Нигиль

– Ты просто завидуешь.

– Вот еще!

– Да. Потому что Сив ходит в Нижний город. – В ее взгляде сверкнуло презрение. – И еще потому, что Сив получает приказы напрямую от Никого. – И добавила: – Сив – а не ты.

Кудрявый парень уже покраснел от злобы.

– Мина, – заметила девушка в мужском костюме, – сейчас не время. Пора бы начать собрание.

– Нет, давайте уж это обсудим. Гирт, ты постоянно плохо отзываешься о Сиве у него за спиной.

– Если бы у меня были деньги его папаши, я бы не тратил столько времени на пустой треп!

– Давайте-ка все успокоимся!

Теперь заговорили все разом. Спор пошел на повышенных тонах. Никто уже не смотрел на Нолля, когда он подошел к окну и отдернул ветхую шторку. С улицы послышалось тарахтение моторного фургона.

– Довольно! – сказал Иной резко. – Слышите?

Все замолчали, прислушиваясь. Тут же испуганно поднялись.

– Я ухожу. И вам советую сделать так же.

– Так, давайте по одному, – прошипел Гирт. – Герро, туши свет. Мина, иди первой – укрой станок.

– Я знал, что так все и будет, – бормотал плечистый парень с козлиной бородкой, собирая листовки с пола. – Если выберусь, то я с вами больше…

– Тсс… Брось их, живей!

Нолль вышел на улицу первым. Подождал, прислонившись к покрытой плесенью стене дома. Сверху пока никто не спускался. Вскоре по улице мимо него пронесся полицейский фургон. Нолль не стал дожидаться его возвращения: свернул за угол и, уходя дворами, снова услышал за спиной рев двигателя. Потом – топот ног, гул клаксона, полицейские свистки. И наконец звук разбившегося стекла. Должно быть, фургон все-таки развернулся. Или к Красному дому успел подъехать другой.

Так или иначе, было уже невозможно узнать, удалось ли кому-то уйти. Подходя к гостинице, Иной думал: «Итак, некий Сиввин герр-Нодрак, прозванный также Святошей, содержит подпольную типографию и определенно связан с моей целью. Стоит мне его навестить».

14

На следующий день после завтрака Нолль сразу направился на церковную площадь. Еще издали, едва только выйдя из тени Монолита, он услышал завывание мужского хора. У ворот перед церковным садом собралось с полсотни людей. Многие держали в руках корзины с едой и свертки с одеждой.

Нолль присоединился к толпе. Две женщины, стоявшие перед ним, улыбнулись. На этот раз на Иное было дорогое пальто.

– Вот ведь! К прошлому полнолунию я отдала почти все, что муж не носит, – заговорила первая женщина, будто за что-то оправдываясь перед второй. – Даже галстуки! Все-все отдала тем, кто внизу.

– Ой брось, Кирхе, все и так знают, что больше тебя в Нижний город не снес никто! – закивала вторая, стоявшая рядом с плотно набитым тюком. – О себе бы подумала!

Первая чуть скривилась, покрутила в руках связку сушеных грибов.

– А сама-то? – Она оглядела свою спутницу. – Как ты столько вообще дотащила?

Вторая принужденно рассмеялась и махнула рукой.

– Разве же это много? Так, собрала только то, чего совсем не жалко. С утра что-то на глаза попалось. Не выбрасывать же.

– То-то я думаю, чего ты такая уставшая в этот раз. С утра – и уже замоталась! Себя нужно беречь.

Они криво улыбнулись друг другу. Потом вторая вздохнула:

– Моего ведь теперь переводят на второй этаж, сидеть будет рядом с начальством. – Она посмотрела на первую, а убедившись, что та закусила губу, продолжила: – Я не для того, конечно, одежду сдаю, чтобы муж по службе продвинулся. Но если на то будет воля Бога из Монолита, то уж он свой шанс не упустит.

Первая, совладав с собой, прошептала:

– С таким-то пожертвованием все у вас сложится замечательно.

– Вот и я так же думаю.

– Но главное ведь не Бога из Монолита задобрить. Ты ведь не потому столько жертвуешь, что гнева боишься?

– Нет, разумеется, не поэтому! – забормотала вторая. – Как можно!

– Вот и я не поэтому, – поспешила добавить первая.

Замолчали.

Вдруг толпа впереди расступилась. Хор стих. Ворота в церковный сад начали открываться, и тогда первая женщина вскрикнула:

– Вот он идет! Отец-настоятель дай-Есчё!

Она обернулась и с улыбкой взглянула на Нолля. Может быть, ей хотелось поделиться с ним своей радостью. Но Нолль не улыбнулся в ответ. Он уже смотрел вперед, вместе со всеми.

Отец-настоятель, в темной мантии, с пурпурным клобуком[1], из-под которого на лицо спадала черная вуаль, остановился перед воротами. Позади него встали еще трое служителей.

Толпа замерла. Верховный жрец покрутил трясущейся головой из стороны в сторону – должно быть, обводя взглядом собравшихся. Наконец поднял в воздух морщинистый палец и заговорил.

– Братья и сестры! – Из-под пурпурной вуали послышался слабый беспокойный голос. – Обратите же взгляды на запад, к Его темнице и обиталищу, и смиренно покайтесь. Слушайте то, что я говорю вам, ибо моими устами говорит Он – Бог из Монолита! Не я вызвался быть Его воплощением, но сам Он избрал меня нести эту тяжкую ношу. Вспомните, братья и сестры, о тумане, тьме и молчской беде, что ниспосланы нам за все прегрешения, вольные и невольные. Вспомните же! Обратите взгляды к западу! И смиренно покайтесь! Так говорю вам я, уста и десница Бога из Монолита!

Все послушно повернули голову и уставились в небо – куда им было указано. Вдали, из тумана, все так же – и пока молчаливо – выступали неясные очертания стальной громады. Только Нолль все продолжал смотреть на ворота, изучая трех служителей, что стояли у Верховного жреца за спиной.

Первый из них был высоким, второй – низковатым и полным, а третий – совсем ребенком. «Похоже, того возраста, что и тот мальчик, вязавший венки, – подумал Нолль. – Может быть, он и есть». У всех троих лица были скрыты красными вуалями.

Монолит прогремел, и где-то чуть позади над переулками пронеслись с десяток крыс с горящими хвостами.

– Быстро на этот раз! – радостно прошептала первая женщина, когда раскаты умолкли.

Вторая быстро кивнула.

– Да. Тогда-то чуть не до обеда ждали. Ну, готовься, сейчас пойдут собирать.

– Бог из Монолита одобрил жертву его преданных слуг! – возвестил отец-настоятель и указал на трех служителей – те как раз выступили вперед. – Отдайте же ваши дары этим трем братьям! Завтра, в день перед полнолунием, они спустятся в Нижний город и вверят ваши дары нуждающимся. Так ваши просьбы будут услышаны, а грехи прощены!

– Я брат дай-Ерми´н! – хриплым басом представился низковатый и полный служитель. – Со мной ваши дары будут в целости и сохранности.

– Я брат дай-Сив! – раздался звонкий голос высокого. – Не доверяйте брату Ермину, он в лучшем случае отдаст половину!

Толстый служитель обернулся и что-то прикрикнул, глядя на высокого. В толпе раздалось ворчание, в нем потерялся чей-то одинокий смешок.

«Вот и он, Святоша Сив», – подумал Нолль и, расталкивая людей, стал пробираться к передним рядам.

Верховный жрец морщинистой рукой ухватил высокого служителя под локоть и возвестил:

– Богу из Монолита известно, что в тяжелый век тьмы и тумана нет лучше лекарства от страха, чем искренний смех! Посмеемся же вместе, ведь это не больше чем шутка нашего остроумного брата!

В толпе принужденно рассмеялись. Брат дай-Ермин уже пошел вдоль рядов, собирая подношения. Каждый даритель склонялся к уху полного служителя и что-то шептал. Брат дай-Ермин быстро кивал и шептал что-то в ответ.

Когда отец-настоятель отпустил локоть Сива, тот тоже пошел по рядам. Раздался тонкий голос младшего из служителей:

– Я брат дай-Люкá… Со мной ваши дары будут в целости и сохранности.

Верховный жрец погладил мальчика по спине и посмотрел ему вслед. Голова дай-Есчё тряслась под черной вуалью. Мальчик, неуверенно выйдя на улицу, тоже стал принимать дары.

Нолль уже прошел вперед. Он почти добрался до Сива, когда между ними протиснулась та женщина с тюком. Она гневно взглянула на Иноя и зашептала высокому служителю на ухо – спешным, громким, сбивчивым шепотом:

– Смиренно прошу Бога из Монолита в честь моего подаяния для несчастных внизу: сделай так, чтобы муж мой, Хухор, не упустил случая поговорить с начальником Помойного двора и получить продвижение по службе!

Сив закашлялся. Когда он склонился к женщине, его голос чуть не дрожал от смеха:

– Если на то будет воля Бога из Монолита, то это свершится! – И тут же добавил: – Но я бы на вашем месте не сильно рассчитывал. Ведь Бога-то нет.

Женщина вскрикнула, когда Сив отбирал у нее тюк. Нолль воспользовался этой заминкой и ухватил служителя за руку. Быстро проговорил ему на ухо:

– Собрание в доме в Сыром переулке сорвано полицейской облавой. Не знаю, кому удалось уйти.

Сив на мгновение замер. Потом красная вуаль коснулась щеки Нолля.

– Если вы говорите правду, приходите к полуночи, я открою вам ворота в сад. Расскажете все, что видели.

Нолль быстро кивнул, а высокий служитель, взвалив тюк на плечо, уже двинулся дальше. Люди толкались и наступали друг другу на ноги. Каждый спешил отдать что-нибудь в обмен на покровительство бога, мечущего крыс им на голову.

15

Миска грибов стоила двадцать генн. Отобедав в трактире, Нолль оставил сверху еще на два крысиных хвоста. Теперь, когда он был одет по последней моде, у полового не хватило наглости сомневаться в его достатке. Но на предложение отведать жаркое Нолль снова ответил отказом.

Когда он вышел на оживленную улицу в районе особняков, было около двух часов дня. Как раз на сегодня у него была намечена встреча с Фальтой. Времени до полуночи оставалось прилично, так что Нолль решил выслушать то, что она скажет.

«Если покровитель этой женщины действительно начальник Помойного двора, то он может иметь какое-то отношение к происходящему в Нижнем городе – особенно в связи с подозрительным закрытием округа на карантин, – подумал Нолль. – Отказаться успею всегда, а лишняя информация как будто не помешает».

Вскоре он уже стоял на пороге четырехэтажного особняка в конце улицы и нажимал на кнопку механического колокольчика напротив таблички «Глоум Блёв. Начальник управления Помойного двора». Под владение одного из высших чинов Среднего города были отведены первые два этажа, а верхние занимало другое семейство – вероятно, тоже не последние люди Молча. С обратной стороны дома был еще один вход.

Слуга не спешил открывать. Но когда перед Ноллем наконец распахнулась одна створа массивных дубовых дверей, его на мгновение ослепило. В сияющем свете возник нос лакея.

– Пришел снимать мерки с госпожи, – пробормотал Нолль, прикрыв глаза.

– Вы пришли раньше, – заметил слуга. – Можете подождать здесь. Скоро к вам выйдут.

Нолль вошел внутрь и почти на ощупь отыскал кресло возле напольных часов, на которое ему указали. Освещение газовой люстры под потолком приемного зала было таким ярким, что Нолль, успевший привыкнуть к извечной молчской полутьме, не сразу смог разглядеть обстановку.

А та определенно служила единственной цели – производить впечатление на входящего. Повсюду была лепнина: на стенах и на потолке. Сперва она даже показалась Иною комьями позолоченной грязи. В ней тонули порталы по обе стороны от приемного зала – и даже парадная лестница, взбегавшая на второй этаж.

Во всяком случае, собственность начальника Помойного двора держалась в исключительной чистоте. Прождав в кресле с десять минут, Нолль успел попривыкнуть к несмолкаемому шороху натираемых поверхностей. Мимо него то и дело пробегали слуги – с красными носами, с ветошью в руках. И даже в кухне, как видно к обеду, начищалось столовое серебро: что-то звонко звенело, слуга чихал.

Только старый лакей, убрав руки за спину и высоко вздернув нос, стоял у дверей. Его дело, верно, было следить, чтоб незнакомый гость ничего не украл. То и дело лакей с подозрением поглядывал на Нолля.

Наконец пробило три, и из приоткрывшейся дверцы в напольных часах высунулась кивающая мордочка золотой механической крысы. Нолль встал с кресла и оправил пальто, когда сверху послышалось цоканье каблуков.

– Так вы пришли, – сказала Фальта, застыв на верхней ступеньке. – Признаюсь, я сомневалась. Всю ночь из-за вас не спала.

Будто бы в доказательство она потянулась и сонно зевнула. Ее рыжие, не собранные в прическу волосы волнами спадали на голые плечи.

– Не вы одна. Похоже, в Молче никто не высыпается по ночам.

Она помолчала, раздумывая.

– А! Вы о Монолите? К нему мы привыкли с детства. Ко всему привыкаешь легко, если делаешь это постепенно. Верно?

На это Нолль не ответил.

– Ну что ж, поднимайтесь. Пока моего господина нет, можем снять мерки у меня в спальне.

Войдя, она сразу заперла за собой дверь и опустилась на пуф у окна. Он, недолго поколебавшись, снял пальто и сел на табурет у туалетного столика, напротив нее. В мягком свете, разливавшемся по будуару, он смог лучше разглядеть черты ее лица. Нос с небольшой горбинкой, чуть раскосые, будто вечно смеющиеся глаза. За приоткрытой дверью, ведущей в соседнюю комнату покоев, виднелась неубранная кровать. Угол перины сполз на пол.

– Пусть лучше думают, что я сплю до обеда, – сказала женщина, проследив его взгляд. – Лишние подозрения мне ни к чему.

– В доме у вас есть враги?

Она пожала плечами.

– Слуги преданы своему господину. Для них я самозванка. Все ждут, когда же я ему надоем и меня выставят. – Она улыбнулась. – Но я не доставлю им удовольствие. Уйду сама. И в этом вы мне поможете.

– Вот как?

– Да. Видели того лакея? Он глаз с меня не спускает. – Фальта чуть нахмурилась и посмотрела в сторону закрытой двери. – Верно, и сейчас подслушивает. Скажите что-нибудь громко, будто вы и в самом деле портной.

– Не расправляйте так плечи! – сказал Нолль. – Платье будет плохо сидеть…

Она едва сдержалась, чтобы не засмеяться. Прикрыла губы рукой. На лестнице послышались тихие удаляющиеся шаги.

– Но слуги – это еще полбеды, – прошептала она, успокоившись. – Видели наших соседей?

– Не имел удовольствия. – Нолль решил сделать ей одолжение и тоже перешел на шепот. – Вы про семью, что живет наверху?

– Да. Прямо над нами начальник Дорожного управления. – Она улыбнулась. – У них с моим покровителем настоящая вражда. Чуть кто что заметит, так сразу строчит донос на другого в управу… Оба, кстати, удивительно подходят друг другу по части необдуманных трат – и оба входят в Молчский Совет.