Лицо света, лицо тьмы (СИ)

Так, успокойся. Выпей травяной чаек, который тебе сегодня дали. Никаких призраков не существует! Павлецкий, как и многие творческие люди, скорее всего, увлекался наркотиками. Просто эту информацию не стали обличать для широкой общественности, чтобы не опорочить честь кумира молодежи и не подать плохой пример. Ведь если узнают, что кумир ведет себя так-то и так-то, то многие станут повторять, просто чтобы быть ближе к нему. В психологии это называется механизмами подражания, заражения и идентификации (к чему, кстати, частенько прибегают маркетологи, нанимая звезд для рекламных роликов). Поэтому я, не как Саша и Тим, решила не предлагать такие версии для других ушей, но сама-то я допускаю, что он просто был под кайфом, когда видел и слышал все это. В то же время дверь бани реально скрипит как ржущий конь… Вдруг он и с кладбищем не ошибся?..

В общем, раздираемая на части такими противоречивыми мыслями, я осторожно спускалась на первый этаж, благодаря небеса за то, что бра на нашем балкончике не выключают на ночь, однако, достигнув двери, я получила, что называется, облом. Дверь была заперта. В общем, логично, это все делается с точки зрения безопасности. Кто угодно может проникнуть во владения, перемахнув через высокий забор (когда ты гоним жаждой наживы, два с половиной метра — не препятствие), хозяева должны быть уверены, что хотя бы те, кто внутри дома, будут в безопасности. Но мне-то что делать?

Нужно найти ключ. Всего-то. Тихо открыть дверь, выйти, не запирая ее за собой. Авось за пару часов моего отсутствия (а может, всего час) никто не заметит, что дом не заперт. А потом я просто закрою дверь, когда вернусь. Открыв тумбу, я взяла фонарик, проверила — работает, а затем принялась искать ключи от дома. Ага, вот она, ключница — снова в форме замка. Павлецкий, видать, сильно их любил, возможно, прошлая его инкарнация имело место в Средние века, и его душа никак не могла смириться с тем, что она находится теперь в двадцать первом веке, отравленном выхлопными газами, ослепленном неоновыми вывесками и экранами гаджетов, изуродованном контентом попроще, поглупее, без сложных словесных вывертов, тяжелого психологизма и «многАбуков». Душа хотела назад, а так как это невозможно, она изолировала себя от современности, заперла в привычной глазу картинке. Если верить в такие вещи, конечно…

Итак, я потянулась к ключнице, открыла дверцу, однако на гвоздиках ничего не было. И снова облом… Что же делать? Где ключи? Наверняка старушка их держит под подушкой, чтобы глупенькие детишки не бегали по ночам и не подвергали себя опасности. Спасибо, добрая бабуля! Но мне-то надо «бегать по ночам», ибо я расследую!

Я перевела взгляд на окно. Решеток нет. Отлично. Сняв громоздкий фикус и пристроив его на полу, я открыла пластиковую створку и полезла наружу.

«А как же калитка?» — запоздало подумала я, осматриваясь в блеклом свете маленьких садовых фонариков. По мраморной дорожке я вышла прямо к ней. Пришлось включить фонарик, чтобы найти, где открывается замок. Отлично, ключи не потребовались, изнутри просто щеколда. Я вышла на улицу. Как бы сделать так, чтобы калитка не закрылась? Я ведь не видела, какие цифры нажимал Тони. Вообще это странно. Вы зовете людей на ежегодный съезд, посвященный творчеству кумира, и не даете код. Скорее всего, это для безопасности, чтобы код не попал в чужие руки. Возможно, если бы я позвонила по оставленному в имэйле телефону, мне бы продиктовали его. Но я-то не могла, ведь я Элла, а Элла знает код, так как бывает здесь часто. Вот этой новенькой, как ее, Леонелле наверняка код называли, и никто не подивился ее вопросу. Боже, почему же я не догадалась посмотреть, как Тони открывал эту чертову дверь!

Я осмотрелась. Далекий уличный фонарь не помог мне найти хоть что-то, что я могла использовать, и, все еще удерживая дверь одной рукой, свободной я при помощи фонарика посветила по сторонам. Ага, кусок кирпича лежит неподалеку. Осторожно отпуская дверь, чтобы она от ветра не защелкнулась сама, я взяла кирпич и сунула между дверью и воротами. Отлично. Полдела сделано. Вот будет номер, если я вернулась к запертой калитке и закрытому окну. Перепрыгнуть через забор я еще, думаю, смогу, а вот попасть в дом при закрытых окнах уже никак, увы. Придется заночевать в недостроенном замке. Что ж, чуть сильнее приближусь к Павлецкому, проникну в его самую суть, пойму, чем он жил, чем дышал, это поможет мне на выступлении.

Ладно, иронию в сторону. Нужно сделать то, что я задумала, как можно быстрее, пока никто не заметил приоткрытое окно и незапертую калитку.

Я полезла в телефон, чтобы еще раз свериться с картой. Да, к моему великому сожалению, вот эта неосвещенная тропа должна привести меня к местному кладбищу. Ну что ж, с богом.

Подсвечивая себе фонариком, я бодро пошагала в нужном направлении. Как учат фильмы, отрывать скотч нужно быстро — так менее болезненно. В одной книге я читала, как главные герои, чтобы избавиться от страха, прибыв на кладбище, начали читать стихи Лермонтова. И вроде бы им это помогло. Не факт, что такое сработает в реальной жизни, конечно, но стоит попробовать.

— Выхожу один я на дорогу, — шепотом заговорила я, подобрав стихотворение, соответствующее ситуации, — сквозь туман кремнистый путь блестит. Ночь тиха, пустыня внемлет богу. И звезда с звездою говорит.

Стихотворения до самого кладбища не хватило, и дальше я шла молча, вздрагивая от каждого странного и внезапного звука. Когда луч фонаря высветил ближайший к тропинке памятник, я ахнула от страха. С одной стороны, я знала, куда шла, и должна была морально быть готова, но с другой стороны… Ночь, тишина, изредка разбавляемая подозрительными звуками, похожими на крадущееся за мной существо, кладбище и полная луна. Сочетание — то еще, скажу я вам. А я одна. И даже без оружия. Хоть бы ножик с кухни взяла, идиотка!

Когда я подошла к первому памятнику, огороженному низким железным заборчиком с приоткрытой калиткой, где-то поблизости зашелестела трава. Я тут же направила туда луч фонаря. Трава сразу затихла. Что же это такое… С моими нервами только по кладбищам и гулять посреди ночи!

— Пускай холодною землею засыпан я, — снова начала я шептать стихи Лермонтова, еще более подходящие под обстановку, делая неуверенные шаги вперед и водя лучом фонаря повсюду, — мой друг, всегда, везде с тобою душа моя. Любви безумного томленья, жилец могил, в стране покоя и забвенья…

— …Я не забыл! — закончил кто-то четверостишье за моей спиной, и я завизжала.

Обернувшись, я резко ударила фонариком того, кто был сзади.

— Дура, это я!

— То… Тони? — с испуга я начала заикаться.

— Тотони, тотони, — подтвердил он обиженно, потирая нос.

— Что ты здесь делаешь?!

— А ты? Я вообще-то за тобой шел.

— В смысле? Откуда?

— От самого дома. Мое окно на калитку выходит, забыла? Сначала я слышал из холла какие-то манипуляции, будто окно открывают, а потом глядь — ты идешь к калитке. Пока ты там стояла возле нее и по углам зачем-то смотрела, я и сам успел из дома выйти. Тоже через окно, но через свое — так быстрее. И пошел за тобой. А зачем ты кирпич под дверь подсунула? Я споткнулся о него, вообще-то!

Ух ты неженка какой…

— Я код забыла, — «созналась» я. — Поэтому поставила, чтобы не закрылась дверь.

— День рождения Павлецкого ты забыла?!

Вот те раз…

— А разве бабка не поменяла код? — попыталась я выйти из сложного положения. — Мне казалось, что поменяла. День рождения внука очень палевно использовать, тебе не кажется?

— Ничего она не меняла! И даже не собиралась!

— А, ну значит, мне приснилось это. Забей.

Я плавно двинулась дальше. Тони не отставал.

— Да что ты тут делаешь-то?

— Гуляю, не видишь? — Антон со своими вопросами и слежкой начал меня немного раздражать. Но ссориться с ним все же не стоит, пока он полезен.

— Очень странно ты время проводишь!

— Тебя здесь никто не держит, можешь возвращаться.

— Не, я же без фонарика и телефона, как я вернусь? Я с тобой погуляю.

Блин. Ты мне будешь мешать. Но что делать? Не говорить же ему, что я ищу улики.

Дальше мы шли молча, изредка спотыкаясь о кочки и камни — фонарик спасал не всегда, тем более что я чаще водила им по именам на деревянных покосившихся крестах и, значительно реже, дорогих мраморных памятниках, пытаясь понять, что именно привлекло сюда и Павлецкого, и Эллу (если она была здесь). Тони, видимо от страха, начал что-то бубнить, я особо его не слушала и отвечала невпопад. По слову «безымянник» я понимала, что мне нужна ничейная могила, в плане что неухоженная, без крестов и памятников, но, возможно, с табличкой, на которой будет просто указан какой-нибудь номер. Хотя я не особо понимала, как это устроено и пишут ли что-то на таких могилах. Скорее всего, такие должны находиться с краю, поэтому я водила Антона по периметру, особо не углубляясь на территорию самого кладбища. Наконец что-то сверкнуло в свете фонаря. Я остановилась. Это реально была могила без ограды, с черной железной табличкой, довольно свежая, в смысле что холмик земли еще не опустился, и прямо на земле возле столбика этой таблички сияло какое-то украшение. Я подошла поближе и присела, не выпуская фонарика из рук. Золотой браслет, на нем множество подвесок с маленькими сердечками. Сердце сделало кувырок в моей груди. Легкие сжались, не давая мне дышать.

— Это же… это же…

— Что там? — заинтересовался Антон.

— Это же браслет… — Эллы! Я чуть не сказала это вслух, но вовремя прикусила язык. Это определенно браслет Эллы!

Я перевела взор на свои ладони. Еще одно упущение. Элла обожает украшения. Браслеты, кольца, серьги. Она всегда их носит. Мои же ладони чисты, как у хирурга перед операцией. Ну разве что йодом не намазаны. Слава богу, никто не заметил. Уши у меня проколоты, я просто редко надеваю серьги, так что тут спалиться я не боялась. Просто скажу, что перестала носить. Но не это сейчас важно. Элла была здесь!

Я протянула руку к браслету.

— Что ты делаешь? — сразу насторожился Антон. — Ничего нельзя брать на кладбище, мне бабушка с детства это говорит!

Да, мне тоже это втолковывали сызмальства, только вот незадача — я беру свою же вещь, точнее вещь сестры.

— У меня был такой же, — нашлась я, — но я его где-то потеряла.

— Ты думаешь, это он?

— А разве может быть иначе?

— Я думаю, кто-то просто купил это для покойника. То есть покойницы.

— Ну посмотри же! Могила безымянная. Кто мог положить сюда именно браслет?

— Кто-то, кто знает, кто здесь похоронен! Просто молчит по какой-то причине.

— Убийца?

— Что? Элька, хорош меня запугивать! Я и так уже поседел весь!

— Нельзя поседеть в одночасье, это миф. — Я поднялась с корточек, все еще держа браслет. — Я думаю, кто-то нашел его здесь, в деревне. Я, наверно, потеряла его еще в прошлый раз, ведь дома не нашла. Вот кто-то и отнес сюда. А может, сорока какая-нибудь схватила в клюв, но выронила.

— Ага, и он приземлился аккурат на чью-то свежую могилу!

Я пожала плечами:

— Всякое может быть!

В любом случае я не оставлю тут браслет Эллы! И плевать, что подумает обо мне этот парень. Воровка, расхитительница могил, ведьма, берущая предметы с кладбища для какого-нибудь страшного магического ритуала… Все равно. Я выдержу любые насмешки. Главное, что я продвинулась на целый шаг в своем расследовании.

— Что это? — вдруг дернулся спутник и задрожал как осиновый лист. — Ты слышишь?

— Нет.

Мы оба замолчали. Я прислушалась. Да, скрип! Скрип калитки на чьей-то могиле где-то в глубине кладбища.

— Ветер?

— Ага, а ты заметила ветер?! Я нет.

— Пойдем посмотрим, кладбище не такое уж большое.

— Спятила?! Я пас!

— Хорошо, жди меня здесь. — Я сделала шаг к центральной тропинке.

— Спятила?! Я с тобой!

Я прыснула. Какой Тони забавный.

— Ну идем тогда, мой верный Санчо Панса.

— Вау, какие ты книги читать начала! Прогресс!

— Это все книжный клуб…

Мы шли вперед на шум, специально громко переговариваясь, дабы избавиться от острых уколов страха. Наконец впереди показалось что-то белое.

— Что это? — шепнул мне Тони. — Белеет. Призрак?

— Тихо ты, — шикнула я на него, замирая в нескольких шагах от привидения. Оно сидело на узкой скамейке возле памятника.

Неужели Павлецкому не померещилось?!

Мы молчали. Внезапно белая дымка пришла в движение и резко вытянулась. Мы заорали, Тони бросился наутек, а я додумалась посветить в лицо «призраку», и оказалось, что это все лишь Саша в неизменной белой рубашке, светящейся из-за своего цвета в темноте.

— Черт возьми! Господи!

— Какая у тебя интересная вера, и бога и черта в одной фразе поминаешь.

— Что ты здесь делаешь?! Чего пугаешь нас?

— Я просто сидел и молчал, а отчего вы орете на всю деревню, это у вас надо спрашивать.

Я не хотела больше лицезреть его и перевела луч фонаря теперь на крест с табличкой и фотографией. Оттуда на меня смотрело знакомое лицо. Девушка, русоволосая, с длинной косой, перекинутой через плечо, ласково улыбается всему миру с того света. Жуть какая…

— Это же… это же… Наталья? — спросила я у него, потому что не была уверена в правильности своих умозаключений.

— Угу. А ты, значит, так и не сподобилась на могилу к ней сходить ни разу, да? После того что ты сделала?!

— Я сделала?! Я сделала… — И я пристыженно замолкла. Вот о чем были все разговоры! Вот почему он был недоволен моим приездом! Вот почему Элла говорила Ирине, что, скорее всего, не сможет! Вот почему я получаю угрожающие записки! Три месяца назад эта девушка была жива и улыбалась нам с обычной фотографии, сделанной на участке Павлецкого. А теперь, в результате моего, то есть Эллиного, вмешательства, она гримасничает уже с надгробного креста. Что же произошло? Как Элла повлияла на ее смерть? Не убила же собственными руками! Иначе бы сидела за решеткой.

И тут к нам вернулся Антон, поняв по голосам, что тут никого не режут и не пытают.

— Бельский! — узнал он Сашку. — Так это ты — привидение?

Тот ответил с грустью и легким недовольством:

— Нет, я пока еще жив. В отличие от… — и он кивнул через плечо, так как стоял к нам лицом и спиной к могиле.

Я же догадалась опустить луч фонаря пониже, чтобы получить хоть какие-то ответы. Итак, надпись на кресте гласила: «Наталья Церковина, 23.05.2000-23.05.2022». Боже, она погибла в свой день рождения! Как это жестоко… Что же с тобой случилось, Наташа? И как в этом оказалась замешана моя сестра? Хуже всего то, что окружающие знают ответ, но я не могу задать им никаких вопросов…

— Может, домой двинемся, а? — попросил Антон. — Спать охота!

Но я, все еще пребывая в шоке, не могла разговаривать и просто пожала плечами.

— Вы как хотите, — встрял Саша, — можете хоть заночевать здесь, как влюбленная парочка маргинальных экстремалов, а я пошел обратно.

И Александр действительно прошел мимо нас, включив фонарик в своем телефоне.

— Тебе обязательно язвить все время? — высказала я ему, наконец вернув себе способность разговаривать. Спасибо ему! Это вы еще не слышите тон, каким он обращается к людям, которые ему, в сущности, ничего не сделали. Ладно, он думает, что я Элла, а сестрица могла выкинуть что угодно, но Тони-то при чем?

«Может, ревнует?» — спросил кто-то романтически настроенный в моей голове, но я приказала ему заткнуться. Тут такие вещи происходят, не до романтики.

Александр ничего не ответил, просто молча держал курс на тропу к дому Павлецкого. Мы не отставали. Мне было выгодно, что кто-то идет первым, потому что лезть в календарь при Антоне, который так и дышит мне в плечо, боясь отойти даже на шаг, и отматывать на среду, чтобы узнать, когда родился Ян Павлецкий (закончив школу, я перестала обращать внимание на даты и дни недели) — это значит выдать себя с потрохами. А в тот единственный раз, когда я читала дома его биографию, я, разумеется, не знала, что эта дата мне пригодится, и не запомнила ее.

Александр по фамилии Бельский (не отсюда ли его страсть к белой одежде?) ловко открыл калитку, закрытую после меня Антоном, и даже придержал нам дверь. Удивительное сочетание наглости и грубости в общении с почти джентльменской обходительностью поразило меня еще вчера, поэтому я не была шокирована этим поступком и даже спасибо не сказала.

Возле дома он замешкался, зачем-то пропуская нас вперед. Мы друг за другом влезли в окно, испытывая некоторые неудобства. Все-таки пол в доме был выше уровня земли и карабкаться снаружи в это же окно было сложнее. Но мы справились. Каково же было мое возмущение, когда этот пес, простите, спокойно воспользовался ключами, чтобы попасть в дом, вдоволь насладившись нашими с Тони муками! Вот куда делась связка из ключницы! Он, оказывается, выходил из дома первым! И никакая бабка знать не знает, что у нее без спроса берут ключи!

— Вор! — только и смогла я ляпнуть от обиды, мстительно направляя ему в физиономию луч фонаря (свет в холле мы не стали включать).

Светло-коричневая бровь приподнялась в изумлении, мол, о чем ты, но уста хранили гордое молчание. Он просто вернул связку и был таков. Антон закрыл окно, вернул фикус на законное место, пожелал мне спокойной ночи и скрылся в своей «каморке», которая действительно оказалась по соседству с входной дверью. Я же поднялась к себе и, едва закрыв дверь, полезла в телефон.