Всадники Апокалипсиса. История государства и права Советской России 1917-1922

Правительства и военные руководители далеко не всегда имели возможность контролировать насилие на низовом уровне – децентрализованный террор, в рамках которого действовали стихийно складывавшиеся правила, точнее – обычно наблюдалось полное их отсутствие. Считалось, что лучше погубить 10 невинных, чем упустить одного врага. Гражданские войны всегда являются наиболее кровавыми. Очень часто обычный офицер невысокого звания, а то и вообще рядовой «человек с ружьем» решал, кому жить, а кому – умереть.

Как правило результатом таких войн является установление тоталитарных или автократических режимов, имеющих целью не допустить возрождения политических оппонентов. Победители надеются ликвидировать раскол общества, послуживший причиной латентной гражданской войны, перешедшей в горячую фазу. Сделать это, по их мнению, можно только путем уничтожения или поглощения противостоявших победителям частей общества.

Обычно неистовый характер Гражданской войны в России объясняется пресловутой классовой ненавистью, однако использование прилагательного «классовый» здесь носит явно надуманный характер. Проблема состоит скорее в необычно высоком на тот момент проценте пассионариев – людей, для которых истинная реальность – это «нечто потустороннее, скрытое за видимостью, отличное от чувственного и материального покрывала, которое скрывает ее»[48]. Эти люди относятся к идеациональной культуре.

Пассионарность является источником мотивации, зачастую прямо противоположным инстинкту самосохранения. Особенно часто пассионарии встречаются среди революционеров, религиозных фанатиков, профессиональных военных, иногда – политиков. Однако именно война производит пассионариев в огромных масштабах.

В 1874 году в империи была введена всеобщая воинская повинность, в результате чего огромное количество молодых мужчин меняло свой традиционный обывательский быт на казармы, а впоследствии – и на фронтовую обстановку. На войне, ежеминутно рискуя быть убитым, человек, чтобы не сойти с ума, вынужден признать наличие ценности более высокой, чем собственная жизнь. А вот какую именно ценность, ставшую для него ценнее собственной жизни, признает тот или иной человек – вопрос его воспитания, образования, возраста и социализации, а также конкретных обстоятельств.

В Первую мировую войну в армию призвали 15,8 млн человек, или 8,7 % от всего населения в 140 млн человек[49], – и этого хватило. Обычно и 5 % «настоящих буйных» достаточно, чтобы размеренная обывательская жизнь в стране покатилась кувырком. К тому же большинство этих людей было весьма молодого возраста, которому и так от природы свойственны неверие в смерть, пренебрежение элементарными приемами самозащиты, чрезмерная, неоправданная храбрость.

Количество пассионариев резко увеличивается во время явного раскола общества. В описываемое время, в ночь на 9 ноября 1917 года, Ленин потребовал от Верховного главнокомандующего русской армией генерала Н. Н. Духонина немедленно приступить к переговорам с германо-австрийским командованием о перемирии. Духонин отказался, заявив, что такие переговоры может вести только центральное правительство, но не командующий армией. После этого его сняли с поста главнокомандующего.

Назначение Верховным главнокомандующим прапорщика-большевика Н. В. Крыленко, не имевшего ни оперативно-командного, ни вообще военного опыта, означало курс на полный развал армии. Более того, 20 ноября при попустительстве Крыленко толпа матросов растерзала генерала Духонина и жестоко надругалась над его трупом.

Армия фактически была уничтожена, а ее руководство – предано, фронт развалился, страна оказалась беззащитной. «В армии возникли два лагеря – противников перемирия (практически весь офицерский корпус и руководство непереизбранных войсковых комитетов) и его сторонников (солдатская масса). В результате солдаты практически вышли из-под контроля командования»[50]. Миллионы мужиков с ружьями расползлись по стране, опасаясь опоздать к назревавшему «черному переделу»[51] земли в пользу крестьян.

Понятно, что в первые годы мировой войны среди населения еще превалировали имперские ценности. При Временном правительстве распространились ценности либерально-демократические. После Октябрьского переворота замена Веры, Царя и Отечества на коммунистические идеалы у значительной части пассионариев для большевистской пропаганды было лишь делом техники.

Таким образом, за контроль над разрушенной империей боролись носители монархических и либерально-демократических ценностей – с одной стороны и коммунистических – с другой. Наличие значительного процента пассионариев с обеих сторон обеспечивало истребительный характер Гражданской войны, ее чрезмерную жестокость и повышенное кровопролитие[52].

Разгон большевиками Учредительного собрания 5 января 1918 года[53], заключение унизительного Брестского мира 3 марта[54], начало боевых действий Антанты 9 марта[55], левоэсеровский мятеж 6–7 июля[56] заметно поляризовали общество. Началась горячая фаза Гражданской войны, в которой участвовали не отдельные региональные вооруженные формирования, как в инерционный период – до конца весны 1918 года, а полноценные армии красных и белых.

События противостояния большевиков и их антагонистов происходили с калейдоскопической быстротой, разнообразием и непредсказуемостью. Им посвящено множество весьма объемных и тщательных исследований. В настоящих очерках мы, конечно, не можем претендовать на сколько-нибудь полное изложение историографии Гражданской войны, да это и не входит в наши намерения.

Любопытным представляется то, почему всадник на огненно-красном коне, в отличие от своего собрата по имени Чума (Мор), оказался более благосклонен к красным? Вряд ли вследствие цветовой солидарности. А главное, как процессы, происходившие в ходе Гражданской войны, повлияли на развитие государства и права в нашей стране.

Со стороны красных воевала одна Рабоче-Крестьянская Красная Армия, образованная 15 (28) января 1918 года соответствующим декретом[57]. 29 мая 1918 года постановлением Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов (ВЦИК)[58] было введено комплектование РККА путем мобилизации. В июне было сформировано управление Восточным фронтом, в сентябре был образован Реввоенсовет Республики (РВСР), учреждена должность главнокомандующего, организован Полевой штаб и созданы управления Северным и Южным фронтами. Председателем Реввоенсовета был назначен Л. Д. Троцкий, главкомом – И. И. Вацетис.

Централизация управления, введение единоначалия, реорганизация фронтового и армейского аппаратов, использование царских офицеров и широкое применение репрессий (расстрелы бойцов и командиров за невыполнение боевого приказа, оставление противнику армейского имущества, дезертирство и т. п.) позволили преодолеть партизанщину, ослабляющую красноармейские части по сравнению с белыми офицерскими и казачьими формированиями.

Большевикам противостояли «три белые армии, которые могли бы победить Советы, если бы белым помогли серьезно англичане и французы. Бывшему главнокомандующему русской армией генералу Деникину удалось захватить Северный Кавказ, где он рассчитывал на помощь донских, кубанских и терских казаков. Адмирал Колчак наступал на Европейскую Россию из Сибири, опираясь на ту помощь, которую могли бы ему дать японцы и американцы. Бывший командующий нашей кавказской армией генерал Юденич имел задачей захватить С.-Петербург. Его разъезды к концу лета 1919 года находились в десяти верстах от столицы»[59].

Отдельно следует сказать о Чехословацком военном корпусе[60], воевавшем на стороне Российской империи против Германии и Австро-Венгрии. В марте 1918 года большевики подписали с руководством корпуса соглашение о беспрепятственной эвакуации чехословацких подразделений. Отправку домой договорились осуществить через Дальний Восток. Поскольку еще шла мировая война, инициатива передвигаться на восток исходила в первую очередь от чехословацких военных. Ни большевики, ни Чехословацкий корпус не были заинтересованы в участии в новой войне. Численность корпуса составляла 50 тыс. (по некоторым данным, до 70 тыс.) офицеров и солдат. Их разделили на группы и стали отправлять разными железнодорожными составами (более 60 составов, по 40 вагонов каждый). По плану чехословацкие военные должны были добраться до Владивостока и через Америку – в Европу.

Большевики понимали возможную военную угрозу и, скорее всего, не исключали «нейтрализации» легионеров по частям. Во всяком случае, по мере продвижения эшелонов по России это мнение становилось преобладающим, поскольку на остатках империи возникали и умирали антибольшевистские государственные образования. На Дальнем Востоке Япония все больше заявляла о «защите своих интересов».

Уже в мае 1918 года в Челябинске, а затем и в других населенных пунктах стали возникать конфликты с местной властью, в том числе и вооруженные стычки. В Челябинске был проведен съезд представителей военных из разных частей Чехословацкого корпуса. Съезд избрал Временный исполнительный комитет в составе трех военачальников: Станислава Чечека, Сергея Войцеховского и Радолы Гайды. Они стали известны не только как военные, но и как политические деятели эпохи Гражданской войны. Давление большевиков на чехословацких военачальников, находящихся в Москве, и даже угрозы ни к чему не привели. В итоге исполком возглавил профессиональную армию, находящуюся в середине России.

25 мая Троцкий приказал разоружить чехословаков, а при неповиновении – расстреливать. Огонь Гражданской войны вспыхнул с новой силой.

Объединителем всех антибольшевистских сил попытался стать Александр Васильевич Колчак. В сентябре он приехал из Китая на территорию бывшей Российской империи. 21 сентября 1918 года во Владивостоке состоялась встреча Колчака с главой Временного Сибирского правительства П. В. Вологодским и чехословацким военачальником Р. Гайдой. Была достигнута договоренность о политическом и военном взаимодействии.

Созданное в сентябре в Уфе Временное Всероссийское правительство во главе с эсером Н. Д. Авксентьевым из-за угрозы захвата Красной Армией перебирается в Омск. В октябре туда прибывает А. В. Колчак. 4 ноября 1918 года правительство избирает исполнительный орган – Директорию – во главе с П. В. Вологодским, его заместителем В. А. Виноградовым и рядом других лиц, в том числе военным и морским министром А. В. Колчаком.

Директория обратилась ко всем российским правительствам с предложением распуститься и создать органы, которые будут работать под руководством нового правительства, для консолидации антибольшевистских сил и наведения порядка на местах. Основная часть гражданских властей востока бывшей империи согласилась с предложением войти в состав России, возглавляемой Временным Всероссийским правительством. Между тем среди военных Директория не пользовалась авторитетом. Причин было много, вряд ли все они рациональны, но основная – во главе должен стоять человек, который разбирается в военных делах и пользуется уважением военных, казаков и чехословацкого командования.

18 ноября 1918 года Директория была свергнута, переворот произошел бескровно, хотя часть членов Директории была арестована. Более того, Совет министров России в своем Постановлении № 137 от 18 ноября 1918 года передал всю власть Колчаку, «присвоив ему наименование Верховного правителя».

Единоначалие и «необходимость перехода к диктатуре обосновывалась четырьмя факторами: а) чрезвычайным напряжением борьбы с большевиками; б) трудностями формирования и обеспечения армии; в) покушениями на власть «справа» и «слева»; г) отсутствием единства власти и растущим произволом на местах. Все эти акты новой власти наряду с официальным обращением А. В. Колчака «К населению России» были спешно доведены до граждан и армии. В тот же день Колчак приказал освободить из-под стражи арестованных членов Директории. Через два дня они были высланы за границу и погружены в поезд, который вывез их в Китай»[61].

Колчак, став главным в белой, а точнее – в антибольшевистской, России проделал большую работу по признанию его таковым региональными правительствами и лидерами, а также командующими армиями – лидерами Белого движения, в том числе Е. К. Миллером, Н. Н. Юденичем и А. И. Деникиным.

На территории, подконтрольной Верховному правителю, действовало законодательство Российской империи с изменениями, внесенными Временным правительством Львова и Керенского. Новые законы или изменения в них вносились путем рассмотрения и принятия на заседании Совета министров, затем текст подписывался Верховным правителем. Русская православная церковь, равно как и другие конфессии, не преследовалась. Духовенство, преследуемое большевиками, поддерживало Белое движение.

Российский Сенат, разогнанный большевиками, был восстановлен и продолжил действовать и исполнять функции высшей судебной инстанции. Взаимное непризнание Сената и большевиков только укрепило доверие Колчака к Сенату.

К судебной системе наряду с Сенатом относились губернские, окружные и волостные суды, работали суды присяжных. На основании Судебного устава 1864 года суды рассматривали уголовные и гражданские дела. На прифронтовых территориях действовали военно-полевые суды по сокращенной процедуре, аналогичной той, что была подготовлена под руководством Столыпина в 1906–1907 годах[62].

Так же как и Временное правительство, Верховный правитель исходил из принципа непредрешения, то есть в этой ситуации после свержения большевиков необходимо было собрать новое Учредительное собрание, где и решить вопросы формы правления, государственного устройства. Это и по сути было правильно, и не разъединяло офицеров, политиков и население. Насколько известно, ни Колчак, ни Деникин не готовили новые Основные государственные законы. Провозглашалась необходимость всеобщих, равных выборов в Национальное Учредительное собрание. Более того, Колчак не разрешал партиям проводить политическую агитацию в армии.

Обеспечением общественного порядка занимались милиция, государственная охрана, при необходимости подключались военные.

С начала 1919 года ситуация стала складываться не в пользу Колчака и его правительства. Красная Армия перешла в наступление, захватывая города один за другим: Уфу, Оренбург, Пермь, Екатеринбург. В ноябре была захвачена столица нового Российского государства – Омск. Движение фронта сопровождалось гибелью людей от боевых действий, смертью от тифа и огромным потоком беженцев.

Были и другие антибольшевистские силы, например партия эсеров[63], которая в потенции могла противостоять и красным, и белым. Плюс Украинская национальная армия, да еще «партизанские отряды занимали города», воюя то на стороне красных, то на стороне белых, то сами за себя.

Боеспособность армии определяется тремя факторами: количеством и качеством живой силы, качеством и количеством вооружения, профессионализмом и удачливостью военачальников.

Понятно, что подавляющее число солдат и нижних чинов составляли крестьяне, доля которых в общем населении страны равнялась примерно 80 %. Так что комплектование как Красной, так и Белой армии определялось отношением крестьян к большевикам и их противникам, которое претерпевало существенные изменения в ходе Гражданской войны и во многом определило ее окончательный исход.

Поначалу отношения большевиков и крестьян складывались неважно. После оккупации Германией и Австро-Венгрией Украины и захвата Белым движением южных районов страны (Дона и Кубани) возникли большие проблемы со снабжением населения продуктами.

Еще Временное правительство 25 марта 1917 года ввело так называемую хлебную монополию[64], которая предполагала передачу всего объема произведенного хлеба за вычетом установленных норм потребления на личные и хозяйственные нужды. Однако она фактически была сорвана нежеланием зажиточных крестьян и помещиков продавать хлеб по низким государственным ценам, а также спекуляциями частных торговцев.

Большевистское правительство было вынуждено пойти гораздо дальше этой полумеры и ввело продовольственную диктатуру[65]. В мае 1918 года Народный комиссариат по продовольствию (Наркомпрод) был наделен неограниченными чрезвычайными полномочиями по закупке хлеба по низким государственным ценам, свободная торговля запрещалась и были введены карательные меры против лиц, скрывающих хлебные излишки.

В мае рабочие крупных городов, наиболее страдающих от голода, по собственному почину начали формировать вооруженные продовольственные отряды (продотряды) и посылать их в деревни для как правило насильственного изъятия продовольствия. Правительство Ленина поддержало это движение[66].

После того как усилиями Народной и Сибирской армий прекратились поставки продовольствия из занятых ими Поволжья и Сибири, правительство Ленина приступило в июне 1918 года к организации комитетов бедноты (комбедов)[67], которые стали чрезвычайными органами власти в деревне. С их помощью большевики стремились организовать беднейших крестьян и батраков, обеспечить им поддержку, в том числе и вооруженную, со стороны рабочих и направить против зажиточных крестьян, имеющих зерно, предназначенное для продажи.

В январе 1919 года малоэффективная и осуществлявшаяся полупартизанскими методами продовольственная диктатура была заменена централизованной и планомерной продразверсткой. В начале 1919 года упразднили и комбеды. В 1920 году правительство Ленина увеличило размеры продразверстки и распространило ее почти на все продукты сельского хозяйства (теперь крестьяне должны были практически безвозмездно отдавать государству не только хлеб и картофель, но и другие продукты питания, а также сырье – кожу, шерсть и т. д.).

Понятно, что крестьянам, и не только зажиточным, все это сильно не понравилось, и они перестали поддерживать коммунистов. Это позволило в короткий срок сформировать антибольшевистские армии, в частности Сибирскую и Вооруженные силы Юга России (ВСЮР). Белое движение выросло из подпольно-партизанского состояния в регулярные и хорошо организованные армии, получило в зернопроизводящих районах юга и востока страны социальную поддержку и экономическую базу. В итоге оно закрепило за собой районы Северного Кавказа, Поволжья, Урала и Сибири, богатые людскими и хозяйственными ресурсами.

Лидеры Белого движения в большинстве своем стремились к восстановлению дореволюционных порядков. На территорию, занятую армией Деникина (ВСЮР), возвращались помещики, которым местные военные и гражданские власти помогали расправляться с крестьянами и выколачивать недоимки – долги по арендной плате за 1917–1918 годы. К тому же солдаты белых армий хотели есть не меньше красноармейцев, а деньги, печатаемые белыми правительствами, стоили не больше советских, и крестьяне продавать за них продукты не хотели.

Пополнение войск личным составом и лошадьми, их снабжение продовольствием и фуражом срывалось, и белые вынуждены были проводить насильственные мобилизации и бесплатные реквизиции, что быстро привело к грабежам, а также расстрелам и поркам тех, кто уклонялся от мобилизаций и сопротивлялся реквизициям.

В Сибири вернувшихся помещиков не было, но в части реквизиций и мобилизаций колчаковцы ничем не уступали деникинцам. Все попытки сопротивления этим мероприятиям воспринимались белыми как «большевизм» и беспощадно подавлялись расстрелами, виселицами и массовыми порками шомполами и плетьми.

В общем, все как в кинофильме «Чапаев»: «Белые пришли – грабют, красные пришли – грабют! Ну куды крестьянину податься?»[68]. Так что крестьянам пришлось выбирать наименьшее зло. Им очевидным образом оказались красные. Конечно, в массе своей крестьяне были весьма далеки от какой-либо идеологии, в том числе и социалистической. Из двух предложенных диктатур – красной и белой – они выбрали красную – Советскую власть – хотя бы потому, что она не пыталась отнять у них вожделенную землю и вернуть ее помещикам. Красные были на стороне будущего, хотя и весьма туманного, а белые – на стороне хорошо известного прошлого.

Если до лета 1919 года численность белых армий шла вверх, то затем она начала падать. Существует цифра привлеченных в Красную Армию за три года – 6 707 588 человек[69]. Что касается численности белых армий, то в литературе встречаются отрывочные сведения по отдельным белым армиям и конкретным периодам войны[70]. Экстраполяция этих данных позволяет утверждать, что если в начале Гражданской войны (до лета 1919 года) наблюдался примерный паритет в живой силе, то к окончанию войсковых столкновений в 1920 году превосходство красных стало кратным (до 3,5 раза). Это не удивительно, если учесть, что на территории, контролируемой РККА, находилось примерно 100–105 млн человек, а у белых армий в совокупности – максимум 40–50 млн человек.

Впрочем, превосходство в живой силе еще не гарантирует победы. Большую роль играют логистика (проблемы с транспортом в значительной степени сводили на нет превосходство красных в человеческих ресурсах), снабжение и вооруженность армий.

Большевики уже к концу зимы 1917/1918 годов унаследовали от имперской России практически весь ее военно-технический запас: на контролируемой ими территории находилось большинство арсеналов, складов боеприпасов и военной промышленности. Белым ничего другого не оставалось, как рассчитывать, что «заграница нам поможет». При этом их лидеры считали материальную помощь моральным долгом союзников, поскольку Россия, по их мнению, понесла огромные людские и материальные потери ради общей победы в мировой войне, а большевизм в равной степени угрожает как России, так и всей Европе.

Страны Антанты за свою помощь требовали проведения демократических реформ, признания независимости национальных государств, образовавшихся на окраинах бывшей империи, прежде всего Финляндии, республик Прибалтики и Закавказья, передачи помещичьей земли крестьянам, созыва Учредительного собрания, установления в России после победы над большевиками парламентской республики и т. п.[71] Белые диктаторы, будучи монархистами и приверженцами «единой и неделимой», очень болезненно воспринимали предъявляемые западными союзниками требования и выставляемые условия, уклонялись от обещания каких-либо демократических преобразований, особенно от признания независимости новых государств, за исключением Польши.

Французы же за свою помощь еще хотели денег. «27 января 1919 года в Ростов-на-Дону прибыл глава французской военной миссии капитан Фуке и привез с собою длинный документ, который должен был подписать генерал Краснов. Суть этого удивительного документа сводилась к следующему: «Донские казаки… должны предоставить все свое личное имущество в виде гарантии требований французских граждан, понесших материальные потери вследствие революции в России. Донские казаки должны возместить убытки тем из французских граждан, которые пострадают физически от большевиков, а также вознаградить семьи убитых в гражданской войне. Донские казаки обязуются удовлетворить требования тех французских предприятий, которые вынуждены были ликвидировать свои дела из-за беспорядков в России. <…>

Другими словами, донские казаки, которые воевали с немцами в 1914–1917 гг. и с большевиками в 1917–1919 гг., должны были возместить французам все их убытки, причиненные последним теми же немцами и большевиками.

– Это все, что вы требуете? – спросил атаман Краснов, едва сдерживая свое негодование.

– Все, – скромно подтвердил Фуке. – Дорогой друг, разрешите вам кое-что заметить во избежание излишней потери времени. Если вы не подпишете этого документа так, как он есть, то ни один французский солдат не будет отправлен в Россию и ни одна винтовка не будет дана вашей армии. Вам нельзя выбирать, так давайте покончим с этим.

– Довольно! – крикнул атаман Краснов. – Я сочту долгом сообщить моим казакам о тех условиях, на которых нам собирается помочь их великий и благородный союзник. Всего хорошего, капитан Фуке. Пока я останусь атаманом, вы не получите ни сантима»[72].

Аналогичный контракт был получен Колчаком 26 мая 1919 года. «На этот раз требования о возмещении материального ущерба сопровождались параграфом о признании всех “независимых государств”, так расточительно созданных нашими союзниками вдоль всех окраин России.

Адмирал Колчак, учитывая критическое положение своей армии, решил подписать версальский контракт. Он был немедленно признан Англией, Францией и Японией в качестве Верховного правителя России, но обещанное снаряжение так и не прибыло в Сибирь»[73]. А самого Колчака французы подлым образом передали в руки красных[74], которые его расстреляли 7 февраля 1920 года.

«Франция совершила величайшую историческую ошибку, – писал в ноябре 1920 года известный французский военный корреспондент Шарль Риве, сопровождавший армию генерала Деникина в ее победном марше на Москву, а также во время ее отступления. – Мы не поняли того, что помощь белым армиям являлась залогом победы над тем злом, которое угрожает всему цивилизованному миру. Мы заплатили бы за этот залог сравнительно скромную сумму, если принять во внимание размеры этой опасности: всего лишь две тысячи орудий и два-три парохода с военным снаряжением, которое мы получили от немцев бесплатно и которое нам было не нужно. Мы, столь осторожные и мудрые в нашей политике, в русском вопросе оказались глупцами. Мы страхуем нашу жизнь, страхуем дома и рабочих от несчастных случаев и безработицы, и мы отказались застраховать наших детей и внуков от красной чумы. Наши потомки сурово осудят преступную небрежность наших политических вождей…»[75]

Определенную помощь от Запада белые, конечно, получали, но эти поставки и закупки обеспечили их армии вооружением, боеприпасами, обмундированием и снаряжением менее чем на половину от потребностей. Трофеи, добытые в бою и оплаченные кровью, часто являлись основным источником получения пушек, винтовок, снарядов, патронов и т. д.

Что касалось количества и качества военачальников, то здесь наблюдался примерный паритет, возможно, с небольшим преимуществом белых. Причем это касалось как профессиональных военных, так и офицеров по призыву.

Профессиональное кадровое офицерство представляло собой замкнутую касту людей, целиком посвятивших себя военной службе, являвшихся носителями военных традиций, знаний, дисциплины, нередко происходивших из офицерских династий. Многие из них являлись выходцами из дворян. Кадровые офицеры традиционно были чужды политической жизни, не знали и не понимали значения партийной борьбы и идеологии, воспитывались на имперских идеалах безоговорочной верности державе.

Офицеры по призыву были продуктом Первой мировой войны, результатом массового призыва в армию образованных слоев общества или производства в офицеры отличившихся нижних чинов. Спектр их политических взглядов в целом соответствовал спектру всего общества, так что тот факт, что значительное их число пошло на службу к красным, не вызывает удивления. Гораздо интереснее, почему чуть ли не половина кадровых офицеров[76] оказалась там же.

Наиболее распространенной причиной было сочетание у профессиональных военных патриотических идеалов с полной политической дремучестью. Им что Николай II, что Керенский, что Ленин были на одно лицо, разобраться в том, какая пропасть отделяла Ленина от вожаков Временного правительства, они не умели. Служа им, они считали, что служат России[77].

Другой причиной было стремление профессиональных военных во что бы то ни стало сохранить русскую армию, пусть и с помощью большевиков[78]. В Красную Армию стремились и офицеры, не добившиеся по разным причинам успехов при самодержавии. Наконец, офицерам надо было просто на что-то жить и содержать свои семьи. Часть из них понимала себя наемниками, которые за хорошее содержание готовы были служить и красным, и белым.

Впрочем, основная масса военспецов, как назывались офицеры на большевистском языке, попала в РККА отнюдь не добровольно, а в результате мобилизации[79]. Однако по мере наступления белых армий началось бегство бывших офицеров, оказавшихся против своей воли в Красной Армии. Количество перебежчиков в стан противников РККА исчислялось тысячами. К белым перелетали целые авиаотряды[80], переходили высокопоставленные военспецы до уровня командующих армиями включительно. Одной из причин было настороженное, если не сказать враждебное, отношение красноармейцев к военспецам[81].

Чтобы, с одной стороны, контролировать военспецов, а с другой – разъяснять красноармейцам их пользу[82] и необходимость беспрекословного подчинения им, был создан институт военных комиссаров[83]. Советское руководство относилось к офицерам исключительно потребительски – как к наемникам, выжимая их, что называется, до последней капли.

Совсем иначе обстояло дело у белых. Само Белое движение было создано и возглавлялось кадровыми офицерами, выражало их мировоззрение и идеалы. Однако идеалы эти не были едиными. Например, лидеры Добровольческой армии (Алексеев, Корнилов и Деникин) были приверженцами курса кадетской партии, но понимали его весьма по-разному. Когда их армия выросла в Вооруженные силы Юга России, в ее рядах появилось немало ярых монархистов. Все это не могло не размывать политическую платформу белых, делая ее более аморфной. Такая аморфность и разнородность течений, отсутствие единой идеологии привели к отсутствию должной координации и противоречиям между антибольшевистскими фронтами и армиями, отчасти предопределив неудачу белых.

Белое движение восприняло многие пороки царской армии – махровый бюрократизм, из-за которого тысячи офицеров находились на довольствии, но не воевали, соперничество между различными идеологическими лагерями, между армиями и подразделениями внутри армий, интриганство и, если можно так выразиться, корпоративную обособленность[84]. Назначая военачальников, руководство стремилось поставить на ключевые посты «своих», не допустить на них «чужих» и при этом никого не обидеть. Белые буквально погрязли в конфликтах внутри командования. На профессиональные качества офицера обращали внимание в последнюю очередь. В результате резко снижалась эффективность использования офицерских кадров. В Советской России офицерство для решения военных задач использовалось эффективнее, чем в белом лагере.

Имея преимущество по всем трем упомянутым параметрам (численность, вооружение, качество военачальников), а главное – в степени пассионарности, обусловленной единой идеологией и институтом красных комиссаров, РККА закономерно победила.

Стратегическим результатом для советского руководства по итогам горячей фазы Гражданской войны стала непоколебимая уверенность в единственно правильном, универсальном способе построения управляющей системы: жесточайшая централизация, жесткая дисциплина, единоначалие и использование профессионалов. И не сказать, что этот вывод для большевиков был изначально очевиден[85]. В итоге именно этот подход был использован большевиками при строительстве «первого в мире государства рабочих и крестьян», среди которых управленческих и технических специалистов как-то не находилось.

С окончательным разгромом в Крыму белых армий осенью 1920 года Гражданская война перешла в повстанческую фазу.

Когда горячая фаза войны закончилась и угроза возвращения помещиков исчезла, в политических настроениях крестьян произошел очередной перелом. Наиболее трудоспособная и политически активная часть деревни начала решительно требовать отмены продразверстки и восстановления свободы торговли между городом и деревней. Недовольство крестьян быстро вылилось в восстания и повстанческое движение на Украине, в Поволжье, Западной Сибири, Тамбовской губернии и других районах.

Наибольшей остроты и размаха крестьянские восстания, перераставшие в относительно организованные повстанческие движения, достигли зимой – весной 1921 года. На Украине и юге России продолжали совершать рейды отряды Повстанческой армии Н. И. Махно, в Тамбовской губернии действовала крестьянская армия А. С. Антонова, в Западной Сибири – крестьянская армия В. А. Родина, а также отряды в казачьих областях Дона и Кубани. Большинство повстанцев составляли крестьяне и казаки, провоевавшие всю войну как в белых войсках, так и в Красной Армии. Во многих повстанческих отрядах верховодили эсеры. За три месяца на охваченных восстаниями территориях повстанцами было убито более 10 тыс. коммунистов, чекистов, милиционеров и продработников.

Использование частей Красной Армии, которая на 90 % состояла из крестьян, для борьбы против крестьянских восстаний стало опасным для большевистских властей.

На почве голода во всех промышленных городах имели место забастовки рабочих. Большевистским властям приходилось использовать против рабочих органы Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) и даже войсковые части. Кульминацией антибольшевистского сопротивления стало восстание матросов Балтийского флота и рабочих ремонтных мастерских в Кронштадте в марте 1921 года, грозившее перекинуться на Петроград и с большим трудом подавленное войсками под командованием М. Н. Тухачевского, прибывшими в Кронштадт после кровавого подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии.

Советская власть ощутимо зашаталась. Уже не надеясь на вооруженную силу, советское правительство было вынуждено изменить свою экономическую политику. Военный коммунизм сменила новая экономическая политика (НЭП). После этого накал повстанческого движения резко сошел на нет. Немногочисленные вооруженные формирования на Украине, в Тамбовской губернии, на Дону и Кубани, в Поволжье и Сибири были ликвидированы отрядами Красной Армии. Переход к НЭПу также стал стратегическим результатом Гражданской войны.

Всадник на огненно-красном коне откатился на Дальний Восток и окончательно покинул РСФСР в ноябре 1922 года, когда белые вооруженные формирования были окончательно разгромлены, Дальневосточная Республика (ДВР) вошла в состав РСФСР, а ее Народно-революционная армия (НРА) была влита в РККА.

3

Голод (Глад)

…И тотчас увидел коня вороного.В руке третьего всадника были весы.…Раздался, казалось, чей-то голос:«Целый день работы всего за одну мерупшеницы или за три меры ячменя!Но елея и вина все же не тронь!»Откр. 6:5–6

Всадник на вороном коне посещал Россию не раз на протяжении всей истории[86]. Последний перед описываемыми событиями раз масштабный голод, унесший множество жертв, разразился в 1891–1892 годах[87]. Во время Великой русской революции пик голода пришелся на осень 1921 – весну 1922 года, хотя случаи массового голодания в отдельных регионах регистрировались с осени 1920 года до начала лета 1923 года. Согласно данным официальной статистики, голод охватил 35 губерний с общим населением в 90 миллионов человек, из которых голодало не менее 40 миллионов[88]. Имеющая довольно широкое хождение оценка потерь только от «главного» голода 1921–1922 годов в 5 млн человек (без учета подъемов смертности от голода в 1918–1920 годах) попала в первое издание «Большой советской энциклопедии»[89], хотя, как мы уже отмечали, отделить потери населения от эпидемий и от голода в принципе невозможно.

Причиной голода стали страшная засуха 1921 года и неурожай зерновых и других сельскохозяйственных культур, усугубленные аграрной политикой большевиков, и прежде всего продразверсткой, усиленной в 1920 году. В результате этого посевные площади резко уменьшились. При этом ни у государства, ни у крестьян никаких запасов продовольствия не было. Ситуация осложнялась коллапсом транспортной системы и дефицитом топлива, что не позволяло перебросить продовольствие, например, из Украины.

К тому же голодали-то в основном крестьяне, носители, по мнению Ленина, мелкобуржуазного сознания. В пролетарские Петроград и Москву в 1918–1919 годах гнали эшелоны с хлебом, невзирая ни на какие трудности.

Кроме того, как и в 1891 году, правительство не имело достоверной информации о ситуации на местах и также опоздало с принятием срочных мер. Голод помог Советской власти подавить нарастающее крестьянское сопротивление – у людей на территориях, охваченных голодом, просто не было сил сопротивляться большевикам[90].

Понятно, что в советских газетах главными виновниками голода объявлялись царизм, белогвардейцы и интервенты, а также «внутренняя контрреволюция». Именно они, как считалось, в свое время разорили те регионы, где голод был особенно сильным. При этом как-то не замечали, что Казань, Симбирск и Самара стали «красными» уже осенью 1918 года, а Саратов был таковым всю Гражданскую войну, при этом именно на данных территориях урожай 1920 года был изъят подчистую. В то же время на голубом глазу утверждалось, что «русский голод – стихийное бедствие, которое нельзя было ни предвидеть, ни предупредить». Так формировалась удивительная логика советского руководства, дожившая до самого распада СССР.

На самом деле советское правительство знало о приближающемся голоде заранее. Первые известия о случаях смерти от голода пришли в Москву в феврале 1921 года из Самарской губернии, где «ввиду неурожая 1920 года и взысканной непомерной разверстки в 10 млн пудов» крестьяне стали голодать уже с января, а «в половине февраля начались голодные заболевания и смертные случаи». При этом в печати «помещать статьи о голоде не позволялось»[91]. 17 февраля было принято постановление Президиума ВЦИК «Об организации комиссии ВЦИК по оказанию помощи сельскому населению, пострадавшему от неурожая в Рязанской, Калужской, Орловской, Тульской и Царицынской губерниях» под председательством М. И. Калинина, которую часто путают с Помголом, о котором речь пойдет далее.

Комиссия не имела не только внятных полномочий, но и своего аппарата и собиралась, как говорится, по большим праздникам. Ее решения не вышли за рамки военно-коммунистической риторики, и единственной декларативной формой ее помощи стали заявления об уменьшении размеров продовольственной разверстки с районов, получивших статус голодающих. В результате 23 июня 1921 года состоялось последнее заседание этой бессмысленной комиссии, ставшее завершением весьма неудачного опыта государственной помощи голодающим.

Масштаб бедствия стал очевиден уже весной 1921 года: урожайность упала вдвое по сравнению с уровнем 1913 года. В конце 1921 года пуд муки в Саратовской губернии стоил миллион рублей при среднемесячной зарплате рабочего в несколько тысяч. За ведро картофеля можно было купить дом, а за несколько пудов муки – целое хозяйство. Основной пищей стали суррогаты, причем «зеленый хлеб», приготовленный целиком из лебеды, могли позволить себе только зажиточные люди.

Когда закончились суррогаты, в пищу пошли соломенные крыши домов, глина и навоз. Смертность увеличилась с 2,5 % до 12–14 %, больницы и детские приюты были переполнены. Некоторые деревни полностью вымирали, в других крестьяне совершали самоубийства, запираясь в «черных банях». Периодически появлялись сообщения о каннибализме. Как писал М. Волошин в 1923 году:

Глодали псы оторванные рукиИ головы. На рынке торговалиДешевым студнем, тошной колбасой.Баранина была в продаже – триста,А человечина – по сорока.Душа была давно дешевле мяса.

Голод сорвал с места многие семьи, устремившиеся туда, «где земля родит», а также в мифические «хлебные города» вроде Ташкента[92]. Массовые самочинные перемещения голодающих в поисках пропитания волновали центральную и местные власти гораздо сильнее, чем продовольственная проблема. 1 июня 1921 года вышло постановление Совета труда и обороны (СТО) «О прекращении беспорядочного движения беженцев…»[93]. Отныне никто не мог выехать из голодающих областей без специального пропуска. На путях бегства крестьян из голодающих районов губернское начальство принялось выставлять кордоны.

Голод наряду с эпидемиями и войной служил причиной появления огромного числа беспризорников[94]. Детская преступность, проституция, высокая смертность среди детей приобрели угрожающий характер. 14 января 1918 года был опубликован декрет СНК РСФСР «О комиссиях для несовершеннолетних». В соответствии с ним упразднялись суды и тюремное заключение для несовершеннолетних, общественно опасные деяния детей в возрасте до 17 лет рассматривались комиссией по делам несовершеннолетних, в состав которой должен был входить врач. Были изданы декрет СНК РСФСР от 23 сентября 1921 года «О детской социальной инспекции (Положение)», постановление Наркомпроса, Наркомздрава и Наркомюста РСФСР от 30 июля 1920 года «Инструкция Комиссиям по делам о несовершеннолетних», декрет ВЦИК, СНК РСФСР от 8 марта 1926 года «Об утверждении Положения о мероприятиях по борьбе с детской беспризорностью в РСФСР», постановление ВЦИК, СНК РСФСР от 5 апреля 1926 года «О порядке и условиях передачи воспитанников детских домов в крестьянские семьи для подготовки к сельскохозяйственному труду» и др.

Лидеры большевиков хотели заменить семейное воспитание детей государственным (общественным). Общественное воспитание вне семьи, по их мнению, «должно показать родителям, что общественный уход за детьми дает гораздо лучшие результаты, чем частный, индивидуальный, ненаучный и нерациональный уход отдельных «любящих», но не обладающих теми силами, средствами, способами, приспособлениями, какими обладает организованное общество»[95].

Правда, мечтам о национализации детей не суждено было сбыться. Не только потому, что Советская власть прокормить всех детей не могла, но и из-за тех же крестьян, которые не рассматривали своих детей в качестве будущих строителей коммунизма. Для них дети были членами семьи и работниками в их домохозяйстве и с малых лет участвовали если не в полевых работах, то в работе по дому, уходе за младшими братьями и сестрами, пасли скот. Так что попытки изъятия детей из семьи встретили бы неминуемый отпор со стороны крестьян.

Большевики пытались справиться с беспризорностью и при помощи Дзержинского и ВЧК. Энтузиазма у Железного Феликса было больше, чем возможностей[96].

В деле борьбы с голодом энтузиастов во власти не нашлось, и к надвигающейся катастрофе руководители отнеслись сугубо бюрократически и крайне цинично. 29 апреля 1921 года был издан малосодержательный документ – постановление Совета труда и обороны «О борьбе с засухой»[97], изобиловавший канцеляритами в духе: «Признать борьбу с засухой делом первостепенной важности», «принять экстренные меры к борьбе с засухой», «провести в самом боевом порядке кампанию по раннему взмету паров», «принять меры к повсеместному проведению кампании на местах по борьбе с сорной растительностью» и т. д. и т. п. В сухом остатке – только привлечение трудармейцев к сельхозработам.

В мае и июне 1921 года Ленин распорядился о закупках продовольствия за рубежом, но его количества не хватало даже для питания рабочих, не говоря уже о крестьянах. Впрочем, Ленин искал возможность использовать трагедию на пользу Советской власти: «Если район, охваченный неурожаем и голодный, обнимает территорию с 25 миллионами населения, то не следует ли рядом мер самых революционных взять с этого именно района молодежь в армию в количестве около 500 тысяч штыков? (и даже, может быть, до 1 миллиона?) <…>…Поместить эти 1/2 миллиона на Украине, чтобы они помогли усилению продработы, будучи сугубо заинтересованы в ней, особенно ясно сознавая и чувствуя несправедливость обжорства богатых крестьян на Украине»[98]. Сеять вместо семян классовую ненависть – это же святое!

Видя полную беспомощность власти, за дело спасения голодающих, как и в конце XIX века, взялась общественность. По инициативе бывшего министра продовольствия во Временном правительстве С. Н. Прокоповича было решено обратиться к Советской власти с инициативой создания общественного комитета по борьбе с голодом. При посредничестве М. Горького удалось выйти на переговоры с властями. 21 июля 1921 года ВЦИК утвердил статус общественного Всероссийского комитета помощи голодающим (Помгола).

Комитет возглавил председатель Моссовета Л. Б. Каменев, а А. И. Рыков стал его заместителем. Почетным председателем был избран писатель В. Г. Короленко, внесший значительный вклад в борьбу с голодом 1891–1892 годов.

Просуществовала эта организация очень недолго – уже 27 августа 1921 года Помгол был распущен. Понятно, что реального значения в борьбе с голодом Помгол иметь не мог, а причины его разгона носили сугубо идеологический характер[99]. Многие члены Помгола были задержаны и затем сосланы в провинциальные города. 28 августа 1921 года газета «Известия» опубликовала постановление ВЦИК о ликвидации Помгола. 8 сентября 1921 года в «Правде» было опубликовано сообщение ВЧК, в котором говорилось о предполагаемой связи антоновского мятежа на Тамбовщине с деятельностью Помгола. Именно разгон Помгола и расправа над его участниками определили дату отъезда М. Горького за границу, подведя жирную черту под иллюзией «дружбы» писателя с Лениным[100].