Королевство слепых

— Никаких очевидных определяющих факторов, а?

— Нет. С таким же успехом вы могли бы выбрать элементы с названиями из шести букв. Периодическая таблица элементов похожа на рисунок при выстреле по мишени из дробовика. Вода прекрасно работает, когда находится в стеклянном сосуде, но во всём остальном, о чём мы знаем, — никаких шансов.

— Вы, кажется, охватили множество аспектов, — одобрительно заметил доктор Поллард.

— У нас был коллектив блестящих специалистов с богатым воображением, которые работали над теорией и практикой в течение тридцати лет. Каждый из них разработал несколько элементарных комбинаций обнаружения. Сейчас мы работаем над перестановками из четырёх и пяти элементов.

С простыми и сложными электростатическими и магнитными полями и без них, а также с их сочетаниями. Мы логически продвинулись настолько далеко, насколько это возможно в рамках системы, которая требует, чтобы мы пробовали все. В каждом наборе перестановок мы учитываем все. Вы знаете наш девиз.

Закончив, Мэйджорс с лёгким смешком указал в дальний конец конференц-зала где на стене над доской было написано:

ЗАГЛЯНИТЕ ПОД КАЖДЫЙ КАМЕНЬ!

— Откуда оно берётся? — бесхитростно спросил Поллард.

— Возьмите угол в пятнадцать градусов от середины Волопаса. Возможно, это Арктур, насколько нам известно. Где-то в пределах пятнадцати градусов от произвольной точки там, наверху. Общий конический угол в тридцать градусов будет охватывать всё, кроме малейших частиц, которые просачиваются через него раз в год или около того.

— А скорость распространения?

— Это проще всего проверить. Импульсы от излучения Лоусона следуют случайным образом. Сегмент, отпечатанный по временной шкале, может быть сопоставлен с другим сегментом того же излучения, полученным с другой стороны Солнечной системы.

Он никогда не бывает настолько совершенным, чтобы дать более чем приблизительный ответ, но мы должны получить гораздо больший разброс, чем ширина орбиты планеты Плутон, прежде чем сможем обнаружить какую-либо временную задержку, а если мы зайдём слишком далеко, синхронизация нашего тестового оборудования станет всё более и более сложной.

Поллард на мгновение задумался.

— Я не могу надеяться, что понимаю все аспекты, — сказал он. — Этого достаточно, пока я не узнаю большего, а теперь скажите мне, что может привести человека к нестабильности?

— Это вы нам скажите, — коротко рассмеялся Мэйджорс.

Его смех был неискренним, потому что он глубоко переживал потерю Кэрролла.

— Есть ли в этом вообще какая-то неразрешимая проблема?

— Насколько нам известно, нет.

Поллард кивнул.

— Люди всегда сталкиваются с неразрешимыми проблемами того или иного рода, но большинства из них можно было бы полностью избежать, слегка изменив личное отношение. Человек, который не может устроиться на работу из-за неопытности и не может получить опыт из-за отсутствия работы, оказывается перед неразрешимой проблемой.

Но обычно она решается до того, как субъект слишком глубоко погружается в этот водоворот неразрешимых противоречий. Всегда оказывается, что кому-то нужна какая-то помощь любой ценой, и это даёт необходимый опыт, который соискатель может со временем приумножить.

— Можно ли с уверенностью предположить, что все четыре человека, которые столкнулись с одним и тем же недугом, могли найти какой-то потрясающий ответ, который привёл их в замешательство? — спросил Поллард.

— Кто знает… — раздражённо проворчал Мэйджорс. — Возможно.

— Какой ответ может свести человека с ума? — спросил Джеквелл. — Если человек ищет ответ на конкретный вопрос, и у него нет наказания за отказ от ответа, что тогда?

Мэйджорс наморщил лоб.

— Если бы ответ означал опасность — любого рода?

— Нет, — уверенно ответил Поллард. — Если бы это была общественная опасность, он бы позвал на помощь и сообщил властям. Если бы это была личная опасность, он бы убежал и использовал свой разум, чтобы избежать её.

— А если бы этого нельзя было предотвратить?

Поллард всё ещё качал головой.

— Люди с таким устойчивым характером, как у Кэрролла, не сходят с ума, сталкиваясь с личной опасностью или даже верной смертью. Как насчёт его записей?

— В них нет ничего, что казалось бы выходящим за рамки нормы, — сказал Мэйджорс. — Все те же выводы «никакого эффекта» или «улучшения нет».

— Послушайте, — сказал Поллард. — Вам обязательно использовать эти усовершенствованные детекторы для обнаружения естественного излучения?

— Конечно, — ответил Мэйджорс. — Мы не знаем, что такое излучение Лоусона, и поэтому у нас нет возможности смоделировать его в нашей лаборатории. Что ставит нас в тупик, так это то, что детекторы продолжают обнаруживать эффект Лоусона, находясь в ядерном реакторе, без увеличения уровня шума или сигнала, — Мэйджорс печально улыбнулся.

— То есть, они работают до тех пор, пока ядерная бомбардировка не превратит один из детекторных элементов в другой, который станет неэффективным. Пока что ничто из того, что мы можем ввести в какой-либо из них, не даёт результата.

Доктор Поллард покачал головой.

— Это в какой-то степени помогло, — сказал он. — Но мне ещё предстоит большая работа по завоеванию его доверия и возвращению его в строй. Я думаю, на этом пока всё. Могу ли я снова рассчитывать на ваше сотрудничество?

— В любое время, — сказал Мэйджорс. — Нам нужен Кэрролл, и это не считая того, что он всем нам нравится и нам больно видеть его таким, какой он сейчас.

Конференция закончилась, и доктор Поллард покинул лабораторию Лоусона и медленно направился в больницу, где всё ещё спал Джеймс Кэрролл.

Он молился о чуде. Простой человек, он чувствовал себя невежественным, беспомощным, слепым перед явной незаинтересованностью, исходившей от отключившегося интеллекта Кэрролла. Поллард хотел бы вернуть Джеймса Кэрролла к жизни не столько из-за проблемы излучения Лоусона, сколько ради блага этого человека — и человечества в целом — поскольку Кэрролл был несомненно полезен.

А потом Поллард перестал размышлять на эту тему, потому что обнаружил, что в этой проблеме он ходит по замкнутому кругу. Нужен ли ему сам Кэрролл или он просто хотел узнать, что такое выяснил Кэрролл, что свело его с ума?

Вернуть его к полноценной жизни — значило признать, что его интерес был направлен как на благо науки, так и на благо человека. Наука в случае Кэрролла означала годы интенсивного изучения этой конкретной области.

Он знал, что это рациональное объяснение, и пошёл дальше, признав, что возвращение Кэрроллу полноценного интеллекта означало, что, если человек не восстановит свою способность запоминать факты и работать с излучением Лоусона, его возвращение будет неполным. Вернёт ли он Кэрролла — только для того, чтобы тот снова впал в это редкое состояние амнезии при первом же прикосновении к чему-то — и кто знает, к чему именно?

Поллард покончил с размышлениями и вернулся в больницу.

Но дни шли, а надежды не было. Кэрролл был вынужден признать свою личность, и это было всё. Его разум тщательно избегал любого контакта с излучением Лоусона. На самом деле, любые незначительные успехи, достигнутые Поллардом, мгновенно исчезали, как только упоминался какой-либо этап прежних исследований Кэрролла.

В конце концов Джеймс Кэрролл отправился домой. Поллард больше не мог его удерживать в больнице. Бывший физик приходил каждый день, и Поллард помогал ему строить планы на будущее. Это причиняло глубокую боль, потому что Поллард топтался на месте, не в силах что-либо сделать с недостатком интеллекта у этого человека.

То, что обычный человек воспринимал бы как должное в своей повседневной жизни, Поллард должен был подробно описать в качестве плана. К счастью, у Кэрролла была финансовая независимость — или, возможно, к несчастью, потому что какая-то работа могла бы стать хорошей терапией.

Проблема заключалась в том, что Поллард никак не мог приспособиться к тому, чтобы видеть, как прежний, блестящий Джеймс Форрест Кэрролл работает за гроши, копая канавы или прозябая на рутинной работе.

По мере того, как дни складывались в недели, картина новой жизни Кэрролла закреплялась в сознании мужчины, и он счёл ненужным ежедневно обращаться в больницу за советом.

И доктор Поллард сдался, сам испытывая сильное разочарование.

Глава 2

Двойные неприятности

Джеймс Форрест Кэрролл был вполне доволен собой. Его потребности были довольно просты, а квартира, в которой он жил, намного превосходила их. Его мучили сомнения в том, что он сможет сохранить её навсегда, потому что с деньгами что-то не сходилось.

Он не мог заработать достаточно денег, чтобы содержать её, да она ему и не была нужна. Но она была очень милой, и он смотрел на неё так, как любой нормальный мужчина мог бы смотреть на жизнь в своём идеальном доме, оснащённом всем, что он когда-либо мечтал иметь.

Утром он просыпался по привычке, инстинктивно одевался, а завтрак ему подавала экономка. Затем он выходил из дома побродить. Он видел парки и с первобытным удовольствием наслаждался зеленью и естественным окружением из деревьев, травы и неба. Белки в парке не боялись его, и он находил их интересными. Возможно, он подсознательно завидовал их очевидной приспособленности к окружающей среде.

Однажды он посетил художественный институт, но больше туда не возвращался, потому что ему стало не по себе. То же самое можно сказать и о музее естественной истории, хотя он пришёлся ему больше по душе, чем рукотворное искусство.

На той же улице находился музей науки, который из-за странного расположения окон, портика и ряда колонн обрёл искажённый образ ухмыляющегося гиганта, грозящего проглотить любого, кто войдёт. Кэрролл, не понимая этого сходства, подсознательно боялся этого музея и избегал его, ему даже приходилось переходить улицу, чтобы пройти мимо него.

Однажды его забрали из планетария — он кричал от страха и умолял выпустить его на свободу. Один «эксперт» сказал, что у него клаустрофобия, но он не знал, что в тот момент Кэрролл мысленно находился в глубоком космосе, не имея под собой никакой тверди, и поэтому он начал кричать.

Он… делал определённые успехи.

Хотя очевидного прогресса не было. Его повседневные действия были характерными для его доамнезийного «я», когда дело касалось незначительных вещей. Он предпочитал лучшие рестораны, инстинктивно предпочитал ту же хорошую одежду, которую носил и раньше. Во всех отношениях Джеймс Форрест Кэрролл был состоятельным человеком, не имевшим морального права занимать такое положение в обществе.

Иногда его беспокоило, что что-то не так, но он избегал выяснять причину этого.

Почему я такой? Спрашивал он себя снова и снова. Что произошло? Вечера он проводил в скитаниях, просто бродя по тихим улицам и пытаясь понять, почему он так озадачен. Во время этих прогулок он мало обращал внимания на окружающих его людей и их поступки. Если они хотели быть такими, какие они есть, Джеймс Кэрролл не должен был им мешать.

Он часто размышлял над вопросом, как бы он отреагировал, если бы кто-то из них окликнул его или заговорил с ним. Тогда, думал он, он начал бы действовать. Но он не должен был критиковать или возражать против того, как ведут себя его собратья, до тех пор, пока это не беспокоило Джеймса Форреста Кэрролла.

Эти размышления о том, что он будет делать, имели свои взлёты и падения. Временами ему хотелось, чтобы кто-нибудь поступил по отношению к нему так, чтобы он мог узнать о себе больше. В другое время ему было всё равно. Потом он знал, что его действия зависят от обстоятельств. Однако, в конечном счёте, первый поступок Кэрролла по отношению к кому-либо был продиктован скорее инстинктом, чем каким-либо планом.

Из здания вышла девушка, неся коробку с бумагами. Были сумерки, и она торопливо шла по улице, опережая его на пятьдесят футов. Было очевидно, что её последней работой на сегодня была доставка этой коробки с бумагами в какое-то другое здание, и, как только она та будет доставлена, она освободиться. Это Кэрролл понимал.

Она остановилась в конце квартала, пропуская поток машин, и пока она стояла там, к обочине подъехал большой автомобиль и остановился рядом с ней. Она медленно повернулась и не торопясь подошла к машине, открыла дверцу и начала садиться внутрь.

Это задело какую-то скрытую струну в душе Кэрролла.

— Эй! — воскликнул он, подбегая к машине.

Его голос заставил её вздрогнуть, и она обернулась. Из машины высунулась рука и схватила коробку с бумагами. В этот момент подоспел Кэрролл и тоже схватился за неё. Последовала короткая возня, коробка открылась, и на тротуар посыпались сотни листов с записями.

Девушка наклонилась и поспешно собрала бумаги, беспорядочно запихивая их обратно в коробку, после чего захлопнула крышку. Кэрролл этого не видел, потому что в этот момент с заднего сиденья выскочил разъярённый пассажир.

Кэрролл наклонился вперёд и ударил незнакомца по носу, заставив его вернуться в машину. Сидевший рядом с водителем человек распахнул дверцу, схватил коробку и швырнул девушку на пол возле заднего сиденья. Машина уехала, оставив Кэрролла стоять в изумлении.

Эта девушка — он должен был её знать. Эти бумаги были кому-то нужны. Он наклонился, поднял оставшуюся на асфальте и уставился на неё. В ней не было никакого смысла.

Он взял её домой. Ему было больно читать её, но из-за неё у кого-то были неприятности, а Кэрроллу не нравилась мысль о том, что у женщины могут быть неприятности из-за листа бумаги — или сотни листов бумаги. В этом не было никакого смысла, и он, устав, сдался.

Но на следующий вечер в сумерках он вернулся на тот же угол. И та же девушка вышла из того же здания с той же коробкой и поспешила той же дорогой. Подъехала та же машина, на этот раз она села в неё, и машина медленно поехала в том же направлении.

Непроизвольный крик застрял у Кэрролла в горле. Машина свернула примерно на один квартал дальше и исчезла из виду. Кэрролл остался стоять на углу, размышляя, что делать дальше. Минут пятнадцать он просто стоял там, размышляя. Затем машина вернулась, завернула за угол и остановилась. Девушка вышла, прошла по улице тысячу ярдов и свернула в здание со своей коробкой с бумагами.

Кэрролл ждал её перед зданием. Когда она вышла, то увидела его, и на её лице отразилась смесь радости и недоумения.

— Здравствуйте, мистер Кэрролл, — бодро поздоровалась она.

— С вами всё в порядке? — спросил он её.

— Да, всё в порядке, — сказала она. — А с вами?

— Я беспокоился о вас прошлой ночью, — сказал он ей. — Что случилось?

— Почему… со мной ничего не случилось! — её глаза расширились от удивления, и в них он увидел какое-то непонятное беспокойство, поэтому по-отечески улыбнулся ей.

— Вы делаете это каждую ночь? — спросил он.

— Ага. Вы же знаете, что я уже много лет делаю это.

Её звали Салли. Кэрролл удивился, откуда он мог узнать её имя. Но и она знала его имя. Или, по крайней мере, она знала, как, по общему мнению, его зовут и что вытатуировано на его теле.

Он снова задумался и, размышляя, упустил возможность продолжить разговор. Девушка проявила нетерпение и сказала:

— Вы должны когда-нибудь вернуться к нам.

— Я обязательно вернусь, — сказал он, но это уже было адресовано её удаляющейся спине. Салли снова торопливо шагала по улице.

Странно, подумал он. Она что, каждый вечер ездит на этой машине? И если он — или они — были друзьями, почему вчера вечером произошла небольшая стычка? Почему Салли удивилась его вопросу о вчерашнем вечере? Казалось, она не обратила внимания на то, что её грубо затолкали в чёрную машину и что он пытался ей помочь. Ей не следовало разъезжать в незнакомых машинах по всему городу, когда у неё с собой были важные документы.

После этого он наблюдал за ней каждый вечер в течение недели, просто чтобы посмотреть. И каждый вечер разыгрывалось одно и то же представление. Это беспокоило Кэрролла, и он решил узнать, что происходит.

На следующий вечер он стоял перед зданием, когда она вышла из него. Её лицо снова просияло.

— Здравствуйте, мистер Кэрролл, — весело сказала она. — Не можете остаться в стороне?

— Нет, — улыбнулся он, гадая, «в стороне» от чего?

— Не возражаете, если я пройдусь с вами?

— Вовсе нет, — сказала она.

Теперь она не чувствовала беспокойства. Кэрролл был достаточной безобидным, хотя, по словам доктора Полларда, страдал амнезией, и он посоветовал ей подружиться с ним, если она сможет. Салли и доктор Поллард провели трёхчасовое совещание на следующий день после того, как Кэрролл встретил её возле машинописного бюро. Так что Салли была готова.

— Не возражаете? — спросил он, протягивая руку за коробкой.

— Я не должна вам этого позволять, — серьёзно сказала она. — Знаете, я отвечаю за их доставку. Но, думаю, вы можете, мистер Кэрролл. Я знаю, что мужчина чувствует себя глупо, когда идёт рядом с женщиной, несущей большой свёрток. Держите.

Он взял его. Теперь им придётся иметь дело с ним!

Они дошли до угла, остановились, пропуская движение, и Кэрролл нервно огляделся по сторонам. Он ожидал каких-то неприятностей, но их не последовало. Светофор сменился, а чёрного седана нигде не было видно, и, когда они были уже на середине улицы, Салли спросила:

— Не возражаете, если мы зайдём в аптеку и съедим по сэндвичу?

— Так можно? — уточнил он.

— Да, — сказала она. — Я живу далеко отсюда, а машинописное бюро находится по дороге на вокзал. Я спросила мистера Мэйджорса, можно ли так делать, и он сказал, что да. Я делаю так каждый вечер уже на протяжении нескольких месяцев.