И все мои девять хвостов

За обедом, когда вся троица собралась за круглым столиком, накрытым одноразовой клеенчатой скатертью поверх толстого каленого стекла, Васильева, держа в палочках кусок мяса с изяществом принцессы, спросила Антона:

– Тоха, а все-таки почему ты спросил про братца Ши?

– Соскучился по мужскому обществу, – ответил тот, – тут и покурить не с кем. Одни женщины вокруг. И не с вами же мне напиваться с тоски!

Саша и Лиза улыбнулись шутке.

Но вокруг действительно сидели только женщины. Еду подавали женщины. Из кухни слышны были только женские голоса. За окнами ресторана – кто деловито, кто расслабленно – проходили только женщины. Кислицкая вспомнила, что и на ресепшене их оформляла тоже женщина.

Похоже, тот мальчик на холме был единственным мужчиной в Джагдачи.

Глава 3

Саша заперлась в комнате и легла на кровать. Долгая поездка и странности первого дня в Джагдачи выжали из нее остатки сил. Она ничего не планировала, она ни о чем не думала, она ничего не хотела. Пустота в голове не была легкой, и приятно просветляющей тоже не была. Если это называется нирваной, то как-то в ней было… пусто.

Кислицкая, лежа на казенных белых простынях, накрытых куцым покрывальцем цвета штор, осознала себя сосудом, в который вот-вот что-то да нальется. Вот стукни сейчас по ней – и в животе эхо отзовется, в голове срезонирует, а позвоночник флейтой засвистит. А дальше – музыка, «Какие высокие горы…»[65].

Не слишком сведущая в тонкостях буддизма, Саша не представляла, как получать удовольствие от пустоты внутри себя, и скоро затосковала. Растворившееся было в «нирване» ее собственное «я» с тоски с яркой ясностью огляделось вокруг: стандартный гостиничный номер. Кровать по центру стены, тумбочка, холодильник, он же мини-бар, вделанный в стол. Над столом, напротив кровати, – телевизор, над телевизором – кондиционер. Ни тот ни другой не работали – надо их в розетку включать. Надо, но шевелиться лень.

Она снова закрыла глаза и ждала, когда придет сон, обычный сон, лекарь усталых путников и подрастающих младенцев. Саша поспит и встанет с рассветом, пойдет на утренний рынок, он обязательно есть в любой китайской деревне, и это порой самое классное, что там есть!

Утренний рынок – душа места! Именно он покажет, что тут есть и кто тут будет это есть. В стране, где царит культ еды, аппетиты и блюда местных могут много рассказать внимательному глазу. Кислицкая уже представляла, как бродит по рядам торговцев горячими лепешками и тофу в подливе, вдыхает аромат жареной рыбы и рисовых пышек, выбирает сладкие тяжелые лунные пряники и яблочки в глазури и обязательно находит что-то местное, что-то важное, что-то такое, что-то пушистое, мягкое, рыжее, белое или…

Сон уже подкрался к ней на мягких лапках, уже прикинулся мягким зверьком и устроился под бок, уже закрыл веки и уши шелковой пуховкой, но тонкие стены и фанерные двери китайских отелей словно созданы для того, чтобы искоренить личное пространство.

Саша отчетливо услышала, как в номере в конце коридора человек вытерся полотенцем после душа, как полотенце упало на пол, как петли махровой ткани гостиничного халата прошелестели по коже.

Она вдруг стала слышать все и на всех этажах сразу. Дыхание, шаги, движения, шепот, слова. Сон, конечно же, умчался, спрятался. Как тут не спрятаться в таком шуме?! Но Саша вдруг поняла, что не боится: пустота, которая была в ней, – вот зачем она пригодилась! Все звуки помещались в ней и не оглушали, лишь наполняли, складывались в мелодии. И можно было выбирать, какую из них слушать, словно плейлист перед тобой в смартфоне и достаточно провести пальцем по экрану, чтобы выбрать нужное. Так просто! В голове всплывали образы, как видеопревью, сразу становилось понятно, кто и что делает.

Открывшаяся только что способность лишила сна и избавила от скуки. Кислицкая словно «серфила» по интернету, то напрягая слух и погружаясь в происходящее, открывшееся ей, то расслабляясь и выходя в меню, когда ей надоедало или становилось неловко от услышанного. В отелях всякое порой происходит.

Саша слышала не только людей. Она слышала стены, жучков в стенах, деревья за стенами, птиц на деревьях и как птицы ломают крылья ночным насекомым. Она слышала топот ног по ступеням и цокот лап в подвале. Мыши, белки, модные маленькие собачки.

Кто-то из них прошел по коврам гостиничного коридора по ее этажу. Прошел, останавливаясь, прислушиваясь. Топ-топ, цок-цок, цоп-цоп. Уверенные шаги зверька среднего размера. Вот он идет, замирает, останавливается, прислушивается. Крутит головой, замирает. И дальше… идет на двух лапах! Что? Открывает дверь номера, возится там и пускает струю воды в душе!

В голове у Саши загудело. Она прислушалась еще, но, кроме шума воды, уже не слышала ничего там, куда прошел диковинный зверь. «Или не зверь?» – спросила она саму себя. И, конечно, не дождалась ответа. Образ его не определялся. Засомневавшись в себе, решив, что новая способность, может быть, пропала, Кислицкая зажмурилась и прислушалась к шумам в другой стороне отеля. Тут же явились ясные и четкие образы-узнавалки: ночной мотылек бьется о раму, женщина лет сорока чистит зубы на ночь, Ларин похрапывает во сне, дальше – не слышно, льется вода в душе. Четкие, понятные звуки.

Она послушала в другую сторону, в сторону загадочного существа.

Вода по-прежнему лилась. И тут Сашу накрыло: она услышала, что существо тоже прислушивается. Близко-близко к ней, за дверью, за стеной, слушает ее дыхание, ее шум в голове, пробирается в ее сознание, хочет почувствовать ее запах. Захотелось спрятаться, перестать дышать, стать кем-то другим, залезть под кровать и накрыться одеялом. Сделать все это сразу или бежать, бежать со всех ног, пригибаясь к земле и петляя. И драться! Вцепиться когтями и зубами, кусать и визжать!

Нет! Нет! Нельзя! Это паническая атака, надо просто дышать, дышать, дышать медленно, как учила мама. Вдох-выдох, вдох-выдох. И Саша стала слушать себя. Тем появившимся слухом из пустоты стала слушать себя, свое сердце, свое дыхание, слушать, как раскрываются легкие и как они опадают, как шуршит простыня об одежду, как рассекают воздух ресницы. Может, это и называется медитацией, она не знала. Она потеряла счет времени и потеряла свой страх в этой пустоте. Пустота, принесшая способность слышать, забрала обратно свой дар. А с ним ушла и нереальность происходящего.

Саша успокоилась, спряталась от морока, или что это там было, в спокойствие и решила не выглядывать в коридор, не проверять, кто там бродит ночью. Нужно выспаться. Или просто поспать. Утро вечера мудренее, говорят русские. Правильные поступки приводят к правильному результату, говорил Конфуций. Саша закрыла глаза.

Но тут в дверь постучали. Громко и настойчиво.

На пороге стояли Васильева – свежая как роза – и горничная отеля – суровая, уставшая и безразличная. В окно светило утреннее солнце. Комната Кислицкой, к удивлению ее постоялицы и гостей, оказалась похожей на поле битвы подушками.

– Ты пойдешь на утренний рынок? – спросила Лиза, преувеличенно игнорируя увиденное.

По лицу горничной читалось: «Молчание – золото».

Глава 4

Лао все еще был плох, так плох, что Алексу хотелось его придушить, чтобы не мучился и его не мучил. Здоровой лисе нужно двадцать мышей в сутки, чтобы прокормиться, а с такой обузой – все сорок. Где столько найдешь, когда на тебя самого охотятся?!

Проще простого – дождаться, когда хилый Лао впадет в беспамятство, и просто свалить самому. Но куда валить? Лес вокруг, недобрые люди в красном, и ни одной женщины, чтобы пустить в ход чары. Да и подействуют ли они после всех странных ритуалов, что пришлось пережить недавнему студенту, еще вопрос.

Ши не был склонен к рефлексии и вопросами постижения сути бытия задаваться не любил, если только это не несло прямой выгоды – повеселиться, охмурить девчонку, сдать зачет по неточным наукам.

Но последние два дня перетрясли его так, что собственная позолота «сыночка-сокровища» из привычной жизни и пыль всех «девушек – зеленый чай»[66] – охотниц за деньгами, с которыми ему довелось спать, – слетели с него, а под ними – обнаженные нервы и вопросы, вопросы… Вопросы, от ответов на которые зависело будущее и по-новому звучало прошлое.

Лао сейчас был единственным, кто мог хоть что-то отвечать. Но, как назло, в прыжок из лисьего тюремного павильона мелкий рыжий лис вложил остатки сил, и их хватило лишь на то, чтобы найти убежище в колючем шиповнике под ржавыми баками между крошащихся свай. Теперь он только и мог, что свернуться калачиком и греть алый кусок плоти – сердце Вэня. Сердце пульсировало едва заметно, и Лао улыбался, когда был в сознании. Иногда он жевал то, что приносил Ши: мышей, ягоды, объедки из баков.

Когда Лао становилось лучше, они с Ши говорили без слов. Ши смотрел на Лао, а тот – ему в глаза, и два рыжих лиса общались, чуть покачивая мордами.

«Это ваши стоны я слышал, когда сидел в яме», – подумал Алекс и тут же услышал в голове ответ: «Да». Так начался их разговор, и Ши уже не удивлялся даже из вежливости. Не до нее, когда жизни на волоске висят, сколько их там у лис-оборотней… Хотя это и не по-китайски совсем, поймал свою мысль за хвост Алекс тогда. И получил ответ: «Да ты же с севера, дикий маньчжур, да еще и с лаоваями якшался, братишка, откуда у тебя утонченные манеры возьмутся?! Ты берешь варварской силой, жаждой жизни, хитростью и технологиями. Тебе спасать наш лисий род, когда станешь полным».

Ши никого, кроме себя, спасать не собирался до этого разговора, не было такой необходимости в прошлой жизни харбинского студента. Но даже лисы знают не все. Конечно, он знал, что лисьего рода, но жизнь среди людей в современном городе скорее была развлекательным аттракционом, с его-то магическими способностями, отцовскими связями и родовым капиталом. Даже система распознавания лиц особо не мешала – всегда можно наморочить чужое лицо, если надо. Живи и радуйся.

«Я не смогу, я не знаю, что делать и кто наш враг. Лисы не воины, а любовники», – возражал он едва дышащему Лао. «Тогда конец всему лисьему роду, Полукровка победил», – простонал раненый. Помолчали. Алекс не знал, что говорить. Ему никогда особо не нравились драмы в стиле сянься[67], он любил комедии и американские блокбастеры, где все было ясно уже на пятнадцатой минуте, но судьбе было угодно занести его в самый центр легенды, похоже. «Через пять дней полнолуние. Я расскажу тебе, что делать, северянин. А ты и мою жемчужину вместе с жемчужиной Вэня отпусти к богине луны. Обещай!»

Ши не решался.

Он услышал, как к их убежищу кто-то подходит. Неуверенные, крадущиеся шаги. Не определишь на слух, мужчина или женщина. И зверем не пахнет. Кто-то шел и шевелил кусты, раздвигал заросли. Неужели их выследили?

«Обещай! А не то я буду скулить и выдам нас!» – крикнул Лао так, что в голове у Ши зазвенело. Задохлик приподнялся на лапах, ощетинил обломанные усы и наморщил грязный нос, чтобы завизжать. Шаги и шорохи замерли, кто-то прислушивался… Алексу уже казалось, что он позвоночником чует холод от закрывающей солнце тени чужака. Вот сейчас тот услышит возню, скулеж, ткнет палкой в заросли – и лисам конец!

«Ладно! Обещаю!» – сломался Ши. Лао рухнул в траву, лапы подломились под ним, шорох падающей тушки был оглушительным. Тело больного лиса мелко тряслось, он шумно сопел себе в лапу. Сердце рядом с ним пульсировало в такт. Шум и возня, шелест и шорохи – уши Алекса разрывались от звуков, которые издавал Лао. Ши присел и подобрался, чтобы в прыжке раздавить эту копошливую дохлятину и, перемахнув трупик, рвать когти от преследователей, как вдруг понял: нет звуков от преследователей. Только похрюкивания больного лиса, ритмичные придушенные похрюкивания.

«Да он же смеется! – осознал Алекс. – Он от смеха по траве катается и смехом же давится! Так, значит, не было никакого преследования, все это – наведенный негодником Лао морок!» Ши еще раз прислушался, даже ушами потряс. Нет, никаких шагов. Точно, навел дохлый лис морок. На него, на лисьего брата!

«Да, младший братец, – поднял хитрую морду Лао, глаза его блестели от слез, – давно я так не смеялся! Прости, но ты так трусил. Как заяц. Теперь ты связан клятвой и позаботишься о наших жемчужинах. Или быть тебе изгоем среди лисьего рода, пока мы с Вэем не возродимся и не простим тебя».

Вот так бы и врезал Ши когтистой звериной лапой по облезлой морде родственничка, но подумал, что тот прав: и трусил, и родственные связи нужны всегда. Так что склонился он перед старшим чахлым братом и сказал беззвучным лисьим голосом, почтительно, как мог: «Прими мои извинения». «Исполни клятву, больше ничего не нужно», – так же ответил Лао. И тут же Ши осознал, что и как делать, – это оказалось так просто! Он увидел себя на коньке черепичной крыши. Лунный свет отражается от фаянсовой глазури, и четыре глиняных зверя на загнутых краях водостоков греют спины в белом сиянии ночного светила. Ши опускает сердце на самый край конька и легко подталкивает носом к скату. Бурый кусок плоти скользит вниз, катится, пачкаясь пылью и мусором, скопившимся в бороздах меж черепиц, и вот-вот сорвется, шлепнувшись на камни двора. И что дальше происходит, Ши не понимает: на внутреннее зрение нападает чернота, а потом болят веки, и на месте черного комка мяса ничего нет. Зато над крышей парит жемчужина размером с апельсин, сияя цветом осенней луны.

«Пошел прочь! Беги, дурак! – взрывается жемчужина в его голове криком Лао. – Беги и спрячься!» – И резкая боль пронзает хвост. Это Лао укусил братца Ши для придания скорости.

Обалделый, обиженный, с горящим от боли хвостом, Алекс пулей вылетел из укрытия, промчался как ошпаренный сквозь цветущий шиповник, оставляя клочки шерсти на нем, обламывая молодые побеги. Но, уткнувшись носом в изгородь из сетки рабицы, лис остановился. Как так? Только что просил спасти бессмертие, а тут гонит, как дурачка? Нет, тут что-то не то. И молодой рыжий лис, любопытный, как все лисы, но осторожный, как все оборотни, припадая к земле через каждые три шага, двинулся назад, в убежище.

«Не сердитесь, господин! Младший братец ушел на охоту! Ай, нет, не надо! Ай!» – услышал он. Лао говорил вслух, лебезил. Было слышно его, с хриплым посвистом, дыхание, шепелявость – «каша во рту». И визг, и стон, а потом все стихло. И ясные, легкие и очень знакомые уверенные шаги человека, настоящие шаги услышал Алекс. И это не были шаги братьев Фан.

В убежище лежал Лао с раскроенным черепом. Но сердце его было на месте.

Ши вдруг понял, что такое ненависть.

Глава 5

Три дня перевернули мир Алекса Ши. Он не помнил, что чем-то болел, кроме похмелья после волшебства. Но разве может оно сравниться с болью, отдающей сейчас в разбитых усталых лапах, исцарапанных боках, обожженной магическим огнем внутренней коже? Похмелье снимается отваром, и всегда есть кому приготовить отвар. Так Алекс Ши жил раньше.

Вам говорили, что душевные муки страшнее физических? Всем так говорят. Герои превозмогают любые испытания?! Ага, потому так мало героев остается живыми героями. И вообще героев – мало. Прежний Ши сейчас катался бы в истерике и плакал, требуя докторов и отвар от боли. И мазь от ран, и чистую одежду.

Но он сидел в кустах, молодой грязный лис с подпаленными ушами, трясущийся от гнева и, может быть, страха. И некого было позвать, некого. Не слышно было даже стонов и плача сородичей, которые вынимали душу, когда он сидел в яме.

Яма. В яме он продержался всего сутки, кажется.

Прежний Ши никогда не испытывал сильного голода, кроме тех дней в смрадном заключении каменного мешка. Тогда он вонзил свои человеческие зубы в сырую куриную печень и стал лисом. Вывернулся по чужой воле и застрял.

В прежней жизни он любил поковыряться в еде, выбирая кусочки повкуснее. Сейчас любая мышь кажется лакомым кусочком, а от ягод шиповника даже ничего не чешется в деснах. Сейчас Ши ковырялся бы в помойках и не думал, как раньше, что это удел нищих деревенских сумасшедших и калек.

Прежний студент с лисьей кровью был брезглив донельзя, переодевался по три раза в день, просто выкидывая одежду, если видел на футболке пятно от соуса. Сейчас лисий сын Ши, приняв эту часть себя после лисьего поцелуя Вэня, отдал бы половину своего паленого хвоста за любые штаны и футболку. Но на свалке, где он находился, не было даже ненавистных красных комбинезонов или серых роб работников проклятого места.

Прежний Ши уже впал бы в отчаяние и выстукивал бы в «Айфоне» слезные письма отцу или маме. И кто-нибудь из них сжалился бы и пришел выручать. А сейчас даже открывшийся лисий молчаливый голос не помог бы, да и «Айфона» не было. У него, у нынешнего Алекса, – лапки.

Будда с его просветлением, Конфуций с его любовью к порядку, дзен, нирвана, путь меча и героев, великая история и цитаты съездов КПК – как все они могут помочь простому китайскому парню из лис-оборотней, не собиравшемуся ни работать по формуле 9-9-6[68], ни протестовать против нее, но оказавшемуся в забытом небесами лагере смерти для зверей?!

Прежний Ши не привык даже думать о таких серьезных материях. Но сейчас он трясся над трупом наставлявшего его нового родича, которому кто-то знакомый сломал хребет и раскроил череп, но оставил сердце.

И новый Ши хотел бы бежать, но столь же сильно он хотел в полнолуние забраться на острый скат черепичной крыши и отправить сердца погибших лис к принцессе луны. И вот это новое чувство, совсем незнакомое раньше, никак не связанное с прямой пользой для себя любимого, привязало лапы к земле. И Алекс ткнулся носом в труп Лао, туда, где предполагал найти жемчужину.

Тельце лопнуло, как перезрелая тыква, в которую ткнули ножом. Жемчужина была на месте. Свет ее обнимал морду Ши. И он уже открыл пасть, чтобы взять ее.

Противно оказалось держать во рту кусок сырого мяса, который еще и пульсирует…

Во рту? Во рту?!

«Ой!» – только и услышал Алекс, когда понял, что совершенно голый стоит на четвереньках в кустах над трупом лисы, ухватив там часть внутренностей.

Девичье «ой!» и поспешные шаги прочь – отличный способ перестать трястись и прийти в себя. В буквальном смысле. В себя – человека.

А девушка уже шептала донельзя громко – уши у Алекса остались по-лисьи чувствительными:

– Там в кустах кто-то голый! Вроде мужик! Пойдем отсюда!

– Голый мужик? – поразилась другая. – Ой! – И захихикала. – А я думала, лиса!

И тут хихикнули обе.

Ши краем сознания отметил, что говорят девушки (откуда здесь девушки?!) не по-китайски. Но было не до этого: голому в кустах шиповника невесело, а внезапно ставшему голым, во вражеском лагере, с двумя кусками сырого мяса и чувством необходимости спастись и выполнить свой долг, – вообще не до лингвистического анализа! Надо спасать свою шкуру. В буквальном смысле!

Прикрывая самые чувствительные места, Алекс прошуршал в более безопасные заросли, отмечая про себя, что лисья ловкость его не покинула.

У Лизы и Саши пылали щеки и уши.

Говорили же им на инструктаже: «Не ходить за красную линию лисьей фермы! Блок „Би“ – только для постоянного персонала. Студентам вход только по особому разрешению!»

Глава 6

Даже в век интернета, когда самые частые запросы в поисковиках – «детские песенки» и «порно», увидеть голого человека в кустах, а не в бане, – шок, а показаться голым – нарушение общественной морали и административная ответственность. А уж в Китае, с его регламентированными нормами и нормативными правилами обхода регламента…

Девчонки были шокированы. Некоторое время. Кислицкая – та точно. Хлопала глазами и нервно хихикала. Ничего не замечала вокруг. Точнее, не придавала значения. Мозг прокручивал картинку: молочно-белая кожа, нить бугорков позвоночника под ней, выделяются мышцы спины от ритмичных движений. Человек под припыленно-зеленым кружевом резной листвы шиповника. Он делает что-то необычное, что-то, от чего глухо рычит. Голый, совсем голый, как… И щеки снова заливаются краской. Неужели она видела, как какой-то парень в кустах… Дальше у Кислицкой были метафоры из «Цветов сливы в золотой вазе» или словечки школьников шестого класса, когда они хотят казаться взрослыми друг другу. Но нет, там было что-то другое, что-то продиралось сквозь глумливые штампы современного сознания. Нет, там не секс, там что-то спрятанное, что-то знакомое, но забытое…

Потом, сидя на потертом плюшевом сиденье служебного микроавтобуса, Саша заметила, что Васильева тоже хихикает, но в основном когда смотрит на нее. От этого Кислицкой становилось еще более неловко.

К чести приятельницы, она умело отводила от Саши попытки других заговорить, пока та была в состоянии легкого шока. А попыток было достаточно, ведь на лисьей ферме не было женщин, кроме них.

На ночь им в гостевом домике остаться не позволили – еще один запрет для девушек. Хотя, может, и не такой уж глупый, если учесть то, что они сегодня увидели. Пришлось им возвращаться в город в пустом салоне пропахшего специями микроавтобуса, а Антон остался. Даже провожать девчонок не пошел – его куратор услал с каким-то поручением.

– Ладно тебе, Кислицкая, – в конце концов сказала Лиза, когда они добрались до остановки на перекрестке пяти дорог в Джагдачи.

Дальше надо было идти пешком. Луна, почти полная, заливала голубоватым светом дорогу в удивительно темный городок. Ни огней, ни шума, ни щедрой подсветки почти дармового электричества. Разве что вышки сотовой связи подмигивали красноватыми огоньками на концах мачт. Китайский город без туристов выглядит странно. Этот превзошел все странности: над входными дверями каждого дома висела красная масляная лампа. Не фонарик из рисовой бумаги, не лампочка, не диодный светильник из тех, что по два юаня на каждом углу, нет. Кадильница – вот на что были похожи лампы у порога. Где-то в них горела спираль-вонючка от мошкары, некоторые стояли пустые. Иные были полны окурков. Но у каждой двери глаз цеплялся за такую кадильницу. Один раз заметишь, и дальше будешь видеть в каждом доме! Сейчас большинство кадильниц чадили огоньками антигнусовой смеси, и белые нитки благовоний эпохи интернета связывали небо и землю в лунную ночь.

– Ну что ты, в самом деле?! Дожила до своих лет и только в темноте сексом занималась? – Лиза разбила лиричность ночи звонким голоском. Ночь осыпалась осколками в траву. – Подумаешь, увидела, как чел там в кустах кого-то шпилит. Это же их личное дело. Пойдем лучше на крышу нашей гостиницы и будем любоваться луной, как в дорамах. Я знаю кучу неприличных историй, и к утру ты перестанешь краснеть…

Прозвучало странно, и Васильева, словно и не было рабочего дня и выматывающего внимания со стороны работников лисьей фермы, улыбалась и светилась, довольная эффектом. «Она ведь действительно светится в лунном свете», – поразилась Саша. Впервые она видела приятельницу – или теперь уже подругу? – в таком виде. Грациозная и ранее, сейчас Лиза словно плыла, резвилась, не касаясь земли ногами. Будь на ней длинное платье, а не джинсы, иллюзия была бы полной. Глаза сияли, волосы блестели, кожа серебрилась.

– Зачем? – спросила вдруг ее Саша. – Лиза, зачем ты стараешься показать себя хуже, чем ты есть?

Васильева опешила и потемнела лицом.

– Зачем вот этот вот цинизм, напускная веселость и типа распутность? Как будто ты строишь из себя тупую блондинку – мечту сутенера. – Саша задала вопрос, сама не ожидая от себя такой решимости. – Ты на моем фоне и так – мечта поэта, но зачем настолько стараться?!

«Сейчас она вцепится мне в лицо своими острыми, наманикюренными ноготками, и больше я уже никогда не смогу изображать Алекса Ши». – Саша внутри заледенела от предчувствия, что произойдет что-то ужасное, но этот же холод делал мысли ясными, четкими, холодными.

Такое было у нее однажды: в детстве она, прячась от одноклассников, забежала в развалины старого коровника. Остовы бетонных сараев торчали страшно и привлекательно, как всегда они выглядят в детском воображении. Заросшие полынью, оплетенные мышиным горошком и шиповником, с канавами, полными кусков обрушенной кровли, и присыпанные трухой отмерших трав, пробивающихся через них каждый год, остатки буренкиных домиков кажутся детям пристанищами древних тайн и волшебства. Подростки уже хотят сами приложить руку к вечности и оставляют новые наскальные рисунки. Взрослые же видят только опасность бытовой травмы и строго-настрого, до затрещин и вывернутых детских ушей, запрещают там бывать детям. А маленькая Саша Кислицкая тогда видела убежище от Мамалыгина и его банды. А то, что в коровнике только один вход, он же – выход, не видела. Забралась туда и замерла в темном углу, боялась. Никто за ней не пошел – темно там и действительно запросто можно покалечиться. Поглумились словесно, поорали, покидали спички в мокрую траву, типа «Выкурим тебя!».