Дело петрушечника

В кабинете Муромцева, кроме самого Романа, находились полицмейстер, которого сочли нужным ознакомить с новыми данными, и Барабанов, который, не находя себе места, ходил по кабинету и пытался закурить папиросу, ломая спички одну за другой. Папка художника Никольского лежала на столе. Лилия тихо вошла и, кивнув Роману и Цеховскому, села на стул в углу.

— Вот, смотрите сами, господа! — тараторил Барабанов не то во второй, не то в третий раз, тыча пальцем в разложенные на столе рисунки. — Вот купец Нечитайло, тут невозможно его спутать! А вот, вероятно, копия групповой фотографии, здесь тоже можно узнать купца, а также доктора Пилипея! Господа, это неоспоримый факт, согласитесь! Вот вам и ответ на вопрос! И помогла нам в этом не кто иная, как госпожа Ансельм!

Барабанов наконец смог закурить папиросу и с шумом выдохнул табачный дым под потолок, торжествующе глядя на начальников. Цеховский потер щетинистый подбородок и сквозь зубы проговорил:

— Однако, господин… эм… Барабанов? Как мы можем видеть, пока это всего лишь рисунок, не более. Согласен, художник изобразил, и довольно точно, одного из убитых. Или даже двух. Ну и что из этого?

Нестор хотел было что-то ответить шефу полиции, но Роман Мирославович жестом остановил его и сказал с улыбкой:

— Дорогой коллега, вы, несомненно, правы в том, что решили вовремя остудить пыл наших сыщиков. Но прошу заметить, находка и в самом деле может помочь нам в расследовании. Начнем по порядку?

Цеховский закинул ногу на ногу, выставив на обозрение начищенный до зеркального блеска сапог, и буркнул:

— Что ж, извольте.

— Тогда сразу два вопроса: что за город изображен на рисунке и что за здание?

Цеховский принялся всматриваться в пожелтевший лист, зачем-то при этом надувая щеки. Лилия улыбнулась и прикрыла рот рукой.

— Мне трудно определить, — наконец выдавил он, — однако есть у меня человек, который нам поможет.

Цеховский тяжело поднялся, подошел к двери и крикнул в коридор:

— Эй, кто там есть? Ерофеича мне сюда быстро!

Тут же послышались быстрый топот сапог и приглушенные крики: «Ерофеича к Вячеславу Иванычу! Срочна-а-а!»

Не прошло и минуты, как за столом сидел один из секретарей полицмейстера, которого все звали не иначе как Ерофеич. Это был сухонький старичок с аккуратно постриженной белой бородкой, бесцветными от старости и конторской работы глазами и большими залысинами, которые он прикрывал остатками седых волос. Старик внимательно рассматривал картинки, держа каждую в вытянутой руке и пронзительно щурясь.

Наконец он отложил листы в сторону и вопросительно посмотрел на своего начальника.

— Ну как, Ерофеич, — с надеждой в голосе спросил Цеховский, — узнаешь пейзаж али нет?

— Как не узнать, узнаю, — скрипуче ответил секретарь, — никакой загадки тут нет. Это уездный город Е., вон виднеется памятник Государю. Он хоть и маленький вышел, бюст один, но все же на народные средства отлит, всем миром деньги собирали!

Муромцев оживился и быстро спросил:

— А здание? Здание вам знакомо?

— Конечно, пан сыщик, знакомо! Здание сие известное, стоит оно на Дворянской улице, напротив городского сада. Я даже знаю, кто там сейчас живет.

— И кто же? — подал голос уже Барабанов.

— А проживает там майор в отставке Купчинский. Он как службу оставил, поначалу у себя в имении жил, а после поднялся на продаже льна, стало быть. И так и купил этот особняк лет двенадцать назад, если мне память не изменяет. Живет скромно, тихо.

Роман переглянулся с Лилией и Нестором, достал папиросу и спросил Ерофеича:

— А вы не помните, что там было раньше, в том особняке? Лет этак пятнадцать-двадцать назад?

— Эх, вы, господин Муромцев, в какую глубину копнули, — улыбнулся старик, — не могу знать, что там было тогда, не бывал там.

Роман повернулся в Цеховскому:

— Вячеслав Иванович, мне необходимо срочно ехать в Е. Далеко это?

— Да, прилично, Роман Мирославович, — ответил полицмейстер, — верст триста. Вот же у вас карта губернии висит, полюбопытствуйте.

Все подошли к карте, криво приколотой английскими булавками к тяжелой парчовой портьере. Цеховский ткнул карандашом куда-то в низ карты, совсем рядом с морем:

— Вот, здесь Е. расположен.

— Так, а где Людожор своих товарищей… — Нестор замялся и покосился на Лилию.

— Съел! — вдруг громко сказала Ансельм. — Он их убил, расчленил и съел, Нестор.

Барабанов сконфуженно замолчал, отвернувшись к окну, у которого с ехидной улыбкой стоял Ерофеич.

— А Людожор, — ответил полицмейстер, не замечая Нестора с Лилией, — работал вот здесь, в Д. Это верстах в двухстах от Е. в другую сторону. Так что тут связи нет никакой, если вы это имели в виду, господин Барабанов. А вам, Роман Мирославович, я распоряжусь выдать бричку получше, с верхом и рессорами. И лошадок тоже подберем из моей конюшни. Ерофеич все устроит в кратчайший срок.

— Уже все записал, Вячеслав Иванович, — проскрипел старик, — пойду, приказ оформлю.

— Полноте, Ерофеич, — скривился полицмейстер, — можно после? Господину Муромцеву надобно как можно скорее убыть!

— Никак нельзя, — посерьезнел старый секретарь, — да я быстро напишу, быстрее, чем бричку сготовят!

— Ну что ж, — развел руками Цеховский, — порядок есть порядок.

Ерофеич и полицмейстер ушли, и Нестор тут же принялся упрашивать Муромцева взять его и Лилию с собой, объясняя это тем, что там может быть опасно, да и помощь медиума в доме предполагаемого преступника лишней не будет. Роман немного поколебался, однако в просьбе отказал.

— Мне будет проще одному там поработать, инкогнито. А втроем мы будем выглядеть слишком подозрительно, Нестор, — объяснил он расстроенному помощнику.

У Лилии вопросов не было — она прекрасно понимала, что Муромцеву действительно надо ехать в одиночку.

Меньше чем через час Муромцев с дорожным саквояжем подошел к бричке, запряженной двумя лошадьми. Цеховский стоял рядом с ними и любовно смотрел на животных.

— С ними вы сегодня верст пятьдесят сделаете, Роман Мирославович! — сказал он. — Вот ваш приказ, там предписание на станции на казенных лошадей. Послезавтра к вечеру будете в Е. Ну, с Богом!

Муромцев смущенно пожал руку Цеховскому и полез в бричку. Нестор и Лилия стояли поодаль. Извозчик в дорожном сюртуке дернул вожжи и прикрикнул на лошадей, от чего бричка дернулась и резво покатилась под горку, подскакивая на булыжнике мостовой.

Цеховский оказался прав — к исходу третьего дня путешествия запыленная бричка остановилась у дома Купчинского. Измотанный изнурительной тряской и дорожной едой, Роман спрыгнул на землю и сделал несколько неуверенных шагов, словно моряк, давно не ступавший по твердой поверхности. Он закурил и, повернувшись, махнул рукой извозчику. Тот понял его без слов и медленно укатил в надвигающуюся южную ночь.

Роман достал револьвер, внимательно осмотрел его и вернул во внутренний карман сюртука. Затем приступил к осмотру усадьбы. Сыщик отметил, что дом расположен весьма удобно — не в центре, но и не на отшибе, рядом был густой парк. Сам дом аккуратный, без аляповатых архитектурных излишеств, которыми любили грешить помещики в провинции. Но также были и признаки упадка, например, окна флигеля были заколочены, а краска на стене облупилась и кое-где начала обсыпаться штукатурка, обнажая квадратные ребра дранки.

Войдя в приоткрытые ворота, Роман двинулся к главному входу вдоль гипсовых цветочных вазонов, в которых давно росли сорняки. В комнатах первого этажа горел тусклый свет, скорее всего, от нескольких свечей. «Керосин экономят, что ли?» — подумал Муромцев.

Роман позвонил в позеленевший медный колокольчик у двери и стал ждать. На звон шаркающей походкой вышел старый лакей. «Боже, это же Мафусаил библейский, — подумал сыщик, — ему триста лет, наверное!»

Старик поднял сморщенную руку с подсвечником и принялся рассматривать незваного гостя.

— Добрый вечер, уважаемый, — поздоровался Муромцев. — Мне Назар Купчинский нужен.

— Как о вас доложить барину? — неожиданно бодрым голосом спросил лакей.

— Доложите, что чиновник из Петербурга по учету недвижимости прибыл и просит принять.

Старик молча повернулся и двинулся вглубь дома, прихрамывая на левую ногу. Муромцев, расценив это как приглашение войти, последовал за слугой. Проходя по гостиной, старик махнул в сторону полосатой кушетки у стены.

— Присядьте пока, — сказал он, не оборачиваясь, — дорога не близкая была, отдохните. Сейчас Прошка квасу принесет.

Роман действительно чувствовал себя уставшим. Он поставил саквояж на пол и сел на кушетку. Голова снова разболелась, и красные пятна перед глазами принялись за свой привычный танец. Роман зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел перед собой улыбающегося парнишку лет десяти. В руках он держал стеклянный графин и стакан.

— Извольте квасу отпить, барин! — тихо сказал паренек и протянул стакан Роману. — Сразу полегчает!

Муромцев не без удивления взял стакан. После нескольких глотков ледяного кваса боль вдруг отступила и пятна исчезли. Роман поблагодарил мальчика и расслабился. Тут же послышались шаги — из темной глубины дома появился хозяин дома.

По случаю визита столичного гостя он надел свой мундир майора от артиллерии. Веселые глаза глядели на Романа из-под кустистых бровей, а начищенные ордена и пуговицы сверкали в неровном свете канделябров. Купчинский раскрыл руки, словно для объятий, и делано поклонился, словно стоял не в своей гостиной, а на сцене театра.

— Позвольте представиться, — громко заговорил он, — майор от артиллерии в отставке Назар Купчинский! С кем имею честь?

Роман представился своим именем и отчеством, мельком сунув бывшему артиллеристу приказ о командировке, где можно было разобрать лишь его имя и фамилию.

— Извините за столь поздний визит, господин Купчинский, — заискивающе сказал Роман, — но мне не терпелось увидеть ваш прекрасный дом, о нем столько рассказывали в Петербурге! Меня интересует его история, какие есть документы, ну и прочие подробности.

Польщенный таким вниманием к своей усадьбе, Купчинский подошел к деревянному шкафу, достал из кармана ключ и отпер одну из дверей.

— Не желаете ли выпить аперитиву? Прошу вас, не откажите! Надеюсь, вы отужинаете со мной? Вариантов у вас тут не много! Единственный приличный ресторан «Черноморская звезда» скоро закроется, а в кабаках в это время шумно, да и снедь там — чистая отрава! Колбаса из требухи, представляете?!

Купчинский достал из шкафа графин и принялся наполнять бокалы.

— Это сухой вермут, Роман Мирославович. Вам чистый или джина долить?

— Покорно благодарю, я, знаете ли, не большой любитель…

— Да я тоже, — не дал ему договорить хозяин усадьбы, — сейчас все меньше пью, а вот раньше, на службе! Вот времена были! — Купчинский мечтательно вздохнул, протянул бокал Роману и продолжил: — Что же, пройдемте в мой кабинет, все бумаги там. А по ходу я вам про дом расскажу.

После непродолжительной экскурсии по темным и пыльным комнатам они оказались в уютном кабинете, на полу которого лежало несколько медвежьих шкур. Купчинский указал на них бокалом и с гордостью сообщил:

— Сам добыл! В столице, поди, такого уже не встретишь?!

— Да уж, — согласился Роман.

Купчинский достал с полки шкатулку и, сдув с нее пыль, поставил на стол. Открыв ее маленьким ключиком, вытащил пачку бумаг и протянул Муромцеву со словами:

— Вот, здесь все документы. Планы застройки, купчая и что-то еще, уже и не припомню. Да вы присаживайтесь, господин Муромцев! Шутка ли, столько проехать!

Сыщик пододвинул керосиновую лампу, которую услужливо зажег от свечи Купчинский, и принялся изучать бумаги.

— Как вы сами могли заметить, — продолжал словоохотливый майор-отставник, вздыхая, — флигель давно не используется, как, впрочем, и третий этаж. Не по средствам нынче.

— Скажите, — спросил Роман, откладывая в сторону бумаги, — а кому дом раньше принадлежал? Там, в купчей, неразборчиво написано.

— О, это был известный на весь город аристократ и дворянин, — ответил Купчинский, — звали его Пантелеймон Груша. Дом содержал очень богато, давал балы, приемы по несколько штук в месяц! Но потом проигрался в пух и прах, как говорится, поиздержался, заложил сначала имение доходное, потом уж и второе. А после и вовсе этот дом продал, чтобы с долгами рассчитаться.

— И что же с ним стало?

— В Париж уехал и там умер, в нищете и одиночестве.

Роман достал из саквояжа рисунки убитого художника и протянул их майору со словами:

— Взгляните на эти рисунки, господин Купчинский. Может, вы кого-то узнаете на них?

Майор залпом допил остатки вермута с джином и принялся рассматривать листки.

— Нет, никого не узнаю, — вскоре заявил он, — однако дом мой, но времен Груши! Смотрите, вот такие были здесь подсвечники и люстры, которые он тоже распродал, кстати.

— А есть здесь кто-то, кто мог бы узнать людей на этих рисунках?

— Да, есть, — ответил Купчинский, — мой лакей Гефест. Он мне от Груши достался, уже тогда был старым, как мир. А сколько ему сейчас лет, и сам, наверное, не вспомнит! Он хорошо знал дом, и я его оставил у себя. Служит исправно, ничего не скажу.

— А что за имя странное такое?

— Гефестом его сам Груша прозвал, за хромоту. Как его на самом деле зовут, одному богу известно и самому Гефесту.

Купчинский взял со стола колокольчик и потряс им в воздухе, огласив кабинет пронзительным медным звоном, от которого Роман вздрогнул. Вскоре в кабинет вплыл хромой походкой, словно танцуя, старик, встретивший Муромцева на входе.

— Вот, Гефест, — сказал ему Купчинский, — взгляни на эти рисунки, что барин привез. Узнаешь ли кого здесь?

Тот внимательно стал перебирать на столе листки, шевеля губами. Брови его высоко поднимались, от чего морщины на желтом, как пергамент, лбу становились темными и глубокими.

— Лица вроде знакомые, барин, — наконец ответил он, — но по именам не вспомню.

— А про барина своего прежнего что рассказать можете? — спросил Роман.

— Что ж, барин мой, Пантелеймон Вячеславович, жил на широкую ногу, — сказал старик, и лицо его посветлело, — весь третий этаж у него под благородные собрания был отдан. Англицкий клуб был каждый шесток и воскресенье. Еще было собрание Муз по средам — это когда собирались поэты, художники и музыканты.

Муромцев прикурил папиросу от керосиновой лампы и спросил:

— А купцы в тот англицкий клуб были вхожи?

— Да ведь клуб невелик был, — фыркнул Гефест, — так что все вхожи были. Чай, не Питербурх и даже не Киев. Несколько раз у нас даже Дворянское заседание было, и губернатор по приезде заседал, и сиротские суды проходили, бывали и обычные суды, и аукционы, балы еще…

— Погодите, — остановил его Муромцев, — вы сказали — сиротские суды?

— Ну да, — подтвердил Гефест, переминаясь с ноги на ногу, — собирались по необходимости, когда думали, куда сироту пристроить, под чье опекунство, значит. Вот всем миром и решали. Но обычно это уже заведомо было понятно, кому сиротку отдать — крестному или дальним родичам. Но иногда так бывало, что и не находили никого, вот тогда уже спорили.

Роман снова полез в саквояж и достал пачку рисунков и фотографий, на которых были изображены жертвы.

— Попрошу вас взглянуть еще раз на эти рисунки и карточки. Не припоминаете ли этих господ на заседаниях тех сиротских судов?