Американец. Хочешь мира…

Из мемуаров Воронцова-Американца

«… Вечером я с небольшой группой сопровождающих рванул обратно в Иокогаму, а там сел на пароход нашего Холдинга. Для всех я убывал в Россию, однако на самом деле мне предстояла ещё одна встреча в Японии. По моим личным оценкам — куда более важная. Хотя многие бы удивились такой расстановке приоритетов. Они вообще бы не поняли, зачем я плыву на Окинаву встречаться с мало кому известным молодым китайским революционером. Который, к тому же, теперь скрывается от своих же товарищей…»

Город Наха, Окинава, 2 августа 1912 года, пятница, позднее утро

Пока мы швартовались, я собрал свою группу для последнего инструктажа.

— Семён Петрович, повторите, пожалуйста для всех вводную информацию. Господа, прошу слушать внимательно. Учитывая, что я придаю этой встрече особую важность. Итак?

— Цзян Чжунчжен, возраст — четверть века без нескольких месяцев, несмотря на молодость стал любимым учеником Чэнь Цимэя. Чэнь, в свою очередь, — преданный соратник Сунь Ятсена, которого в начале этого года избрали президентом Китайской Республики.

— Первым в истории президентом! — уточнил я с нажимом на первом слове.

— Абсолютно верно! Первого апреля он официально передал пост генералу Юань Шикаю. То есть, теперь у Китайской Республики второй президент. Несмотря на вынужденную отставку Сунь Ятсен пользуется огромным авторитетом в народе. По имеющимся сведениям, он собирает съезд, который утвердит новую китайскую партию под названием Гоминьдан, то есть «Национальная партия». Почти наверняка он станет лидером этой партии.

— То есть сейчас имеет место противостояние военного блока во главе с генералом Юань Шикаем и чисто политического, опирающегося на создаваемую партию и волю народа? И второй блок возглавляет Сунь Ятсен? — уточнил Семецкий.

— Верно. Но и они не такие уж «чистые» политики! Молодой человек, которого мы намерены навестить, в январе этого года убил Тао Чэнчжана, серьёзного и последовательного оппонента Сунь Ятсена. Все убеждены, что он сделал это по приказу Чэнь Цимэя, своего учителя. Тем самым он всем показал, что «политики» не чураются и силовых методов воздействия.

— Тогда почему он здесь? — с так и не исчезнувшим акцентом уточнил Генри Хамбл. — Если они не боятся насилия, а законное правительство свергнуто?

— Остальные революционеры отнеслись к этому акту без понимания, а действующий президент объявил Цзяна в розыск. Пришлось бежать.

— Почему сюда?

— Тому три причины. Во-первых, он лучше знает Японию и японский язык. Шесть лет назад он собрался поступать в военное училище. Офицерская служба очень престижна в Китае. Вариантов он видел два — Российская Империя или Японская. После победы России в войне с Японией мы в этом списке лидировали. Поэтому он поехал в Харбин, учить русский язык и готовиться к поступлению. Там и познакомился со своими будущими вождями. И проникся революционными идеями. Даже отрезал косу[3].

— Так что учтите, господа, русский язык он неплохо понимает! — уточнил я для остальных.

— Не только понимает, но и немного говорит, хотя и с сильным акцентом. Однако он быстро выяснил, что его образования для поступления в наши военные училища совершенно недостаточно. И навёрстывать придётся очень долго, многие годы. Что его совершенно не устраивало! Поэтому всего через полгода он перебрался в Японию и начал изучать японский язык. В 1908 году поступил в японское пехотное училище Симбу гакко, где и проучился два года. В Японии это учебное заведение пользуется большим уважением.

Семён Петрович, сотрудник Департамента безопасности нашего дальневосточного филиала, замолчал, подчёркивая сказанное.

— А вторая причина?

— Она в том, что сейчас китайские революционеры крайне обижены на Россию за поддержку сепаратизма, как они это называют. То, что все отделившиеся государства ранее присягали не Китаю, а маньчжурам, ими игнорируется напрочь.

Семецкий весело присвистнул.

— Кстати, учитель нашего молодого человека высказывался, что вас, господин Семецкий, и вас, Юрий Анатольевич, стоило бы за это ликвидировать. А как мы уже видели, его ученик исполняет такие пожелания совершенно буквально.

— Поэтому мы и надели скрытую броню! — успокоил я нашего безопасника. — Да и оружие будет при нас. Однако, господа, напоминаю, что наша задача — именно договориться. Поэтому никаких трупов. А в идеале, надо обойтись и без стрельбы. Это понятно? Хорошо, идём дальше.

— Вторая причина, по которой он выбрал Окинаву, в том, что китайцы до сих пор называют этот остров Рюкю-хань. И считают своим. То есть, он как бы и не покидал Родину.

— А как считают остальные?

— Для японцев Рюкю-хань стал японской префектурой Окинава в 1879 году. Большинство местных жителей до сих пор относится к японцам, как к оккупантам. И ещё живы те, кто помнит времена независимости. Опять же, японцы разрешили местным участвовать в выборах только пару месяцев назад[4]. Так что и полиция тут… Вполне может поддержать сторону китайских революционеров, если её местные сотрудники будут уверены, что об этом не прознает начальство. И это третья причина. Полиция вообще старается не соваться в этот район, тут за порядком следят сообщества контрабандистов, самогонщиков и местное сообщество бойцов окинавского стиля.

— Это такой аналог китайских тайных обществ? — весело уточнил я.

— Скорее, это уже филиал якудзы — тайной японской преступной организации. Хотя на самом деле жители этого острова всегда жили отдельно. И от китайцев, и от японцев.

— Тем более! Раз тут можно нарваться на местных бандитов, то идём тихо, действуем быстро и стараемся не шуметь. И, разумеется, пытаемся договориться. По-русски говорим с учетом того, что нас могут понять. Семён Петрович переводит то, что потребуется. Сколько их там?

— С ним двое соратников. Именно соратников, он им не платит, и живут они в абсолютно равных условиях. Обедают всегда в снимаемом ими доме, потом шляются по городу, для развлечения и в поисках подработки. Поэтому, господа, нам не стоит медлить! Иначе рискуем не застать их на месте.

* * *

Идти было недалеко, но по пути постоянно вспоминалась бессмертная фраза из «Бриллиантовой руки» про «Стамбул — город контрастов». Поблизости от порта улицы были мощены камнем, а синематограф и почта были современной европейской архитектуры. Перед ними даже были пятачки невесть откуда завезённого асфальта! Хотя, почему невесть откуда? Скорее всего, что с нашего нефтеперерабатывающего заводика во Владивостоке.

Однако было много домов из соломы, встречались и эдакие мазанки. У домов побогаче были очень своеобразные черепичные крыши — то ли из полукруглой черепицы, то ли вообще из кусков труб с дырками. Наш провожатый сказал, что это типичные для рюкюсцев крыши, в других местах таких не встретишь. У некоторых домов был надстроен второй этаж, причём видно, что такую возможность предусматривали изначально.

— И всё же, позвольте спросить, зачем вы рискуете собой? Неужто послать некого? Я ведь не шутил, в революционной среде вы — мишень номер два, лишь немного уступаете капитану Семецкому. А эти люди уже замарали руки кровью и имеют проблемы с законом. Да и район криминальный, в который полиция сунется только по прямому приказу начальства. Так зачем вам это?

— Поговорить надо. И обязательно договориться. Была бы возможность, я бы не рисковал и говорил лично с досточтимым Сунь Ятсеном. Но именно в силу перечисленных вами причин ни я не могу дойти до него живым, ни он не может приехать ко мне без ущерба для репутации. Молодой Чжунчжен — единственный, к кому я могу прийти и поговорить, глядя в глаза. Если я сумею убедить его, он убедит руководство китайских революционеров. Они поставили на наши предприятия уже почти полмиллиона рабочих. Да, те разбросаны, и безопасность хорошо их контролирует, но это только до первой искры! И её надо предупредить!

Я не стал продолжать, что с началом войны планирую эту численность удвоить, а то и утроить. Рабочие руки у будут тогда очень дороги! И потому договориться становится ещё более важным. Он же немного помолчал, а потом тихо пробурчал себе под нос:

— Всё понимаю, но… Учтите, без китайцев нам будет всего лишь плохо. А вот без вас — всё вообще развалится!

Теперь помолчал я. И во время этой паузы неожиданно ответил Генри:

— Так и постарайтесь, чтобы с ним ничего не случилось! А лично мне уже тяжело видеть, как он дёргается, что не может навестить старого Фань Вэя. Тот же не просто лидер китайской общины в Беломорске, он давно стал нашим другом, ещё с Америки. Там они с внуком спасли нам обоим жизнь. А теперь старик вынужден прикидываться умирающим, чтобы его не вынудили выбирать свою сторону.

Теперь замолчали все. И молчали, пока Семён Петрович не сказал:

— Пришли, нам в этот двор.

* * *

Во дворе невысокий, но очень мускулистый и широкоплечий китаец возился перед печкой. Похоже, заканчивал готовить обед. По крайней мере, от котелка, в котором он что-то помешивал, пахло весьма аппетитно.

Мы вошли во двор, но не успели ничего сказать, как он ухватил этот самый котелок и вылил его бурлящее содержимое в сторону Генри Хамбла, то ли определив в нём самого опасного из противников, то ли выбрав случайно. Ганфайтер, разумеется, уклонился, а китаец, вдруг дико завизжав, ухватил стоявшую возле печи лопату и бросился на меня. Надо сказать, что завертел он эту лопатку весьма ловко, работая обеими руками, но меня недаром последние годы натаскивали в баритсу. В этой борьбе учили использовать подручные материалы — плащи, тарелки, трость или зонт, которые джентльмены таскали с собой почти постоянно.

Вот тростью я и воспользовался. Хлесткий удар по кисти правой руки, уход с линии атаки и левый боковой в печень. Удар у меня поставлен неплохо, и обычно этого хватало, чтобы вывести противника из строя. Но этот крепыш явно от души прокачал мышцы пресса, да и бить пришлось вниз, всё же разница в росте у нас сантиметров тридцать. В результате эффект вышел ослабленным, противник устоял на ногах, но охнул и выронил лопату. Ну, ничего, все мои наставники учили меня не останавливаться. Рубящий удар тростью по голове — и оглушенный противник опускается на колени.

Тут сзади бухнул выстрел из чего-то очень крупнокалиберного. Почти одновременно выстрелил и револьвер Генри. Звук его сорок пятого калибра я всегда отличу от звука наганов остальных членов нашей команды. Нет, не время миндальничать — удар ногой в голову, и мой противник вырубается окончательно.

Я быстро обернулся. Семецкий валяется ничком, а ещё один китаец баюкает повреждённую руку. У его ног валяется обрез двустволки. Ох ты ж! Хорошо, если стрелял дробью, тогда у Семецкого ещё есть шанс! А вот пулю такого калибра наши броники вряд ли удержат.

— Лежать, падла! — проревел я, а Семён Петрович что-то проорал по-китайски. Наверное, перевёл, потому что китаец тут же упал ничком.

— Не убивайте их, я сдаюсь! — донеслось из помещения на русском, и во двор вышел Цзян Чжунчжен с поднятыми руками.

* * *

Примечания и сноски к главе 21:

[1] Фриско — одно из прозвищ города Сан-Франциско.

[2] Фёдор Никифорович Плевако (13[25].04.1842 — 23.12.1908 [5 января1909], Москва[1]) — российский адвокат и юрист, судебный оратор, действительный статский советник. Нередко выигрывал дела в суде за счет почти театральных номеров, воздействующих на присяжных.

[3] Косу китайцев заставляли носить как знак покорности манчжурской династии. В реальной истории он познакомился с вождями революции в Японии, т. к. после победы Японии в русско-Японской войне вариант обучения в России даже и не рассматривался.

[4] Рюкю-хань стал японской префектурой Окинава в 1879 году. Впервые жителям Окинавы допустили к участию в выборах в Национальный Парламент Японии 15 мая 1912 года. Династия Цинь продолжала настаивать на своём номинальном сюзеренитете над Рюкю-хань. Т. е. даже беглые китайские революционеры вполне оправданно могут считать, что «Китая не покидали, но находятся на оккупированной территории».

Глава 22

Из мемуаров Воронцова-Американца

«… Это его 'я сдаюсь!» чуть не выбило меня из колеи. Это что же, он нас за киллеров принял? Впрочем, разобраться можно было и позже. Сначала Семен Петрович подал какой-то сигнал, и сопровождавший нас на некотором отдалении китайчонок побежал за подмогой. А сами мы быстро перебрались в дом сами и туда же двое китайцев отнесли третьего. Ну и убедились, что Семецкий жив и относительно здоров. Сильный ушиб, возможно, повреждены рёбра, но броня выдержала.

После этого настала пора прояснить некоторые вопросы…'

Город Наха, Окинава, 2 августа 1912 года, пятница, ближе к обеду

— Нет, вы поглядите, господа! Да мы в самое «осиное гнездо» вломились!

В доме и в самом деле, было на что посмотреть! Для начала, на стене висели наши с Семецким портреты, обведенные как мишени. В обоих торчало несколько ножей, дротиков и метательных пластин. Рядышком висела японская газета с сообщением о том, что знаменитый Воронцов побывал там-то и там-то… И было выделено сообщение о том, что десятого августа планируется торжественное мероприятие в Харбине с моим участием.

А на столе лежали найденные нами билеты от Окинавы до Харбина и поддельные документы на эту троицу революционеров. Причем на разные имена. Может быть, ловкий адвокат в суде и сумел бы доказать, что «это ещё ни о чём не говорит», но нам всё было ясно.

Какое-то сомнительное везение у нас — ухитрились вломиться в логово к киллерам всего за несколько часов до того, как они должны были отправиться убивать нас же. План разговора пришлось срочно менять. Для начала дождались, пока не прибыло подкрепление. Нет, не бойцы с карабинами и пулемётами, а какой-то уважаемый китайский старичок на рикше. Впрочем, тот громила, что их сопровождал, вполне был способен навести порядок и без оружия. Ход оказался верным, гонцов от местных преступных авторитетов этот дуэт сумел успокоить. Те предпочли поверить, что «всё нормально, тут просто разговаривают и шума больше не будет».

Ну а потом настало время беседы. Тем более, что русский оба китайца, оставшихся в сознании, понимали неплохо.

— Как вы думаете, почему мы явились к вам лично? Могли ведь и в полицию сообщить. Или дождаться вас на «своей» земле, да повязать там тихо. И не рисковать при этом своими жизнями.

Было видно, что вопрос китайцев смутил. Действительно, наши действия выглядели не очень разумно. Да и были такими, если честно! О кто ж знал?

— А между тем, всё очень просто. Что бы вы себе не думали, но я не хочу расстраивать вашего Учителя, которого по-прежнему безмерно уважаю и считаю своим другом!

— Другом⁈ — от возмущения молодого Цзяна аж подбросило со стула. — Ты — предатель! И поступил вероломно. Ударил Китайскую республику в спину и ограбил её. Твоя смерть только порадует Учителя и всех честных китайцев!

Да уж. Его просто трясло от возмущения. Услышит ли он меня? Но тут реплику подал мой тёзка:

— Что за истерика? Вы военный или тряпка штатская? Ах, военный! Ну, тогда вы должны знать, что любая операция проводится на основании приказа. Господин Воронцов же — сугубо штатский. И потому был вообще не в курсе и никак не влиял на ход событий, в которых вы его обвиняете. Слово офицера! Так что ни о каком «вероломстве» и речи нет. Это первое.

— А прежде чем мы перейдём ко второму, — включился в разговор я. — Ответьте, господин Цзян, когда и почему вы отрезали косу?

— Вы прекрасно знаете ответ! — вмещался в разговор второй китаец. — Коса была символом покорности ханьцев[1] манчжурам.

— Вот! — поднял я палец вверх. — Именно, что маньчжурам. И те народы, которые отделились, тоже были покорены манчжурами. Не Китаем. И сейчас они тоже «отрубили косу». Точно так же, как вы, они не хотят больше подчиняться. Ни прежним господам, ни вам. По-моему, это справедливо. И уж кому, как не вам, понять их.

Кажется, мой довод был нов для обоих революционеров. Но молодой вождь нашёл возражение первым:

— Они — часть нашей страны! И по отдельности будет труднее и им, и нам!

— Возможно. Но тогда их надо убеждать, а не завоёвывать, логично? Сейчас они хотят именно не зависеть ни от кого.

— Но Россия их захватила!

— Нет! — снова вмешался Семецкий. — Не захватывала. Сейчас это именно, что независимые страны. Мы убеждаем их, что им будет лучше с нами. Вы могли бы убеждать, что им полезнее быть с вами. А уж они пусть решают, верно?

— Да как они решат, если на их территории стоят ваши войсковые части?

— Да, стоят! Хотя бы потому, что одних бандитов в тех местах ошивается немало. Да и маньчжуры не прочь вернуть свою власть над монголами и уйгурами. Не говоря уж про отряды Юань Шикая. Пока что он признал только независимость Маньчжурии. Так что… мы лишь обеспечили местным возможность «отрезать косу» — повторил я свой аргумент.

Китайцы ненадолго замолчали. Сравнение с маньчжурами им не нравилось, но эмоции были сильнее. Однако я ещё не всё сказал.

— Так что я не совершил ничего вероломного, да и ничего ханьского не только я сам, но и Россия не отбирала. Но сказать вашему Учителю я хотел не об этом. Есть куда более важные для судьбы Китая вещи.

Тут меня прервали. Третий революционер очнулся и начал громко и экспрессивно материться. Нет, китайского мата я не знаю, но интонации были те самые.

— Простите, я попробую успокоить брата Ма. Он очень переживает своё поражение, так как считается мастером боевых искусств.

— Не мастер он, а другое слово, но тоже на букву «м» — пробурчал я под нос. — Это ж надо — в живых людей кипятком швыряться! Ладно, успокойте его.

А сам пока в очередной раз прогонял в мозгу аргументы.

— Видите ли, я хотел донести до господина Сунь Ятсена простую мысль. Ваша революция — далеко не первая в истории. Например, прямо сейчас продолжаются волнения в Мексике. И уроки всех предыдущих восстаний учат, что просто убрать власть чужаков — мало. Нужно дать стране эффективное управление. Единую центральную власть. Обеспечить защиту от внешних угроз, создать порядок внутри… И только потом возможно развитие.

— Разумеется!

Ответ молодого революционера был не просто высокомерен. От него веяло арктическим холодом. Дескать, чего ты тут общеизвестные вещи произносишь так. Будто это должно стать откровением. Черт, молод он ещё, нетерпелив. И слишком быстро высоко взлетел.

Недаром он пошел на то убийство. Да и сейчас не нашёл иного способа порадовать Учителя и реабилитироваться, как снова убить. Люди постарше выслушали бы дальше, прежде чем делать выводы.

— Юань Шикай не уступит власти. Даже если партия выскажется против него. А вы отдали под его власть лучшие революционные отряды. К тому же у него есть и свои подразделения, лояльные не вашей революции, а лично ему. У кого сила, тот и правит, не наоборот.

Щека Чжунчжена дёрнулась. Ну да, именно генерал изгнал его из страны, так что нынешнего президента Китая он не любил, пожалуй, даже больше, чем нас с Семецким. Но правило «не выносить сор из избы» или как оно там звучало по-китайски он соблюдал:

— Вам-то какое дело до этого? Наоборот, России выгодно, чтобы наша страна ослабла. Тогда… Как вы это там говорили? У вас «будет больше шансов убедить, что с Россией лучше»!

Вот ведь наглец! А ведь не может не понимать, что их жизни в наших руках. Но дерзит.

— Вы ошибаетесь, уважаемый господин Цзян. Росси сейчас выгоден сильный Китай. Именно это я и хотел донести через вас до вашего Учителя. И ради этого и явился сюда лично.

А говорят, что китайцы — узкоглазые! Да его глаза от удивления расширились до почти круглых. Я мысленно улыбнулся, но продолжал всё тем же доверительным тоном.

— Вы должны помнить, что всего несколько лет назад японцы пытались разбить Россию и захватить Маньчжурию. Да, сейчас они притихли. Но им по-прежнему страшно нужны ресурсы и рынки сбыта. Так что, если Китай ослабнет, они неизбежно попытаются захватить его. А затем, усилившись ресурсами Китая, снова пойдут войной на нас. И хотя бы поэтому я уверен, что ослабление вашей страны не нужно не только мне самому. Но и повредит интересам России.