Донбасс – сердце России

На этом и закончился спор двух главных городов Донбасса. С 90х Луганску было как-то так само собой отдано вечное второе место, которое, доведись ему остаться в границах большой Донецкой области образца 1932 года, у него легко бы оспаривал Мариуполь.

Письма Новороссии: Джереми Кеттеринг

20 декабря 1967 года

Киев, Советская Украина

Перри, какого черта! Я не успел отойти от этой идиотской поездки в Крым, в которую меня, если помнишь, послал не кто иной, как ты сам, а ты уже зевсом-громовержцем навис со своими убийственными молниями прямо над моей бедной головой: подавай тебе эксклюзив из жизни советской элиты на отдыхе. Черт подери, Перри, посмотрел бы ты сам на систему советской охраны во всех этих «dachas» — то-то поубавилось бы у тебя редакторского гонору! Несомненно, будь я пузатым коротышкой из Госдепа или самим Гарри Гудини, у меня был бы шанс, но я ни тот ни другой, поэтому тебе придется довольствоваться тем, что твой старый пройдоха Джереми притащил в зубах из кромешного ада советского Крыма — ха-ха! Мне пришлось раскошелиться, чтобы добыть из пьющего, как рыба, мистера Гринько эту историю. Теперь твоя очередь, ну-ка покажи, насколько далеко простирается твоя забота о сотрудниках, присылающих тебе истинные шедевры журналистики.

Донецк — вот, где все происходило. Не спеши рвать письмо на мелкие клочки, дальше будет интересно. Поставь пластинку твоего обожаемого Хэрри МакКлинтока и слушай. Донецк — это крупный (что-то около миллиона жителей) промышленный город на украинском юге СССР. Говорят, там много каменноугольных шахт, металлургических и машиностроительных заводов. Нашему брату американцу попасть туда не светит. У русских ведь все, что дымит, — государственная тайна и объект повышенной охраняемости. И это в век спутников! Впрочем, не в этом дело. Все это преамбула, а амбула составилась несколько месяцев назад, когда этот промышленный центр, город «черных воротничков», вроде нашего Чикаго, только без Аль Капоне, решил ни с того ни с сего посетить сам Леонид Брежнев. Затрудняюсь объяснить, Перри, что подвинуло советского лидера отправиться в этот в общем-то рядовой индустриальный «миллионник». Таких безликих и бесперспективных городов в СССР не меньше чем в США. Все эти руины рабочих кварталов рассчитаны на короткий век. Поэтому они и становятся руинами едва начинают копать котлованы под них.

Итак, генсек отправился в Донецк, где его поджидали региональные партийные бонзы (не перепутай эти странные славянские фамилии): Piter Shelest & Vlad Deghtyaryov (governor of Donbass) и Basil Mironov (major of Donetsk-city).

О том, что Леонид Брежнев терпеть не может поездов, знают наверное даже чернокожие ребятишки в Гарлеме и Южном Бронксе. Для местных железнодорожных компаний каждый выезд Брежнева на пленэр — сущее бедствие. Хотя да, я забыл, что у них здесь нет компаний, так что железнодорожники — обычные государственные служащие, а «джимен» должен обладать безграничным терпением. Как сказал мне мой добрый и разговорчивый источник, ценитель прекрасного и прежде всего зеленого цвета американских купюр, вышеупомянутый мистер Гринько, начальники железнодорожных станций закупали тоннами валидол, когда через их станции литерный поезд, иногда простой с прицепленным к нему вагоном генсека (это такая дань демократизму у русских большевиков), мчал господина Брежнева на курорт. Перри, ты там сам разберись с этой идиомой, я так и не понял — почему валидол тоннами?

Итак. Как сказывается в сказках — одним прекрасным днем советский лидер нагрянул в Донецк. Там он, кажется, проехался по шахтам и заводам и посетил прелестное мероприятие, которое у коммунистов называется «Partkhozactive», что-то вроде партийного съезда штата, только не перед выборами, хотя у них тут и выборы такие, что… неважно — посетил и посетил. Ну, понятное дело, что местные лидеры, как того и требует старинный русский обычай, соорудили в местном театре (кажется, это было в театре, но я не уверен, как не уверен, есть ли в наличии театр в Донецке вообще) доклад о достижениях и недостатках, которые имеют место быть, «но будут искоренены в самые короткие сроки, особенно теперь, после ваших, дорогой Леонид Ильич, вдохновляющих слов, которые трудящиеся Донбасса восприняли умом и сердцем…» Обычная партийная ахинея, можешь взять для достоверности стандартный набор из любой советской газеты в читальном зале NYPL, пошли кого-нибудь.

Потом, как водится, был товарищеский обед (о, мой бог!). И вот мы подходим к самому вкусному. Брежнев и сопровождавшие его партийные бонзы прибыли на вокзал. Понятно — перрон оцеплен синими милицейскими шинелями и серыми чекистскими регланами, или что там они носят (ну, допустим, польские плащи), Брежнев с Сусловым и свитой, губернатор Дегтярев, мэр Миронов сотоварищи, стайка железнодорожного начальства во главе с начальником дороги Яковом Кривенко.

В депутатском зале накрыт стол, бахнули, как полагается, на дорожку, вышли на улицу покурить. Брежнев, говорят, был благодушен, дымил своими странными сигаретками «Новость», пальто слегка расстегнул, перебрасывается шутками с местными товарищами, те тонко улыбаются, свита вставляет льстивые замечания.

И вдруг! — Никто и глазам поверить не мог — поезд, литерный поезд главы государства, даже не скрипнув тормозными колодками — смазка отменная! — трогается! Думаю, всем знакомо ощущение уходящего поезда. Кто не испытывал этой душевной муки и томления сердца, когда выныриваешь на перрон, а поезд твой пошел-пошел-пошёл, помощник на кнопку сигнала надавил — тууууу! Но чтобы литерный поезд главного коммуниста СССР уходил без пассажира номер один?!

Короче, картина, по описаниям очевидцев, была такая. Брежнев, даже не бросив сигареты, — рванул за своим вагоном! За ним мелко засеменил «серый кардинал» Суслов, с криками «Стой, сволочь!» (а, может, что и покрепче русским матом выдавали, врать не буду) Дегтярёв, Миронов и вся камарилья. А далеко впереди, загибая все известные ему маты, летел начальник дороги Кривенко. Милицейское оцепление да проститься мне невольный каламбур, оцепенело, комитетчики из всесильного Кэй Джи Би, думаю, рвали маузеры из кабур, у кого были. Да что толку — выходной сигнал светофора — зеленый, стрелки открыты, а поезд литерный. Ему опаздывать никак нельзя.

Кончилось все, конечно, быстро и благополучно. Услыхав и увидав суету, машинист рванул ручку тормозного крана. Запыхавшийся генсек, отмахиваясь от отчаянных извинений властей области, города и дороги, влез в вагон. Дверь захлопнулась, и дорогой Леонид Ильич отбыл в Москву.

А начальник дороги получил выговор по партийной части. К тому времени и диспетчер, и дежурный по станции, отправившие литерный Брежнева точно — секунда в секунду — по графику, не проверив при этом, сел ли он сам в вагон, были сняты с работы в тот же день. Милицейскому и комитетскому начальству области влепили по «строгачу» на следующий же день на бюро обкома партии. Но и этого было мало Москве. И вскоре Кривенко был безжалостно снят с должности.

Ну что, Перри, ты и после этого будешь недоволен, старый техасский жеребец? Готовь монету!

Джереми Т. Кеттеринг

Маршрут: Волноваха. На праздничек!

Что можно сказать об этом городе, лежащем на пути из варяг в греки, то есть я хотел сказать, из Донецка в Мариуполь. Только то, что здесь достаточно большая станция (1 класса), есть даже свое локомотивное депо. Здесь в далеком 1986 году мне, тогда помощнику машиниста электровоза из депо Красный Лиман, присвоили звание «Лучший по профессии на Донецкой ж.-д.». Естественно, я с теплотой вспоминаю Волноваху, товарищи. А еще именно на станции Волноваха погрузился однажды всей своей конницей Нестор Иванович Михновский (псевдоним — Махно), да отправился скорым ходом прямо под Синельниково, откуда нанес поразительно сильное поражение белым войскам Антона Ивановича Деникина. Вот, пожалуй, и все…

А, нет — есть еще одна презабавнейшая история, которую я слышал от местных старожилов. Вот она.

В середине шестидесятых годов в Волновахе начальником ГАИ был здоровенный полнокровный мужчина. Величия необыкновенного. Росту в нем, говорят, было больше, чем у Ленина, но несколько меньше, чем у Александра Македонского. И фамилия у товарища подходящая — не то Богатырев, не то Могутний, это я уже запамятовал. В целом, положительный мужик такой. И то сказать, взяток в те баснословные времена гаишники еще не брали и занимались преимущественно тем, чем им и положено было по уставу — обеспечением безопасности автомобильного движения. Не верите? — можно и не верить, это ж байка все-таки…

По правде сказать, работенки у Богатырева/Могутнего и его немногочисленных подчиненных было немного: ну какие там, в райцентре, машины в то время? — черная «Волга» у первого секретаря, такая же у второго. Пара зажиточных председателей колхозов гоняла на ГАЗ-21 белого колеру, остальные на «козлах» да стареньких «Победах». Встречались трофейные «немцы», свидетельствующие, что в войне мы победили и репатриации с побежденного взяли исправно. Остальное — мелочь пузатая — «москвичата-401» и шик нового времени — «запорожец» с «ушами». Пасти это скромное стадо районному автопастырю было не хлопотно.

Но и не сказать, что вовсе синекура была. В государстве рабочих и крестьян не было такого заводу, чтобы начальник, пускай и невеликий, без дела шлялся и шалаберничал попусту. Областное руководство нет-нет, да и нагрянет с проверкой, а то и вовсе учения интересные какие-нибудь изобретет. Особенно, если повод подходящий найдется. А учения вещь занятная. Заранее собирались багатыревцы-могутинцы на хате у начальника и обсуждали вопросы стратегические (кому возить начальство и договариваться о «поляне») и тактические — сколько чего брать и шобы закусь без переводу, да кулеш, да шашлык, рыба, арбузы по сезону, грибочки, опять же…

И вот одно такое учение сочинилось в Донецке накануне 50летия Великого Октября. Кто из молодых не помнит — 7 ноября отмечалась годовщина штурма Зимнего дворца. Нет, сначала праздновалась, конечно, а потом, естественно, и отмечалась. Ну дело государственной важности, понятно же. Об идеологической начинке мероприятия и говорить нечего: хоть и надоела до чертиков, как холодный пирожок с ливером, но спрос за порядок в этом деле до самого до Горбача был неусыпно-бдительный. Короче говоря, надо было расставить посты, регулировщиков и прочих нужных людей по городу. А чтоб не напортачили чего в святой день, все ответственные загодя проходили по маршруту. Это, собственно, и именовалось учениями. После которых, само собой, принималось на грудь — «от нервов».

Ну так вот. 6 ноября. «Обход» совершен, разбор тоже. Наш герой с ребятами приземлился в вокзальном буфете (в Волновахе, городе железнодорожном, — лучшее место) обсудить завтрашний день, непростой день. В предвкушении его заказана водка и горячее. Как вдруг в табачно-кухонный туман ресторанного зала вплывает черная хустовская шляпа, под ней очки, за ними глазки-буравчики. Батюшки-светы! — один из областных проверяющих, нагрянувших с утра. Да проверяющий-то так, дрянь — мелкая сошка из облисполкома. Но ему не досталось места в машине, возвращается он, значит, поездом — злой, как черт! А тут вся бригада гаишная за столом с явным намерением вступить в жестокий бой с «зеленым змием». Морды у всех красные, как на подбор, а с ними дядька Черномор, сиречь товарищ Богатырев/Могутний, собственной персоной. Освящает своим авторитетом явное расшатывание служебно-партийной дисциплины и подрыв моральных устоев советского человека, позорящих, без обиняков, честь мундира офицера милиции.

Но хороший начальник никогда не теряется. Наш батыр тут же вскакивает со стула, физиономия лучится добром: какой приятный сюрприз, Иван Иваныч Как-Там-Вас! Не желаете ли пообедать? И тут, прежде чем шляпа успевает надменно отказаться, сильнейшая боль в паху справа сгибает богатыря пополам. А он с утра жаловался заму с замполитом — дескать, что-то ноет в боку со вчерашнего дня — не иначе ливер протестует против той третьей поллитры, помнишь, Петро, я говорил, не надо бы — ну вот… А на самом деле — аппендицит. И боль усиливается. Пока до больнички довезли — он уже совсем с лица сошел. Хирург посмотрел — срочно на стол, перитонит во всей красе. И три часа эскулапы копаются в его внутренностях: режут-вырезают-промывают-зашивают. Спасли, короче, не впервой, слава те господи.

А назавтра по всей Волновахе бравурные марши из громкоговорителей, ветер треплет кумачовые стяги и транспаранты, колонны трудящихся, поддав по очереди за спиной парторга с комсоргом и профоргом, горланят пламенный привет родной партии и лично товарищу Брежневу. Партийно-хозяйственный актив умильно взирает с деревянного помоста у горрайкома на энтузиазм масс и по-сталински привычно помахивает ласковой ладошкой рабочему классу и примкнувшей к ней творческой интеллигенции. А товарищ Богатырев/Могутний отдыхает в палате, тоскуя по праздничному столу и компании верных товарищей. Однако же, для чего нужны друзья? — Они тут как тут. Тяжелые синие шинели, галифе-сапоги-портупеи, свежий перегар, но в меру.

— Товарищ майор, ну как же так угораздило?! В такой день! А мы тут зашли с праздничком, как положено, ну того, проведать. — И достают из шинелей… нет, не водку презренную, а самый что ни на есть благородный коньяк — КВВК элитный (где-то, черти, достали, не иначе в ОРСе на базе).

— Да вы чего, хлопцы! — у меня же швы еще свежие, рубец сочится!

А хлопцы (вот ведь не было тогда санитарного образования для широких масс!) отвечают:

— Так правильно — надо же изнутри продезинфицировать.

Незатейливый народ такой! Шутка понравилась.

— Ну разве что для дезинфекции. — Пошли в ход стаканчики, специально принесенные, нехитрая снедь — бочковые помидоры, огурцы, болгарский перец в банках. Вздрогнули за 50летие ВОСР, за партию, за службу, которая и опасна, и трудна (правда, песни этой тогда еще не было, конечно), за мужиков, за баб-с, за деточек и всех сродственников. Все как положено — шесть ментовских приемов подряд. Понятно, что — классика! — еще сгоняли за горючим, сходили покурить в туалет. Да и разошлись по домам довольные — хорошо, что начальника проведали, правильное дело сделали!

А ночью у него обострение, а праздник — все врачи по домам выпимши (и крепко), а за дежурного рентгенолог молодой. Короче говоря, помер начальник ГАИ, не снеся тягот и лишений в послеоперационный период.

…Хоронили всем городом. Дальние родственники, подходя к одеревеневшей от горя вдове, сочувственно-понимающе спрашивали: «Сердце, конечно?» И услыхав страшное слово «перитонит», сокрушенно качали головой — «надо же, с чего бы это, такой ведь молодой еще…».

Маршрут: Мариуполь и греки и наоборот

Почти сразу после Донецка Донбасс на юг и юго-запад обрывается в Грецию, да простится мне небольшое преувеличение. Небольшие малороссийские анклавы малороссиян в Марьинке, Красногоровке, Курахово вскоре перетекают в села, чья топонимика чисто греческая: Старобешево (Бешево), Ласпа, Большой Янисоль (Великоновоселковка), Комарь, Константинополь, Керменчек (Чердаклы), Бугас, Старая Карань (Гранитное), Стыла, Каркуба, Сартана, Мангуш, Урзуф, Ялта и еще одна Ялта, еще одна Ласпа. Небольшие вкрапления сел, доставшихся Донбассу в наследство от немцев Приазовья — Республика (бывш. Бодке, пристанище меннонитов Пруссии и Голландии) да Тельманово (Остгейм) только подчеркивают массовость греческого влияния в южной половине Донецкой области УССР.

До революции здесь была своя, четко обособленная греческая жизнь, замыкавшаяся на порядки и обычаи Мариупольского уезда Екатеринославской губернии. Мариупольцы до сей поры не желают признавать верховенства Донецка, и время от времени то ли в шутку, то ли всерьез заговаривают о том, что им было бы лучше в самостоятельной Мариупольской области. Впрочем, ни у кого не было до сих пор желания или возможности проверить основательность таких речей.

К Мариуполю мы еще вернемся, никак нам не обойти эту столицу греческого Приазовья, так резво начавшей около ста двадцати лет назад превращаться из греко-еврейского местечка, центра рыбной и хлебной торговли (наравне с Таганрогом, Бердянском и Геническом) в мощнейший индустриальный центр.

Паша, мы помним

Наши греки — народ по большей части сельскохозяйственный. Как и их предки, выведенные Суворовым по воле Екатерины Великой из Крыма, дабы подорвать экономику лютого врага — Крымского ханства, — они предпочитают сеять и жать, добывая в тяжком труде хлеб свой. Не забудем, что самый знаменитый грек Приазовья советских времен — тракторист-стахановец Паша Ангелина. Трактор ее можно и сегодня увидеть на постаменте в ее родном Старобешеве, где она похоронена, где есть музей, ей посвящённый.

Паша Ангелина

Честно говоря, совсем непонятно, почему ее жизнь — трудная, но стремительная и талантливая — до сих пор не стала сюжетом для фильма. Взять хотя бы ее жуткую смерть — она умирала медленно от цирроза печени — в то время профессиональной болезни трактористов и шоферов, ведь все время приходилось при помощи шланга подкачивать топливо в емкости, а в качестве помпы чаще всего использовать собственные легкие и рот. А несчастное, почти латиноамериканское по накалу страстей ее замужество? И это, не говоря уже о той самой ее стахановской работе на земле, за которую и вознес в свое время простую греческую дивчину из крестьянской семьи советский агитпроп. В судьбе Прасковьи Никитичны литераторы, сценаристы и писатели могли бы найти любой поворот — от левого до феминистического.

Грек греку — друг, товарищ, но не обязательно брат

Есть одна особенность в этнографической истории приазовских греков, которую надо знать, общаясь с ними. Все они делятся на урумов и румеев. Такое у них крымское наследие. Сейчас разъясню. Урумы — это так называемые греко-татары. С XIII по XVIII век татары «отатаривали» наследников древнегреческих колонистов, тех, кто до прихода татар в Тавриду уже около тысячи лет жили в Кафе и Чембало, Пантикапее, Херсонесе (историки говорят, что правильнее было бы говорить Херсон). Урумы, за пять веков житья в татарском Крыму, отатарившись во всем, кроме веры православной, говорят на урумском языке (в быту почти уже и не услышишь эту речь, разве что от стариков на базарчиках в Чердаклы или Карани). Урумский — это тюркский язык, смесь огузских и кыпчакских диалектов, на которых некогда говорила вся Великая степь, Кыпчакская степь — Дешт-и-Кыпчак. Кыпчаки — это половцы русских летописей. Когда-то, на исходе своей истории они бежали от наседающих на них монголов и попросили союза против них у русских князей, которые на свою голову в этот союз вошли, все вместе были биты Джебе-нойоном и Субудай-бугутуром, если я правильно запомнил сведения, почерпнутые в детстве в учебнике истории и восхитительных романах Григола Абашидзе «Лашарела» и «Долгая ночь». Если вы турист, да еще с гуманитарным образованием, то все срослось — битва на Калке произошла где-то в этих местах. Наиболее вероятной точкой называют поля заповедника «Каменная могила». То есть у вас есть возможность замечательной реконструкции — погрустите на том месте, где монгольские нойоны удавили под пиршественным столом русских князей — трех Мстиславов и их половецких друзей. После сходите на базарчик в глухой урумской деревне и послушайте стариков — это и будет половецкая речь. Попросите их сказать что-нибудь вроде: «Вперед, доблестные русские витязи, нас уже разбили».

Но, должен сказать, что среди греков Донбасса больше ценится румейский (он же греко-элинский) диалект. Самих румейцев меньше, чем урумов, но язык их более распространен. В те баснословные времена, когда советская власть заигрывала с национальными меньшинствами, на румейском языке работали десятки школ, выходили десятки газет, одна из которых даже запала мне в память по старому архивному сведению — «Коллетивистос»! Запомнить было непросто, между прочим.

У румеев, среди которых были греки, приплывшие в эти места по призыву имперских властей, язык вроде как новогреческий, но не совсем. Специалисты утверждают, что это та его форма, которая употреблялась в Византии. Ее сохранению немало способствовал человек с фамилией Костоправ, это был выдающийся поэт и романтик. Несколько лет назад даже проводилась в Мариуполе выставка «Женщины в жизни и творчестве Костоправа».

Чтобы совместить приятное с полезным, отправляйтесь на самый берег Азовского моря, ближе к границе с Запорожской областью, в Урзуф или Ялту. Там говорите себе по-византийски вволю. Только в их райцентр Мангуш, там, рядом, не стоит с румейским приветствием «калимэрас» заявляться, там уже урумы, они скорее поймут турецкое «мерхаба» или «гюнайдын».

Шутка, это была шутка, господа. Давно уже греки Приазовья в повседневности своей используют русский язык, чувствуют себя частью великой русской культуры. При этом никогда, можете быть в этом уверены, они не откажутся от своего греческого происхождения.

Вот что на всей территории донецкой Греции хорошо — это кухня. Она, в отличие от языка, хранится долго и основательно. Съездите в Бугас, это большое село под Волновахой, славящееся своими чебуреками, продающимися прямо на трассе в махоньких кафешках, но, если вы хотите настоящих греческих чебуреков, именуемых чир-чирами, отправляйтесь в глубинку, найдите гречанок постарше — они вам изготовят такие чир-чиры, что за уши не оттащишь. Их у наших греков положено есть тазиками с огромным количеством сметаны. Диеты и тонкие фигуры в этом краю не в чести, тут все основательно.

А плакиты, а айран! А прочие прелести греко-тюркского симбиоза… Нет, тысячу раз была права матушка-императрица Екатерина Великая, переселив греков в Приазовье, поближе к своим, православным.

Это переселение случилось в 1778 году, и через два года переселенцы из крымского Мариамполя (вот вам явный след смешения тюркской и греческой лексики) основали Мариуполь.

И есть в этом непростом мире, который ненадолго упростить, как мы видим, не совсем успешно, удалось только советской власти, точки наивысшего напряжения жизни, находясь в которых понимаешь и всю красоту, и своеобразие культуры этого этнического космоса, и дикие для современного мира различия в нравах, экономике, управлении…

Мариуполь — несомненно, одна из таких точек наряду со Святыми горами и Лиманом, Бахмутом, Донецком и Старобельском. Так сложилось, что донецкая часть Донбасса живее, богаче на жизнь, культуру, нежели луганская, что говорит о неразумности предпринятого большевиками шага по разделению единой Донецкой области. Большой Донбасс, он ведь по геологическим, географическим, экономическим и культурным маркерам един на пространстве большем, нежели ему выделили с царского или большевистского плеча. На запад это еще и окрестности Павлограда, а по гамбургскому счету в культурно-историческом и государственном разрезе — до Кривого Рога и Никополя. На восток — часть районов Ростовщины — Шахты, Миллерово, Гуково. На север понятно, что тяготеют к Донбассу и Изюм, и Балаклея с Купянском и Сватово. Донбасс ведь понятие куда более широкое, чем территориально-экономическое, его не запихнешь ни в исторические, ни тем более в национальные рамки. Частью империи он был, только в империи мог родиться. В ней ему и быть. Впрочем, как и всей Малороссии. Ведь русская же землица испокон веку… Не забыли еще, какой город «…мать городам русским»?

Есть город у моря

Рассуждая о Донбассе во всех его ликах, можно и нужно подчеркнуть, что он совсем неоднороден. Малороссийский север, великорусский центр и греческий юг — такова будет примитивная картина вседонецкой парадигмы бытия, которой достаточно для понимания контуров нашего края большинству людей. Добавим, что к востоку лежат земли Всевеликого Войска Донского, поэтому сразу за Мариуполем, например, стоит бывшая станица Новониколаевская, превратившаяся полвека тому назад в город Новоазовск, а далее вверх, на север граница идет по Кальмиусу, по которому, кстати, проходит и в центре Донецка.

Если Донецк (еще в бытность Юзовкой) родился для помощи делу возрождения Севастополя и Крыма, то Мариуполь появился на свет, пардон, на карте как раз для того, чтобы Севастополь мог появиться. Без греческого исхода из татарского Крыма не было бы ни русского Севастополя, ни русского Крыма, ни русского Черноморского флота. Во всяком случае — в необходимые империи сроки.

Да и освоение Донбасса затянулось бы и без такого древнего, упорного, терпеливого и талантливого народа, как греки.

Мариуполь дореволюционный

Не забудем, что искра древней государственной мысли и любомудрия вообще живет в греческой душе с древнейших времен. И русскому сердцу греками была сделана Донбассу весьма полезная прививка. Забегая вперед, отмечу, что и еврейская, и татарская, и многие другие кровя поработали на то, чтобы в наших степях родился такой народ, как донбассовцы, «донецкие».

Когда я представляю себе Мариуполь и его значение для Донбасса и России, то не заводские трубы и не море встают перед глазами. Мариуполь для меня это, прежде всего, город, в котором родился Архип Куинджи и умер Анатолий Дуров.

Между этими двумя событиями вместилась панорама мариупольской жизни, показавшей, как из уездного города можно сделать центр современной жизни.

Кроме того, Куинджи грек, и это греет сердце мариупольским автохтонам. Что же до Дурова, то показательно, что жизнь одного из величайших артистов России (не только, конечно, цирка, а в куда бо́льшем смысле) оборвалась нелепо, за несколько дней (от тифа), на окраине империи, в жалком здании цирка братьев Яковенко.

Дрессировщик Владимир Дуров

Физически умер Дуров, само собой, в больнице, но в цирке Яковенко оборвалась вместе с его жизнью и карьерой карьера и жизнь старой России. Этот символизм стал понятен, как и многие символизмы, на расстоянии лет.

Мариуполь ведь не готовили к роли крупного города, индустриального сердца Юга России. Как, например, Юзово/Сталино/Донецк. То есть к роли города не готовили, но то, что там будет крупный промышленный хаб, было понятно с самого основания Новороссийского общества, превратившего завод, шахты и окрестные села и поселки практически в свой феод.

Не то Мариуполь, он был заложен как уездный город, и эту функцию прилежно исполнял сто с лишком лет. Греки и русские развивали здесь порт, которому во второй половине XIX века было суждено стать одной из цитаделей хлебозаготовок и хлеботорговли Юга России. Англичане с французами появились здесь даже намного раньше, чем в остальном Донбассе. Ровно за 15 лет до начала строительства завода и поселка, ставшего Юзовкой, в мае 1855 года, англо-французская эскадра, побесчинствовав в Геническе и Бердянске, подошла к Мариуполю, европейцы высадились на берег, сожгли несколько рыбацких байд, запасы пшеницы, приготовленные для погрузки на турецкие фелюги, и отбыли к Таганрогу. Там, узрев изготовленные к стрельбе крепостные батареи, предки натовских героев убрались восвояси в Балаклаву и Камышовую бухту у стен русской Трои — Севастополя.

Уездный город Екатеринославской губернии Мариуполь рос и богател, помаленьку стал притягивать к себе и культуру, и образование. В те годы, когда Архип Куинджи бегал по улицам Мариуполя то в поисках пропитания, то пытаясь овладеть секретами ремесла, которое со временем приведет его в большую живопись, в городке уже открывались народные школы, со временем пошли гимназии, мужские и женские, банки, росло значение порта.

А потом произошел переворот. В 1882 году в Мариуполь пришла железная дорога. А значит, кроме хлеба из порта можно было вывозить уголь и сталь, а привозить в него горное оборудование, руду для металлургических заводов всему Донбассу.

Стоп! А почему это Донбассу, зачем везти руду куда-то, когда вот он порт, а еще руда есть и в ближней Каракубе? Строим, — согласились с доводами инвесторов братья Кеннеди из Северо-Американских Соединенных Штатов (САСШ). И пошло-поехало — задымил американскими своими домнами гигантских объемов «Никополь-Мариуполь». Чуть позже к нему присоединился завод «Русский Провидансъ». Руду возили из Керчи — совсем рядом! Позже, когда на всем этом американско-бельгийском хозяйстве создали металлургический комбинат имени Ильича, а вслед за ним и «Азовсталь» в тридцатых, керченский концентрат продолжал кормить прожорливые мариупольские домны да мартены, а потом еще обнаружился один замечательный перфект — тоже по морю стали возить из грузинского Поти чиатурский марганец. В общем, кругом выгода, кроме экологии. Азов сопротивлялся долго, но промышленный рывок Мариуполя вкупе с хищническим хозяйствованием в украинские незалежные времена сделали свое дело — самое рыбное море в мире — да-да, именно так — сегодня уже не в силах кормить никого, кроме браконьеров. А ведь в Великую Отечественную азовская килька спасла от лютой голодной смерти миллионы людей. Ей даже в Мариуполе памятник поставили.

Эх, был бы себе небольшой греческий оазис. Такой себе наследник того, что в античные времена звалось «Полис». Торговал бы помаленьку, развивал бы в наши уже времена курорты да туризм, но жестокие законы истории сделали Мариуполь безжалостным индустриальным монстром. Кроме двух металлургических комбинатов за годы советской власти появились здесь и коксохим, и завод тяжелого машиностроения, знаменитый «Ждановтяжмаш», новыми хозяевами переименованный ничтоже сумняшеся в «Азовмаш».

Что такое был Мариуполь до XX века? Уездный город, порт, греческая речь, южный базар, вокзал, верблюды, на которых татары и персы возили товар по окрестным селам, добираясь аж до Бахмута, а в другую, херсонскую сторону — до Геническа. Были в тихом морском городе гимназии, реальное училище, банки, газета «Мариупольская жизнь», театр и цирк. Тот самый, в котором оборвалась жизнь артиста Дурова…

В конце советской власти Мариуполь — это привычный для Донбасса рассказ: каждый третий рельс, укладываемый на дорогах огромной страны, каждая третья железнодорожная цистерна, половина всех бронетранспортеров Советской армии, танковая броня и прокат листа для судостроения не только Союза, но и стран соцлагеря. Кроме того, торговый флот, свое пароходство. Где он сегодня? Распродан за копейки точно так же, как некогда распродали в незалежной родственники президента Кравчука огромный Черноморский торговый флот.

Город еще живет, город еще дымит своими заводами. Но все тише, все меньше, и надо искать новое занятие, новое лицо. Ничего — не впервой.

…А греков в Мариуполе все еще много — до восьми процентов населения. Хотя, конечно, при Куинджи были все пятьдесят.

Письма Новороссии: любовь и чебуреки

17 ноября 1929 года

Урзуф, Мариупольский уезд

Украинская ССР

Лёля, я приехала с Мангуша, я с мамкой возили гусей на продажу и там я встретила Гришку Челпана. Он сказал што всеравно тибя сыщет и убьет, если ты за него замуж не пойдеш. Лёля бойся его он страшный человек, говорят шо он на прошлой борне кады ты уже уехала в свой донтехникум побил двух наших с Ялты. Поначалу с дружками напился водки а потом уж завел этих двоих за чайную и давай лупцевать — и цепками, и штакетами, и ногами по всякому. Нинавижу говорит вас румейские хари. Такая зверюга, наши строной его обходят, а дядя Спиридон говорит — ничего проламают ему буйну башку долго такие не заживаются на белом свете.

Лёлечка, спешу напесать это песьмо шобы передать его с дядей Спиридоном который завтра до вас у Юзовку солёную рыбу на базар повезет. Говорит у на вашем базаре цену лучше дают, чем в Мариупали.

Лёлечка, я мамке сказала штоб она тибе плакопов напекла поболе — помниш как мы с тобой их горяченькими макали в миску с арьяном на празниках? Арьяну я тибе цельный кувшин набрала, а то где ты еще домашней простокваши найдеш. Кушай на хорошее здоровье и не забывай родную хату.

Я тибе так завидую. Особенно када с клуба иду. Наши парни все неуки, а вас там в городи Сталино поди все ученые если не считать шахтеров. Лёлечка, а они страшные? Дядя Спиридон говори шо все они черные потому как под землей цельный день сидят и зубы на уголь скалят. А может они и ничего, ты напиши. Говорят шо у них заработки не то шо у наших, можно каждый день чай пить и сахару невперечет.

А ищо мы вчера к болгарам ходили, молоко покупать. Не люблю я их. У них все женщины в черном ходят даже маленькие девочки. И на праздник хмурые. На мельницу зашли ихнюю а там Юрка Табаков мельников сын подмигивает глазки строит. Пока мамка не видела подкрался и шепчет шо на следующий год свататься будет. Тоже мне придумал — жених. Какой там свтаться, мне еще школу закончить надо, а там может утеку к тибе в Сталин. Дядя Спиридон правда не одобряет шо ты уехала, не знаю уж смогу ли я так же пожелать?

Лёлечка! Я ж забыла самое главное сказать — дядя Спиридон к нам жить переехал. Говорит мамке шо замуж ее возьмет, вот отца Георгия ухомутает шоб венчал. А то шо папка наш в море пропал так то ничего. Море не отпустит говорит дядя Спиридон уж если кого взяло то не отпускает. Это как любовь. Вот смехота да? Про любовь говорит сам уже старый лет пядесят наверна.

Ой мамка говорит шо лампу щас загасит. Обнимаю тыщу раз и целую нещетно. Не забывай миня, твоя систра Элина.

Маршрут: Новоазовск — Седово

Это по новым временам он, райцентр, Новоазовск зовется, а по-старинному — это станица Новониколаевская. Казачки донские здесь издавна сторожи ставили да рыбкой промышляли. Да еще охраняли малороссийский соляной шлях в Крым. Вот и подкрались братья-славяне с западной стороны, начали обживаться рядом с казаками.

Долго не было промеж них согласия и мира. Помните, как это славно описано у знатока казачьего мира Михаила Шолохова в «Тихом Доне»? Приятель, новоазовский журналист, историк, сам любит такие параллели проводить. Тем более что у него есть семейные на то основания. Говорит, что, когда матушка собиралась замуж за его будущего отца-украинца, бабка-казачка только вздохнула горько: «Лучше б ты за еврея вышла…» Но, правда, со временем смирилась. Или только вид сделала?

Георгий Седов

Как бы там ни было, но этническое противостояние давно сошло на нет. Кормился и кормится Новоазовск рыбкой да сельским хозяйством. Правда, рыбки-то как раз в Азовском море, некогда самом рыбном море в мире, становится все меньше и меньше. У нее два врага — браконьеры да заводы.