВ, ее переиздавали 12 раз, выпущено более миллиона экземпляров; многие из тех, кто верит в заклинание «на новой границе ничего построить не успели», эти слова читали (по крайней мере — видели их глазами). Впрочем, чего требовать от широкой публики, если иные доктора исторических наук буквально в соседних абзацах одной статьи приводят и жуковские 2,5 тысячи ДОТов, и известные специалистам, в три раза меньшие, цифры.{37}

Скромные оценки таковы: в трех округах (Прибалтийском, Западном и Киевском) построено более 800 ДОТов, из них оборудованы вооружением и спецсистемами порядка 550. Самым достоверным, на мой взгляд, следует считать доклад, подготовленный в феврале 1942 г. штабом Верховного командования сухопутных войск Германии: после многомесячного изучения захваченной территории немцы обнаружили 1113 ДОТов на «линии Молотова» у новой границы (это там, где «ничего построить не успели») и 3096 ДОТов на «линии Сталина» (это там, где «все взорвали»).{38}

Тысяча на новой границе. Три тысячи на старой. Много ли это? Все познается в сравнении. В составе «линии Маннергейма» было порядка 200 ДОТов. В пять раз меньше, чем на «линии Молотова». Впрочем, эта разница в количестве даже в малой степени не отражает главное — принципиальную разницу в техническом уровне финских и новых советских укреплений.

«Генералы готовятся к прошедшей войне». Этот афоризм как нельзя лучше подходит к тому, как была построена «линия Маннергейма». В первой половине 20-х годов было построено 120 ДОТов. Каждый из них представлял собой приземистый железобетонный сарай с дыркой в стене. Из дырки торчал ствол станкового пулемета (в амбразурах не было даже простейших бронезаслонок). Удаление пороховой гари предполагалось естественным сквозняком, через дырку амбразуры и решетку во входной двери. От крайней бедности молодой финляндской республики ДОТы строились из бетона марки 350–450 (советские стандарты требовали использования в фортификационных сооружениях бетона марки 750 и выше) и с «гибким армированием», т. е. вместо прочной стержневой арматуры использовалась проволока; в результате в ходе боев по прорыву «линии Маннергейма» некоторые ДОТы были разбиты снарядами дивизионных 152-мм гаубиц. Вот такого, «сарайно-пещерного» уровня была большая половина всех ДОТов «линии Маннергейма». И даже это считалось тогда достаточной преградой, способной остановить наступление пехоты и конницы противника.

Финские ДОТы второй очереди строительства были существенно лучше: нормальный бетон, 2–3 пулемета, заслонки на амбразурах и даже такое чудо техники, как вентиляционная установка с ручным приводом. Наконец, в 1937–1939 гг. было построено несколько (в разных источниках называются разные цифры — от 5 до 8) крупных фортов (так называемые «ДОТы миллионники»), в каждом из которых размещалось несколько пулеметов и 1–2 пушки. Примерно такого же (или чуть лучшего) уровня были и советские ДОТы «линии Сталина», разница была только в количестве: так, например, в составе Летичевского УРа числилось 363 ДОТа, Коростеньского — 455.

Практика боевых действий первого года Второй мировой войны показала, что такие ДОТы могут быть достаточно быстро выведены из строя артиллерией, танками и авиацией наступающих. Урок пошел впрок. Укрепрайоны вдоль новой границы СССР, строительство которых началось летом 1940 г., создавались на совершенно иной технической базе; ДОТы нового поколения были похожи на своих предшественников, как современный большегрузный автомобиль похож на деревенскую телегу. (Рис. 2.)

Рис. 2. Типовой ДОТ «линии Молотова»

Крупное, сложной формы сооружение с одним (иногда с двумя) подземными этажами. Стены и перекрытия толщиной в два и более метра высокопрочного железобетона выдерживали (и это было реально подтверждено в июне 41-го) единичные попадания бетонобойных снарядов 210-мм гаубицы. Т. н. «напольная» (обращенная к полю боя) стена глухая, без единого отверстия, амбразуры флангового огня находятся на боковых стенах ДОТа; они не видны наступающим и их невозможно разрушить дальним огнем артиллерии. В амбразуры вмурованы литые бронекороба, выдерживающие прямое попадание снаряда противотанковой пушки; внутри короба, в герметично закрытой шаровой установке 45-мм пушка, спаренная с пулеметом, или 76-мм танковая пушка. Как правило, в ДОТе была одна орудийная и две пулеметные установки (хотя были сооружения и с 5–6 амбразурами). Перископы, фильтро-вентиляционные установки, радио— и телефонная связь, подземные укрытия для гарнизона. Таким был полностью оборудованный ДОТ «линии Молотова», но даже и без большей части спецтехники, даже на этапе завершенного строительством бетонного бункера он обеспечивал гарнизону лучшую защиту, нежели типовой ДОТ «линии Маннергейма».

Теперь послушаем тех, кому эти крепости пришлось штурмовать. Вот как описывают немцы оборонительные сооружения южного сектора Перемышльского укрепрайона: «ДОТы очень выгодно размещены на местности и полностью доминируют над дорогой Салюж-Санок и низиной, что лежит перед ней до р. Сан… Бетонное покрытие достигает двух метров, стены приблизительно такой же толщины. ДОТы закрываются извне одними или несколькими решетчатыми дверями, таким образом удалось предохранить их от срывания взрывной волной. За ними есть еще несколько дверей из стали, которые ведут во внутренние помещения. Часть ДОТов вооружена двумя 76-мм орудиями, часть — несколькими станковыми пулеметами. Противотанковые орудия и скорострельные пулеметы размещены за толстыми стальными амбразурами, необычайно стойкими против артобстрелов. Наведение орудий осуществляется с помощью прицельного устройства, обеспечивающего безопасность наводчиков в случае артобстрела противника (речь идет об использовании перископов. — М.С.)… Перед пушками или пулеметными амбразурами есть огражденный бетонным забором ров в 1,5 метра, который делает невозможным заглушение или подрыв амбразуры, по крайней мере, сделать это очень трудно…»{39}

А вот воспоминания одного из тех, кто видел штурмующих Перемышльский УР немцев через прорезь прицела. Младший сержант Молчанов Иван Иванович рассказывает: «Это было мощное укрепление, на вооружении которого в 4 амбразурах было две 76-мм пушки и 2 пулемета Дегтярева станковые… На инструктаже нам было сказано командиром, что не просто должны занять его, а просидеть в обороне 6 месяцев, не выходя. Или пока нас не взорвут вместе с ДОТом, или на полгода должно было хватить продуктов питания и боеприпасов. ДОТ был двухэтажный, здоровый, железобетонные стены толщиной 3,5 метра (это, скорее всего, преувеличение. — М.С.). Пока мы его занимали, немец тем временем захватил нашу сторону Перемышля; тогда он открыл по ДОТу сильный огонь, но снаряды отлетали от ДОТа, как горох от стенки…»

Вопреки широко распространенному (т. е. усиленно распространяемому) заблуждению, ДОТы «линии Молотова» не ставились в двух шагах от границы, «в результате чего немцы смогли захватить их в первые же часы вторжения». Для начала напомним, что Замбрувский, Брестский, Владимир-Волынский, Струмиловский, часть Рава-Русского и Перемышльский укрепрайоны находились у берегов пограничных рек (Буг, Солокия, Сан), и «перешагнуть» эти реки, да еще и с пушками, огнеметами и зарядами взрывчатки, штурмовые группы вермахта не могли при всем желании. Во-вторых, в реальности между границей и узлами обороны УРов была оборудована т. н. «полоса предполья» глубиной в несколько километров. В своей хрестоматийно известной специалистам монографии Владимирский (на момент начала войны — заместитель начальника оперативного отдела штаба 5-й Армии ЮЗФ) без особых эмоций констатирует: «Во Владимир-Волынском УРе также была оборудована полоса обеспечения глубиной от 1 до 4 км, включавшая в себя десять батальонных районов полевого типа, построенных вдоль правого берега Буга. Готовность: 80–90 процентов».{40}

Слово «также» относится тут к предшествующему описанию полосы предполья Ковельского укрепрайона[20], где, по сообщению того же Владимирского, «в каждом батальонном районе в полосах обеспечения укрепленных районов было построено по 130–135 оборонительных сооружений полевого типа, преимущественно ДЗОТов (дерево-земляная огневая точка. — М.С.) и траншей, и по несколько ДОТов. В числе сооружений каждого <батальонного> района имелось: 3–4 железобетонных каземата для 45-мм пушек и станковых пулеметов, 6–9 ДЗОТов полукапониров для станковых пулеметов, 6 противоосколочных пулеметных гнезд, 12–15 скрывающихся огневых точек (СОТ), 6 противоосколочных окопов для 45-мм и 76-мм пушек…» Сущие мелочи. Ничего толком не построили…

Разумеется, все, что построили одни люди, могут сломать другие люди. Нет таких крепостей, которые нельзя взять штурмом или осадой. Никакой принципиально неразрешимой задачи ДОТы «линии Молотова» перед наступающими немцами не ставили, вопрос был лишь в затрате ресурсов, включая абсолютно невосполнимый ресурс — время. Вот ресурсов на уничтожение тысячи ДОТов предстояло потратить много. Для того, чтобы наполнить слово «много» конкретным содержанием, обратимся к истории прорыва Красной Армией несравненно более слабой «линии Маннергейма».

Общая хронология событий хорошо известна. 7–10 дней ушло на то, чтобы преодолеть 30–40 км «предполья» и выйти к главной линии укреплений, затем — две недели бесплодных и кровопролитных попыток прорыва. После этого — полтора месяца оперативной паузы. 11 февраля 1940 г. началось наступление, которое в первых числах марта закончилось окончательным прорывом финского укрепрайона и выходом Красной Армии к Выборгу.

Для достижения такого результата в состав войск Северо-Западного фронта, развернутого на Карельском перешейке, было включено 13 полков и 4 дивизиона артиллерии большой и особой мощности (это не эпитеты, а термины); к началу марта в составе фронта числилось 7 тыс. орудий и минометов, более 3 тыс. танков. Наступающая группировка израсходовала 46 тыс. выстрелов к 203-мм гаубице и 6 тыс. выстрелов к артсистемам особой мощности; всего же (т. е. не только на Карельском перешейке) за три месяца войны были израсходованы 79,7 килотонн (!) боеприпасов артиллерии. Разумеется, этого оказалось мало, и авиация добавила еще 22,6 килотонны бомб, в том числе 12 890 ФАБ-250 и 1677 ФАБ-500.{41}

Поработав калькулятором, мы выясним, что в среднем на один ДОТ «линии Маннергейма» было израсходовано 260 снарядов тяжелых гаубиц (калибра 203 мм и более). По самой скромной оценке (считая, что половина тяжелых фугасных авиабомб была израсходована на бомбардировку финских городов, что есть явное преувеличение) на каждый ДОТ было сброшено 36 бомб крупного калибра. На этом фоне про 104 тыс. авиабомб ФАБ-100, 1,8 миллиона снарядов к 122-мм и 152-мм гаубицам, а также 127 миллионов винтовочных патронов, израсходованных в ходе «зимней войны», можно и не вспоминать.

Вот при таком расходе материальных ресурсов прорыв «линии Маннергейма» занял месяц, а потери личного состава Северо-Западного фронта составили 40 тыс. убитых и 150 тыс. раненых (примерно половина общих потерь Красной Армии в финской войне).{42}

Северо-Западным фронтом командовал тогда командарм 1-го ранга (будущий маршал) С.К. Тимошенко. В мае 1940 г. он стал наркомом обороны СССР. Одной из двух армий Северо-Западного фронта командовал К.А. Мерецков, ставший после «зимней войны» генералом армии и начальником Генштаба Красной Армии. Именно эти два человека накануне Большой Войны отвечали за разработку самых главных, стратегических планов Красной Армии. И для них приведенные выше цифры не были значками на бумаге — это знание было дано им в самых отчетливых ощущениях. Своими глазами видели они груды трупов красноармейцев на подступах к финским ДОТам, собственными ушами слышали жуткий рев артиллерийской канонады. Стоит ли удивляться тому, что от несравненно более мощной «линии Молотова» они ожидали чего-то сопоставимого?

Танковые войска

Одними укрепрайонами, одной только обороной войну не выиграть. Устав Красной Армии формулировал эту мысль без тени сомнения: «Только решительное наступление на главном направлении, завершаемое окружением и неотступным преследованием, приводит к полному уничтожению сил и средств врага. Наступательный бой есть основной вид действий РККА» (ПУ-39, п. 10). Для сухопутных армий середины XX века основным инструментом ведения наступательного боя, преследования и окружения противника стали танковые войска.

Ни одна страна в мире не приложила такие огромные усилия — и не достигла таких огромных успехов — в деле создания этой ударной составляющей вооруженных сил, как Советский Союз. Ни одна из крупных военных держав мира не имела таких преград и трудностей в деле создания бронетанковых войск, какие имела Германия, которой по условиям Версальского мирного договора было вовсе запрещено производить танки или закупать их за рубежом. В то время (начало 30-х годов), когда в Советском Союзе уже было развернуто серийное производство танков и созданы первые в мире крупные бронетанковые соединения, немецкий рейхсвер проводил полевые учения с картонными макетами несуществующих танков. С какими же результатами в деле создания танковых войск подошли противники к июню 41-го года?

Элементарной частицей, из которой складываются танковые войска (но к которой отнюдь не сводится все их содержание!), является бронированная гусеничная машина, танк. На начальном этапе Второй мировой войны это была весьма убогая (в сравнении с тем, что появилось всего лишь через 3–4 года) машина: ни крепкой брони, ни огня, сопоставимого с огнем дивизионной или хотя бы полковой артиллерии, ни реальной способности к движению вне дорог. «Они были маломаневренны и легкоуязвимы для артиллерийского огня, работали на бензине и, следовательно, были легковоспламеняемы, имели недостаточно прочную броню». Абсолютно верная, реалистичная и трезвая оценка. Не согласиться с Маршалом Победы в данном случае нельзя. Правда, с одним важным уточнением: Жуков написал это про советские танки, забыв добавить, что немецкие были гораздо хуже.

В польской кампании (сентябрь 1939 г.) самым массовым «танком» вермахта был Pz-I. Это учебно-боевая 5-тонная танкетка, вооруженная двумя пулеметами винтовочного калибра; запущена в производство она была в первые годы после прихода Гитлера к власти в качестве замены картонных макетов, с которыми готовили ранее кадры будущих танковых войск Германии. В мае 1940 г. самым массовым танком в боевых частях вермахта стал 9-тонный Pz-II (в составе 10 танковых дивизий, разгромивших тогда Францию и ее союзников, было 880 танков этого типа); второй по численности была все та же убогая танкетка Pz-I (643 единицы).

По бронированию «двойка» вполне соответствовала советскому Т-26, такая же тонкая (14,5 мм) броня, пробивавшаяся любой противотанковой пушкой, а с близких дистанций — и противотанковым ружьем или короткоствольными полковыми пушками. Двигатель бензиновый, по авторитетному мнению маршала — «легко воспламеняемый»; узкие гусеницы, весьма условная проходимость по бездорожью. Самое же главное — удивительно слабое вооружение. Pz-II был вооружен 20-мм автоматической «пушкой» (что примечательно, в советских документах первых недель войны этот танк обычно описывается как «легкий танк с крупнокалиберным пулеметом»). 20 мм — это типичный калибр авиационных пушек, и для того, чтобы пробить тонкий дюралевый лист обшивки вражеского самолета, такого калибра хватало. В Советском Союзе 30-х годов никому и в голову не пришло вооружать подобным образом танки или тяжелые бронемашины; осколочно-фугасное действие 20-мм снарядика (вес 90–130 г) ничтожно мало, поразить что-нибудь он был способен лишь при прямом попадании.

«Германия вступила во Вторую мировую войну, имея смешное количество плохих танков» (В. Суворов). Лучше не скажешь. Именно с такими танками вермахт за несколько недель в пух и прах разгромил французскую армию (не самую слабую в Европе) и ее союзников. Как такое стало возможным? Ответ на этот вопрос хорошо известен. Очень важно подчеркнуть, что известен он был задолго до гитлеровского «блицкрига»; этот ответ записан во все боевые уставы, его обязан был выучить наизусть выпускник краткосрочных 6-месячных курсов младших командиров.

Концентрация сил и взаимодействие родов войск. Старые как мир, не отменяемые никакими чудесами техники, основополагающие принципы военного дела. Немцы грамотно использовали имевшееся у них «смешное количество плохих танков».

На уровне стратегии немцы проявили свою приверженность идее концентрации сил тем, что из имевшихся у них 156 дивизий для войны с Францией и ее союзниками выставили 136. На огромных пространствах Дании, Польши, Чехословакии, Австрии и собственно Германии было оставлено всего 13 дивизий (еще 7 дивизий вели боевые действия в Норвегии). На оперативном уровне принцип концентрации сил был реализован с той же неуклонной решимостью: в полосе главного удара, на фронте в 130 км от Льежа до Седана, было сосредоточено 7 танковых дивизий из 10 и 5 моторизованных дивизий из 5. Мало этого — 15 мая на участок прорыва были переброшены еще 2 танковые дивизии из Бельгии. На уровне тактики (боя) танковая дивизия вермахта (а в мае 1940 г. в ней было порядка 270 танков) наступала на участке фронта шириной всего в несколько километров, т. е. в полосе обороны пехотного полка противника.

На таком фронте у французов могла оказаться одна противотанковая батарея, в лучшем случае — дивизион. В момент танковой атаки на позицию противотанкового дивизиона (12–18 орудий, расчеты которых защищены только гимнастеркой) обрушивался шквал огня — да, очень слабых 20-мм пушек, но в количестве двух сотен, а затем пушки и расчеты вдавливали в землю «легкими танками», т. е. 10-тонными стальными махинами… Даже если командир и личный состав дивизиона проявят самоубийственное мужество и высокое воинское мастерство, то они успеют подбить один-два десятка танков (броня-то у танков почти «картонная»), но ни одного шанса остановить танковую дивизию у них нет.

Впрочем, терять десятки дорогостоящих танков вовсе не обязательно. На руках у наступающих есть еще один «козырь» — взаимодействие. Противотанковую артиллерию обороняющихся можно и нужно подавить еще до начала атаки танков. Термин «подавить» имеет в артиллерийском деле вполне конкретное содержание: заставить расчет вражеского орудия прекратить огонь и уйти в укрытие (физическое уничтожение матчасти и личного состава — это уже «сверхзадача»). Атака танков всегда скоротечна — даже еле ползущему по мокрой пашне Pz-II достаточно 5 минут для того, чтобы преодолеть последний километр, отделяющий его от огневой позиции противотанкового дивизиона. Соответственно, подавить артиллерию ПТО противника достаточно на очень короткое время.

Разумеется, прежде чем стрелять, замаскированные вражеские пушки надо обнаружить, а для этого нужна разведка. Данные разведки надо передать артиллеристам — для чего нужна надежно работающая связь. Для организации взаимодействия нужен грамотный и энергичный командир — самая главная «деталь» военной машины. Если все перечисленное имеется в наличии и работает, то танковая дивизия, даже вооруженная слабыми легкими танками, пройдет через оборону пехотного полка противника как нож сквозь масло.

И вот после этого, после прорыва танками первой линии обороны начинается самое главное. Результатом тактического успеха танковой дивизии может быть все или ничего. Именно из документального описания этого «все или ничего» будут состоять следующие главы нашей книги. Могу сразу же огласить ее краткое содержание: летом 41-го года, даже в тех редких, редчайших случаях, когда танковые дивизии и корпуса Красной Армии добивались локального успеха, заканчивалось это «ничем». Ни разу, ни в одной точке фронта развить тактический прорыв в оперативный не удалось. Немцы хладнокровно подтягивали противотанковую и зенитную артиллерию, вызывали авиацию, пускали в ход все «подручные средства» — от тяжелых гаубиц до связок гранат. В конечном счете, через один-два дня наступление потерявших всякое управление советских танковых частей заканчивалось их полным разгромом.

Напротив, почти всегда первый же успех немецких танковых соединений приводил к обрушению всей системы обороны противника. Атакованные войска с головокружительной скоростью превращались в вооруженную толпу, каковая толпа обращалась в бегство. Но убежать от танка, даже самого тихоходного, трудно. Дороги и мосты имеют отнюдь не бесконечную пропускную способность, причем неразбериха и паника эту пропускную способность еще и многократно снижают. И тут у немцев начиналось взаимодействие следующего уровня — в действие вступала авиация. Людские толпы, загромоздившие дороги, сбившиеся в кучу у мостов и переправ, представляли собой идеальную мишень для бомбовых ударов; хаос и неразбериха переходили в стадию коллективного безумия, толпы бросали оружие и разбегались кто куда. После чего от наступающих требовалось лишь подгонять бегущих; с такой задачей успешно справлялся любой танк, его ТТХ уже не имели существенного значения.

Именно это произошло в мае — июне 1940 г. во Франции. То же самое, но в многократно увеличенном масштабе произошло в 1941 г. на Восточном (для немцев) фронте. Затем повторилось летом 1942 г. А потом что-то изменилось. Красная Армия перестала разбегаться — и «танковые клинья» вермахта немедленно заклинило. ТТХ немецких танков радикально улучшились, про убогие Pz-I, Pz-II, Pz-38(t) в войсках уже и забыли, на поля сражений выкатились могучие «Тигры» и «Пантеры», но ни одного стремительного танкового броска — подобного тем, что немцы раз за разом проводили в первый год войны, — в 43-м, 44-м годах осуществить не удалось. Да, были эпизоды удачных боев, даже удачных операций, проведенных немецкими танковыми соединениями, но в конечном счете заканчивались они «ничем» — если не считать результатом огромные потери танков.

Общий вывод: наличие большого количества замечательных танков является желательным, но отнюдь не обязательным условием эффективных действий танковых войск. Воюют тем, что есть. Если убогие танки соединить с очень качественным «человеческим фактором», да еще и добавить полную дезорганизацию на стороне противника, то можно добиться огромных оперативных успехов даже с «картонными танками».

Такова теория. Теперь обратимся к практике. Практика боевых действий первых недель советско-германской войны нашла свое отражение в докладах командиров танковых частей и соединений Красной Армии. Докладов этих сохранилось в архивах немало. Читая их, желательно не забывать о том — кто, где и когда их писал. По большей части приведенные ниже документы составлены в первых числах августа 1941 г. Их подписали командиры разгромленных наголову полков, дивизий и мехкорпусов; многие из них писали эти отчеты, выйдя из окружения, потеряв всю матчасть и до 90 % личного состава. Эти люди еще не знали — простят им результаты такого замечательного руководства войсками или «поставят к стенке». Казалось бы, кому как не им рассказывать про могучие, несокрушимые немецкие танки, про многократное численное превосходство врага, про устаревшие и ненадежные собственные танки и так далее — по всему перечню «объективных причин», успешно сочиненному двумя поколениями советских историков. Но командиры 41-го года говорят совсем о другом:

24-я танковая дивизия (10 МК, Северный, затем Северо-Западный фронт)

«Мотомехчасти противника действуют только по дорогам, смело углубляются в тыл и располагаются в основном в населенных пунктах… Таким образом, противник привязан к дорогам, от качества которых зависит скорость его движения… Действия мотомехчастей противника доходят до полного нахальства, при отходе <наших войск> ищет фланги наиболее слабые по составу. При неудаче атаки с ходу немедленно переходит к артиллерийской подготовке, при появлении танков КВ все средства сосредотачивает против них…»{43}

11-й мехкорпус (Западный фронт)

«В первых же атаках наших танков противник понес большие потери в танках и в последующих боях при появлении наших танков уходил за свою обороняющуюся пехоту… Наступление <противника> подготавливает авиация, путем бомбежки и обстрела из пулеметов. После этого ведется артподготовка и обстрел из минометов в течение 2–3 часов, затем двигаются танки в удалении 300–500 метров впереди пехоты. На пересеченном и лесном участке танки не участвуют в атаке. Танки при атаке в глубине обороны не отрываются далеко от пехоты, и только когда обороняющиеся (в оригинале — «оборона») начинают быстрый отход — вклиниваются в отступающих и преследуют их…»{44}

7-я танковая дивизия (6 МК, Западный фронт)

«Танки немцы используют главным образом мелкими подразделениями: взвод, рота, батальон во взаимодействии с другими родами войск (мотопехотой и конницей)… При появлении наших танков танки противника боя не принимали, а поспешно отходили. Система противотанковой обороны у немцев развита, причем надо отметить, что, кроме 37-мм противотанковых орудий, широко используется вся полуавтоматическая артиллерия крупного калибра… Лично преодолевал четыре противотанковых района машинами КВ и Т-34. В одной машине была выбита крышка люка механика-водителя, а в другой — яблоко «ТПД». Надо отметить, что выводятся из строя главным образом орудия и пулеметы, в остальном машина Т-34 прекрасно выдерживает удары 37-мм орудий, не говоря уже о КВ».{45}

114-й танковый полк (отдельная 57-я тд, Юго-Западный, затем Западный фронт)

«В направлении действия полка со стороны противника применялось до одного батальона легких танков, до роты средних танков. Кроме того, противник применял танкетки и бронемашины. Ни при одной нашей танковой атаке танки противника в бой с нашими танками не вступали, они действовали или на флангах своих частей или выходили на фланги наших частей, но в случае отхода наших танков танки противника наседают на хвост и преследуют. Больше всего танки противника использовались небольшими группами для выхода во фланг и тыл наших частей, а также при преследовании… Был случай лобовой атаки средними танками противника, но стоило вывести из строя два танка противника, как весь боевой порядок возвращался обратно и через некоторое время появлялся с другого направления…

Вывод: Танки противника как правило являются средством прорыва и деморализации тылов и флангов (выделено мной. — М.С.), отсюда наши части нигде не должны забывать об организации ПТО. Во всех случаях наши танки, вооруженные пушками, могут использоваться в качестве ПТО (танки Т-26)…»{46}

17-я танковая дивизия (5 МК, Западный фронт)

«За весь период боев с 7.7 по 5.8.1941 г. части 17-й дивизии провели (неразборчиво — 1, 4 или 7) танковых атак на танки противника. Один раз были атакованы танками противника в количестве 60 танков. Во всех случаях противник избегал атак, всегда уклоняясь от равных сил и даже меньших. В ходе длившихся месяц боев установлено: хорошее взаимодействие частей <противника>, в особенности наземных войск с авиацией, хорошая работа средств службы связи. Особенно широко противник применяет свето-сигнальную связь…»{47}

8-я танковая дивизия (4 МК, Юго-Западный фронт)

«Танки противника, действовавшие в районе Старо-Константинов и других районах, имеют следующую характеристику. Средний танк: вооружение — одна короткоствольная пушка 75-мм, два пулемета (судя по описанию — Pz-IV, который в большинстве других отчетов называют «тяжелым». — М.С.)… Броня до 25 мм. Ходовая часть: гусеница узкая, катки и балансиры слабые. Проходимость танка слабая, вне дорог не действует…

Танки противника, <даже> имея превосходство в количестве против наших танков, как правило, в атаку не идут, только один случай в районе Старо-Константинов, <когда> до батальона танков пошли в атаку, из коих нашими танками было уничтожено 22 штуки, остальные отошли, не принимая боя. Наступлению танков и пехоты как правило предшествует длительная артиллерийская подготовка и сильный минометный обстрел по большой площади. Наступление организуется при тесном взаимодействии всех родов войск. Очень быстро по вызову появляется авиация…»{48}

37-я танковая дивизия (15 МК, Юго-Западный фронт)

«В боях установлено, что при сопротивлении наших войск (выделено мной. — М.С.) наступающие части противника отходили или обходили районы сопротивления. Нужно отметить, что в случае отхода наших частей противник организовывал преследование и стремился по параллельным дорогам выходить на пути отхода наших войск…

Танки противника в бой с нашими танками не вступали и атак не принимали, а стремились расстраивать наши танковые атаки с места. Броневая защита <немецких> танков недостаточная и пробивается не только бронебойным снарядом 45-мм пушки, но и осколочным снарядом… Танки противника имеют слабую броневую защиту и используются в ограниченном количестве, по всей вероятности из-за экономии самих танков, а также горючего. В противоположность средствам борьбы противника наши танковые и артиллерийские средства борьбы превосходят <их> и являются совершенными (сильная броневая зашита, большая мощность огня и подвижность)…»{49}

32-я танковая дивизия (4 МК, Юго-Западный фронт)

«Броня наших танков <новых типов> 37-мм пушками немцев не пробивается; были случаи, когда танк КВ имел до 100 попаданий, но броня не была пробита. Танки Т-26, БТ-7 и бронемашины (легкие и тяжелые) пробиваются как крупнокалиберными пулеметами, так и 37-мм пушками противника. Огонь наших танков с первых двух-трех выстрелов уничтожал танки противника. Очень часто танки противника от огня наших 76-мм танковых пушек воспламеняются…»{50}

Доклад о боевых действиях 104-й танковой дивизии с 21 по 30 июля (Западный фронт)

«Танки КВ и Т-34 по выходу из боя имеют большое количество следов удара бронебойных снарядов. Сквозного пробивного действия снаряда по броне на указанных машинах не обнаружено. Боевые и технические свойства танков КВ и Т-34, выявленные в процессе боя, оцениваются командованием дивизии высоко… Движение на марше Т-34 и в особенности КВ замедленно по причине неподготовленности труднопроходимых участков пути. Указанные танки необходимо сопровождать саперами или подготовленной пехотой…»{51}

Доклад помощника начштаба ГАБТУ майора Сиротина «Действия танковых частей германской армии. По опыту боев танковых соединений Красной Армии с 22.6 по 1.9.41 г.»

«Броня всех немецких танков противостоит лишь стрелковому оружию и пробивается снарядами нашей противотанковой артиллерии. При пробитии брони моторных отделений снарядами и пулями крупнокалиберных пулеметов все немецкие танки горят.

Воздухопритоки расположены сверху корпуса танка над моторным отделением. В крыше башни немецких танков расположен люк вентиляции. Горящая жидкость из бутылки, брошенной на крышу или моторное отделение, будет свободно проникать вовнутрь танка. В последнее время на воздухопритоках ставятся мелкие металлические сетки для предохранения от пламени… Наши противотанковая и танковая артиллерия, огонь снайперов по смотровым щелям и люкам, противотанковые мины и гранаты, бутылки с горючей жидкостью являются действенными средствами борьбы с немецкими танками…»{52}

Да, бдительному читателю такое совпадение — не только содержательное, но и почти дословное — отчетов, написанных разными командирами независимо друг от друга, покажется подозрительным. Уж не скрыл ли коварный автор от читателей другие доклады, с другими оценками? Опасения эти мне понятны. Чем помочь — не знаю. Показать читателю «все документы» я не могу — все документы занимают в хранилище архива несколько многоэтажных зданий. Остается просто подождать, пока молодые историки правильной идеологической ориентации, не имеющие минимальных инженерных знаний, но столь бойко чирикающие про «цементированную хромо-молибденовую броню», предъявят публике другие документы, с другими оценками и выводами…

Знало ли командование Красной Армии про необходимость концентрации сил и взаимодействие родов войск? Вопрос ернический, можно прямо сказать — дурацкий вопрос, но приходится обсуждать даже его, ибо доверчивой публике на каждом углу рассказывают про какую-то «технологию блицкрига», про некое потаенное знание, которое открылось немцам «на основании опыта двух лет мировой войны» (кстати, где это вермахт до 22 июня 1941 г. успел повоевать два года? в польской, французской и балканской кампаниях и трех месяцев совокупно не набирается). Так вот, господа, «блицкриг» (молниеносная война) — это не технология, не метод, не тайное заклинание. Гитлеровский блицкриг 1940–1941-го годов — это результат. Следствие, а не причина. Результат воздействия многих причин, в частности — грамотного использования командирами вермахта основополагающих принципов оперативного искусства.

Принципы эти были не только известны командованию Красной Армии, но и зафиксированы в боевых уставах. В самых категорических выражениях: «Взаимодействие родов войск является основным условием успеха в бою… Только в совместном применении и объединенном усилии все рода войск обеспечивают достижение победы… Никакие действия войск на поле боя невозможны без поддержки артиллерии и недопустимы без нее… Применение танков должно быть массированным… Атака танками переднего края должна быть во всех случаях обеспечена артиллерийской поддержкой и не допускается без нее…»

Более того, если немецкое командование и в теории, и на практике предполагало возможным использование танковых соединений в самом начале операции, в первом эшелоне, для прорыва оборонительной полосы противника, то советская военная школа была в этом аспекте куда более осмотрительной. «Танковые соединения для самостоятельных действий используются совместно с конницей, моторизованной пехотой и авиацией для развития прорыва через взломанную брешь обороны противника (выделено мной. — М.С.) и являются большей частью средством высшего командования для достижения решающего результата наступления» (ПУ-39, п. 264). В ходе известного декабрьского (1940 г.) Совещания высшего командного состава Красной Армии эта тема — ввод танковых соединений в прорыв, предварительно пробитый пехотой и артиллерией — стала предметом самого пристального рассмотрения. Примечательно, что выступавший с основным докладом на эту тему генерал армии Павлов (танкист, участник войны в Испании, затем начальник ГАБТУ КА) охарактеризовал немецкий вклад в теорию «глубокой операции» так: «Немцы ничего нового не выдумали. Они взяли то, что у нас было, немножко улучшили и применили».

Теория — это хорошо, но даже самый высокообразованный архитектор не построит дом без кирпичей и строителей. Были ли у командования танковых войск Красной Армии «кирпичики», которые можно было применять массированно? Было ли с чем организовывать взаимодействие? Ответ на эти вопросы будет еще короче и проще. Про артиллерию было уже сказано выше: отдельных артполков в Красной Армии было в полтора раза больше, чем у немцев — отдельных дивизионов. Что же касается количества танков, то по этому показателю сталинская империя была впереди планеты всей.