Королевство слепых

Не магнетизм — потому что Кэрролл не мог видеть никакого возбуждающего тока. Не электростатическое поле — потому что градиента быть не могло. Концепция всего этого описывалась словами «Selvan thi tan vi son klys vomakal ingra rol von».

Что ж, если бы Кэрролл знал эти слова, он бы знал, что делает проволочный обруч и почему.

Но когда он нарисовал схему на листе бумаги и обозначил каждую часть терранской системой символов, представляющих инопланетные звуки, Кэрролл понял ещё одну вещь. Ни одна книга не будет полной без предметного указателя!

В противном случае прослушивание записей в учебниках нецелесообразно. Инженер, ищущий информацию о способах намотки и укладки определённого типа проволоки, не стал бы тратить четыре часа на изучение всех сведений. Конечно, он должен был бы уже знать их, поскольку эти сведения навсегда запечатлелись бы в его памяти.

Но существовал фактор забывания, который возникает из-за неиспользования любого факта, и, несомненно, это автоматическое средство обучения не наделяло владельца эйдетической памятью, которую нельзя было потерять, как бы долго он ни пользовался фактами. Но в каждом учебнике есть предметный указатель.

И вот в тот вечер Кэрролл снова отправился в лабораторию и наугад выбрал ещё одну катушку. Он вставил её в машину и, запуская, вложил в неё мысль.

Не слова, а некую концепцию — абстрактная идея составления списка была запущена в машину, и катушка с проволокой быстро пронеслась по машине, чтобы замедлиться на списке.

Бесполезно, конечно — там были такие фразы, как «Walklin — norva Kin. Fol sa ganna mel zin.» Вероятно, главы и строфы. Кэрролл искал словарь.

Он попробовал другую катушку и нашёл её загадочной. На третьей катушке был список, который показался ему смутно знакомым. Наряду с простыми словами, там были и мысленные картинки.

Он узнал, что «Zale» — это мера расстояния, эквивалентная семнадцати тысячам, умноженным в десятой степени на длину волны спектроскопической линии evaalorg.

Кэрролл наткнулся на раздел физических понятий, который встречается в большинстве учебников по физике.

Он также узнал множество физических характеристик, не имеющих никакого значения. Единица гравитации, выраженная в инопланетных терминах, ничего не значила для человека, привыкшего к динам и фунтам. Слишком многое оставалось невыясненным.

Что за элемент этот evaalorg, Кэрролл понятия не имел, хотя, если бы он проявил настойчивость, то мог бы наткнуться на учебник по химии — и можно было с уверенностью предположить, что периодическая таблица атомов будет одинаковой в любой галактике.

Он улыбнулся. Это было всё равно что пытаться вычислить истинный размер Ноева ковчега, исходя из длины в локоть. Когда вы закончите вычисления, у вас будет плюс-минус тридцать процентов.

Он уже собирался заняться чем-нибудь другим, когда дверь тихо отворилась и вошла Райнегаллис.

— Почему вы продолжаете? — спросила она.

Её голос и манеры были такими, как будто она не слышала его вопрос, заданный почти восемнадцать часов назад.

— Почему? — повторил он глухо.

— Да, почему? Почему вы упорствуете перед лицом невозможного?

— Потому что, — сказал он, намеренно поворачиваясь к ней лицом, — когда я признаю своё поражение, Джеймс Форрест Кэрролл умрёт!

— Вы не самоубийца.

— Безумие, — сказал он, — это самоубийство разума!

Райнегаллис кивнула и опустила глаза. Он подошёл к ней и приподнял её лицо, взяв рукой за подбородок.

— Райнегаллис, — мягко сказал он, — поставьте себя на моё место. Вы — пленник культуры, враждебной вашей собственной. Вас держат как музейный экспонат, образец жизни, который отказывается подчиняться механизмам управления сознанием. Из всех людей вашей расы вы единственная, кто знает и верит.

Смерть — или что-то похуже — ждёт вас и ваших близких через неопределённый промежуток времени. Вы единственная, кто может что-то сделать. Скажите мне, Райнегаллис, вы бы спокойно сидели, смирившись с этим?

— Поскольку я не смогла бы ничего сделать в одиночку, — ответила Райнегаллис, — я бы приняла судьбу.

— Тогда умрите! — огрызнулся Кэрролл. — Ничего не делайте! Ничего не пытайтесь! Это застой, а застой — это смерть!

— Я думаю, Кингаллис это знает, — сказала инопланетянка с проблеском понимания.

— О, — удручённо сказал Кэрролл. — Так значит Кингаллис дал мне поиграть с несколькими старыми томиками, как своевольному ребёнку дают разрезать старые тряпки вместо кружевных занавесок. Поскольку я должен играть в игры, непременно дайте мне игры, которые никому не причинят вреда!

Игра в ножички с надписью «опасно» и целлулоидные игрушки, сделанные в виде острых ножей, исходя из теории, что дети предпочитают такие игрушки, кубикам и погремушкам. Бутылочки с цветным песком, на которых изображены череп и скрещённые кости, и указаниями не смешивать их.

Американские горки в парке развлечений, которые кажутся опасными — кто-то знает кого-то, кто знает о несчастном случае на них — но на самом деле менее опасны, чем поездка на автомобиле в пробке.

Райнегаллис помолчала.

— Тогда что же мне делать? — бушевал он. — У меня здесь нет никого из своих. Ни единой понимающей души, на которую я мог бы опереться в трудную минуту. Одинокий человек во враждебном окружении — и от меня ждут, что я буду исполнять за вас ваши трюки!

— Вы…

— Разве я должен помогать вам?

— Нет, — честно ответила она. — И всё же из уважения к вам…

— Уважения? — презрительно рассмеялся он. — Уважение! Нет, Райнегаллис, не уважение и даже не почтение. Я подопытный пёс, которого нужно баловать, потому что моя жизнь, мой разум и моё тело должны быть изучены. Не уважение, Райнегаллис, а смертельный страх перед распространяющимся ядом. Изоляция.

— Боюсь, мне не следовало приходить, — сказала она, но это была скорее высказанная мысль, чем попытка что-либо донести.

— Тогда скажите Кингаллису, что ни один человек не будет вечно стремиться к цели безрезультатно. Осёл должен время от времени пробовать морковку.

— Чего вы хотите? — тихо спросила она.

— А если я расскажу вам, услышу ли я правду, узнаю правду — или просто получу ещё больше увиливаний? — спросил он.

— Вы слишком подозрительны, — мягко сказала она. — Почтительности у меня к вам, может, и нет, на самом деле. Но уважение — есть.

— Какое же уважение вы можете испытывать ко мне? — сказал он с неприкрытой насмешкой.

— Вы сильный человек, — ответила Райнегаллис. — Вашей силы достаточно, чтобы преодолеть ментальный луч. Чтобы противостоять попыткам Кингаллиса изучить вас, препятствуйте моим попыткам исследовать ваш разум. Кингаллис может направить на меня дистанционный гипнотический луч и с его помощью прочитать мои самые сокровенные мысли.

Гипноскоп справляется с любым сопротивлением лучше всего — за исключением Джеймса Форреста Кэрролла. Вы, Кэрролл, противостоите этому изучению. Знайте — и почувствуйте удовлетворение — что, как бы мало вы ни узнали от моего брата, он знает о вас ещё меньше!

— И после того, как я бросаю вызов всему до конца, мне стирают память, — с горечью ответил Кэрролл. — Для меня — забвение. Для меня — что?

— Не обязательно забвение — одиночество, — сказала она мягким голосом.

— Радость в тени меча? — кисло спросил он. — Плотские утехи с представителями чуждой расы, которые даже не поймут моего страстного поступка?

Он коротко и грубо рассмеялся.

— Привязанность — это всего лишь прелюдия к взаимопониманию между супругами. Скажите мне, — спросил он с предельным цинизмом, — вы уже потерпели провал в этом году?

— Нет! — быстро ответила она. — Я всего лишь пыталась облегчить вашу участь.

Он мгновенно отбросил свой цинизм. Райнегаллис, казалось, была искренне задета его чёрствостью.

— Вы не сможете, Райнегаллис, — мягко сказал он. — Я больше не юноша, для которого личная страсть и удовольствие превыше всего. Я демонстрирую вам свою привязанность, — он положил обе руки ей на плечи и нежно сжал, потом наклонился и легонько поцеловал её. — Не слишком глубокий, но всё же искренний жест. Вы отвечаете? Нет, не отвечаете, потому что, несмотря на вашу внешность, ваша раса совершенно чужая. Неужели вы ждёте, что я буду продолжать, зная, что вы даже не понимаете, почему я могу получать чувственное удовольствие от подобного контакта?

— Даже если мы и инопланетяне, — сказала она, — тот факт, что вы получаете удовольствие от контакта, может дать мне…

— Прекратите рационализировать, — грубо сказал он.

— Я не согласна, — сказала она. — Это встреча разумов, которая намного превосходит любое грубое сопряжение тел.

— Тогда, — сказал он со странной кривой улыбкой, — давайте оставим всё на ментальном уровне, а?

Райнегаллис спокойно кивнула. Она подошла к боковому шкафу и достала оттуда катушку проволоки.

— Вот то, что вы ищите, — сказала она ему. — Теперь быстро, ибо Кингаллис никогда не должен…

— Кусочек морковки, — заметил он.

— Вы хотите целый обед? — сердито ответила она. — Вы что, совсем ничего не понимаете?

— Мне позволено играть с безобидными пустышками, — сказал он. — Когда я обнаруживаю их неэффективность, меня начинают соблазнять. В противном случае мне предложат какую-нибудь ценную безделушку. Скажите мне, Райнегаллис, как далеко вы зайдёте, чтобы усыпить мою бдительность?

Вместо ответа Райнегаллис повернулась и ушла. Возможно, если бы Райнегаллис была одной из дочерей Солнечной системы, она бы заплакала или, по крайней мере, была бы огорчена тем, что её искренний жест был отвергнут. Какой бы ни была её реакция, Кэрролл пожал плечами, когда она вышла из комнаты, и забыл о ней, глядя на оставленную запись.

— Я надеюсь, — сказал он, — что эта морковка сладкая…

Кэрролл вышел из полукомы, вызванной машиной, с предчувствием опасности — не опасности для него самого, а смутного беспокойства, как будто кому-то рядом с ним угрожала опасность. Он был один и сразу понял, что Райнегаллис была единственным из пришельцев, кто знал правду об этой ночи.

Если бы пришёл кто-нибудь другой, он бы сразу увидел, что он работает с важной книгой, и остановил бы его. Однако по прошествии нескольких минут чувство беспокойства исчезло, и Кэрролл почувствовал облегчение.

Он объяснил это чувство ситуацией, известной как «блуждающее беспокойство», в основе которой лежит неуверенность. Он находился в психической коме несколько часов, за это время могло произойти многое. С помощью Райнегаллис ему удалось докопаться до правды об инопланетной культуре.

Это подвергло его опасности, потому что, хотя они и смеялись за его спиной над тем, что он копался в бесполезных записях, их насмешки сменились бы гораздо более глубоким недоверием и ненавистью, если бы стало известно, что он их перехитрил. Нет ничего опаснее, чем обратить горькую шутку человека против него самого.

Так что в течение нескольких часов Кэрролл был одновременно и беспомощным, находясь под воздействием машины, и делал то, что было запрещено. Он был похож на маленького мальчика, который прогуливает плавание и не уверен в своём будущем, пока не встретится с родителями и не выяснит, знают ли они о его прогулах.

Кэрролл заменил катушку. Не было никакого смысла подставлять Райнегаллис. Кроме того, чтение этой книги могло продолжаться ещё какое-то время, и если бы он мог, то изучил бы её до самого конца. Кто знает, что он мог бы узнать дальше.

Работой этого вечера был язык. Не то чтобы книга научила его языку инопланетян. Это была книга для инопланетян, чтобы научить их терранским языкам. Но, если рассуждать наоборот, она также научила Кэрролла языку инопланетян, а также паре хороших земных языков, которых он не знал. Поскольку раньше он в совершенстве владел американским языком, теперь он владел русским, китайским и испанским, а также одним инопланетным языком.

Ибо запись имела дело с понятиями, а затем впечатывала слово-символ идеи во все языки. И если «Hombre» означает «Мужчина», то, наоборот, «Мужчина» означает «Hombre»!

А главное, это был специализированный курс, где изучался язык, которым пользуются учёные и инженеры, хотя и не только они. Кэрролл почувствовал прилив сил. Теперь он мог общаться с ними, если бы захотел. Он тихонько вышел из лаборатории и вернулся в свою комнату.

Глава 7

Бесплатно для всех

Кэрролл миновал полуоткрытую дверь в конце коридора и услышал, как Кингаллис произнёс одно-единственное неприязненное слово в адрес кого-то неизвестного. Хотя это было на чужом языке, хорошо натренированный ум Кэрролла дал ему перевод с точки зрения реального значения, а не перевод слова с точки зрения его родного языка, как это часто бывает с языком, который учат в детстве в начальной школе.

Кэрролл мгновенно остановился, и как только он это сделал, дверь открылась шире, и на пороге показались Кингаллис и его сестра. Кингаллис сердито покачал головой.

— Итак, ты передала ему ту запись, — ровным голосом произнёс он.

Райнегаллис молчала. Кэрроллу было очевидно, что до этого были обвинения и опровержения, но то, что он мгновенно узнал инопланетное слово, было прекрасным доказательством. Кэрролл мгновенно отреагировал.

— Она ничего мне не давала, — резко сказал он. — Мне просто стало любопытно.

Кингаллис отвернулся от сестры и посмотрел на Кэрролла.

— Это наглая ложь, — сказал он.

Кэрролл ответил на языке пришельцев довольно резкой банальностью, относящейся к тому факту, что виновный человек всегда требует от простофили отчёта в своих ошибках, в то время как честный человек может признать ошибку.

Кингаллис усмехнулся, и в его глазах появился жёсткий блеск.

— Она дала её вам, — сказал он. — Это я знаю.

Он указал на миниатюрный электрод телесного цвета и тонкий, как паутинка, провод, который тянулся к плоской выпуклости в кармане его пиджака.

— И что? — огрызнулся Кэрролл.

Он внимательно осмотрел Кингаллиса. Инопланетянин был на несколько лет моложе, но у Кэрролла было несколько фунтов, которые могли бы помочь компенсировать разницу. Кроме того, Кэрролл, будучи немного старше, лучше разбирался в людях.

Хотя между ними не было откровенных отношений, Кэрролл мог судить о пришельце лучше, чем тот о нём. Кроме того, Кэрролл считал себя хладнокровным и бдительным.

— Значит, Райнегаллис нарушила наши правила, — отрезал Кингаллис.

— И что же? — чересчур вежливо осведомился Кэрролл.

— Преступление и наказание! Она поставила под угрозу само наше будущее!

Кэрролл улыбнулся.

— Мне кажется, что вы потратили несколько лет, ставя под угрозу будущее детей Солнца, — цинично заметил он. — Возможно, пришло время поменяться ролями?

Райнегаллис встала.

— У меня столько же прав, сколько и у тебя, — огрызнулась она на брата. — Моё положение такое же высокое, как и твоё. Кэрролл обнаружил, что его обманывают. Поэтому ничего другого не оставалось, как вернуть его доверие.

— Мне кажется, что Кэрролл получил искомое исключительно из-за твоей неспособности справиться с ним, — сердито отрезал Кингаллис.

Райнегаллис горько рассмеялась.

— Когда же ты научишься, — язвительно спросила она, — никогда не пытаться играть в игры с теми, кто превосходит тебя ментально?

Кингаллис разозлился:

— Заткнись! — и, повернувшись, ударил Райнегаллис тыльной стороной ладони по губам. Девушка отступила, прижав руку к лицу, чтобы прикрыть быстро краснеющее пятно. Кингаллис последовал за ней по залу.