Интимная история человечества

Быть отшельником не обязательно означало быть совершенно одиноким. Симеон Столпник (390–459) в Сирии восседал на вершине высокой колонны, спасаясь от толпы, желавшей избавиться от своих бед без тех жертв, что приносил он, а просто слушая его молитвы. Конечно, были отшельники, не желавшие иметь ничего общего с человечеством, но многие из них возвращались в мир, обнаружив, что, сбежав от него, они ощутили ответственность за него, желание помочь. Самый известный западный отшельник современности Томас Мертон из Кентукки сказал: «Одиночество – это не разлука». Он был монахом-траппистом, давшим обет молчания, и настаивал на том, что «открыт для всего мира», передавая свое видение истинных ценностей через популярные книги. Средневековые ирландские отшельники ввели другую модель: они брали на себя двойное бремя, отправляясь в изгнание за границу и живя среди язычников.

Последствия отшельничества и одиночной каторги нередко были одинаковы. Часть отшельников стала неспособна выносить общество людей, как, например, Пахомий (290–346), который после семилетнего поста гневно реагировал на малейшее несогласие с ним. А вот другие возвращались, как Достоевский, который перенес сначала одиночное заключение, а затем каторгу, где ни разу не остался один, будучи эмоционально изолированным среди уголовников: он попал туда в состоянии отчаяния из-за судеб человечества, на грани нервного срыва, а вышел ликуя, с верой в доброту мира.

Чистое отшельничество со временем стало слишком странным, но он (и она, поскольку среди первых христиан было немало женщин-отшельников) производил на обычных людей достаточное впечатление, чтобы те время от времени тоже пробовали уходить от мира. Мартин Турский (316–377) популяризировал эту идею во Франции, чередуя свою обычную жизнь с уединением. Насколько ценными могут быть короткие периоды бегства, показала аргентинка Мария Антония де Сан-Хосе де ла Пас (1730–1789), за всю жизнь организовавшая их для более чем 100 тысяч человек. В Бирме мальчики, окончившие школу, проводят несколько месяцев в буддийском монастыре, чтобы подготовиться к взрослой жизни. Американские индейцы доколумбовых времен отправляли своих детей на некоторое время пожить в одиночестве и поститься, чтобы установить контакт с духом, который будет вести их по жизни, после чего они считались хранителями священной силы. Канадские атапаски проделывали это в пять лет, алгонкины – в двенадцать.

Это бегство от общества часто выворачивало первоначальную индуистскую идею, превращая ее в подготовку к жизни, а не к смерти. По мере увеличения продолжительности жизни все больше и больше пожилых людей предпочитали жить в одиночестве, но рядом со своими родственниками. Индусы первыми придумали что-то подобное, но для бедного общества, где не было ни пенсий, ни медицинского обслуживания. Изоляция была направлена на то, чтобы дать старикам возможность одержать духовную победу над бедностью и болезнями. В идеале индусы делят свое время на земле на четыре этапа, два из них – социальные (учеба, затем создание семьи) и два – уход от социума: когда они седеют и видят рождение детей своих детей, они должны стать отшельниками в лесу или в сарае в глубине сада и учиться забывать о материальных вещах, налагая на себя все новые и новые ограничения, живя под открытым небом в сезон дождей, нося мокрую одежду зимой, пока, на заключительном этапе, сумев разорвать все земные узы, они не становятся бездомными скитальцами, владеющими лишь чашей для подаяний и лохмотьями, что на них. Современная западная культура побуждает людей смешивать эти четыре стадии, соблазняя их возможностью чередовать независимость и ответственность.

Вторая форма иммунизации против одиночества заключалась не в уходе из общества, не в поисках Бога, а в обращении внутрь себя с целью усилить свое сопротивление через самоанализ, понимание себя, подчеркивание своей уникальности, хотя поначалу в результате этого одиночество может только усилиться.

Средиземноморская семейная традиция состоит в единении, но она же породила исследователей, ищущих независимый, индивидуальный стиль жизни. Это требовало мужества. Знаменитости итальянского Ренессанса начинали с уверенности в себе, полученной благодаря мастерству в своем деле. До этого художники с готовностью выполняли то, что им говорили, и следовали традициям. Мысль о том, чтобы отличаться от других, пугала их так же, как и всех остальных. Люди закрывали глаза на собственную оригинальность, всегда подражая кому-то, руководствуясь устоявшимися эталонами совершенства, веря, что послушание принесет благосклонность как божественную, так и человеческую.

Со временем некоторые художники перестали довольствоваться тем, что делают. Однако выражение собственных идей было настолько смелым приключением, что им требовалась поддержка в виде постоянных похвал. Художники эпохи Возрождения фанатично соревновались друг с другом, отчаянно жаждали первого приза, пристрастились к аплодисментам, как к алкоголю, – раз они не делали того, чего от них ожидали, не могло быть уверенности, что они поступают правильно. Они были охвачены какой-то ненасытной жаждой, не имевшей четкого объекта, неуемностью, которой они сами не могли понять.

То, насколько люди отличаются друг от друга, показал врач Джироламо Кардано (1501–1576), который написал автобиографию, чтобы продемонстрировать это на собственном примере, и большие научные труды, где применял эту идею к природе в целом. Изучая себя как собственного пациента, он исследовал все свои особенности, физические и душевные, в мельчайших подробностях. Он фиксировал все свои болезни, обострения геморроя, точное количество мочи, которое он выделял каждый день, свои проблемы с гениталиями, «так как с двадцати одного до тридцати одного года я не мог ложиться с женщинами». «У меня четырнадцать здоровых зубов и один шатается». Он подробно описывал ощущения при каждом приеме пищи, «мою манеру ходьбы и мышления: поскольку я думаю, когда иду, моя походка неровна; то, как я хожу, зависит от того, как я себя чувствую». Он описал странную форму своих ступней, «так что я едва могу найти подходящую обувь». Он постарался включить в свою книгу главу о том, в чем «я потерпел неудачу». Он считал, что в жизни значение имеют даже мельчайшие детали и что их следует «разложить на бесконечно мелкие составляющие». «Интуиция… интуитивная вспышка непосредственного знания, безусловно, наиболее совершенной способности, какую только может развить человек» придавала значение всем этим деталям; другими словами, он не мог объяснить, как их осмысливает. Но он старался смотреть на людей беспристрастно, как на животных. О последних он говорил, что они созданы не для служения человеку, а сами для себя. Объемные книги, снискавшие ему репутацию, назывались «О многообразии вещей» и «О тонкости сущностей». Он заключил, что вместо того, чтобы призывать людей подчиняться, «счастье состоит в том, чтобы быть тем, кем можете, когда вы не можете быть тем, кем хотели бы. Это было первое заявление о трудностях, с которыми люди сталкиваются, надевая маску конформистов. Новые люди эпохи Возрождения были лишь новичками в искусстве быть одинокими. Несмотря на это, они хотели быть разными и вызывать восхищение. Однако если вы исключительны, вам приходится иначе относиться к другим.

Осознание того, что он был одинок и не мог вписаться в общество обычных людей, иногда вызывало беспокойство, что он непоследовательный человек. Франческо Петрарка (1304–1374), удостоенный многих наград римский поэт, был несчастлив, хотя и достиг вершин. Он укрылся в Провансе, где написал труд «Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру». Там он жаловался на то, что стал жертвой «ужасной душевной чумы, меланхолии», и худшее в ней было то, что он «питался своими слезами и страданиями с болезненным пристрастием». Иными словами, он ненавидел отдельные черты в себе, но не хотел отказываться от них: «Я вижу лучшее направление, но цепляюсь за худшее». С тех пор представление о себе как о двойственной натуре – отправная точка для творчества; так становятся возможны новые отношения с окружающими, не требующие жертвовать собственной целостностью. Но Петрарка этого не осознавал: он все спрашивал себя, как он может «быть самим собой». Избегайте следовать примеру масс, отвечал он себе, уйдите от мира, который заставляет вас «фальшивить». Но жажда славы тоже была не чужда ему: он не хотел отрезать себя от мира. Он уехал за границу, купил уединенный загородный дом в Воклюзе, но это не было бегством. В ссылке он превратился в профессионального изгнанника, беспокойного, оставшегося наедине со своей славой.

Бенвенуто Челлини (1500–1571) пытался избежать этих ловушек. Став всемирно известным ювелиром и скульптором, он считал, что нашел способ преодолеть неуверенность в себе. Он советовал всем писать свою автобиографию не для того, чтобы понять себя, а, проще говоря, для утверждения своей индивидуальности. Он заходил настолько далеко, что убивал тех, кто, по его мнению, препятствовали расцвету его гения, и хвастался искусно выкованными кинжалами, которыми он пользовался. Он беседовал с Богом, и тот сказал ему: «Пусть тобой владеют страхи». Добившись прощения у папы за «все убийства, которые я совершил или когда-либо должен был совершить на службе Апостольской церкви», то есть за самого себя, он был убежден, что должен оставаться таким, каким его создала природа: «Человек должен делать то, что должен». Челлини путал индивидуальность с эгоизмом и манией величия, настаивая, что его таланты дают ему право быть самому для себя законом, и боролся с одиночеством тем, что не обращал внимания на других людей, а это было не лучшим решением.

Идея независимости как проявления индивидуальности происходит не только из Италии. В большинстве стран были исключительные личности, размышлявшие об одиночестве. Например, немцы, соблазнившись одиночеством, распространили его привлекательность и на художников. Романтики утверждали, что каждый человек уникальным образом сочетает в себе человеческие качества и нужно стремиться к выражению своей уникальности в образе жизни, подобно тому, как художник выражает себя в творчестве. Сопереживать другому было недостаточно. «Истинно духовный человек испытывает нечто более высокое, чем сопереживание»: он чувствует индивидуальность других людей и считает ее священной не потому, что ее обладатель важен или могущественен, а потому, что она есть индивидуальность. Такие взгляды расширили мечты представителей Возрождения, возникло требование, чтобы человек нравился тем, что он другой. Цитата выше – это слова Августа фон Шлегеля[6] (1767–1845), претворившего эту идею в жизнь переводами и Шекспира, и «Бхагавад-гиты».

На бескрайних просторах Америки одиночество с самого начала стало врагом, которого нужно было победить. Нигде война с ним не велась так решительно, и все же американцам хватило проницательности, чтобы не отвергать его полностью. Ковбой, скакавший в закат в одиночестве, никогда не ставил перед собой цель преодолеть его: он не был членом команды и стоически переносил неудобства, связанные с самостоятельностью. Иногда он направлял свою грусть в музыку, иногда – в спорт, иногда – в укрощение лошадей, иногда представлял себе, что он может таким же образом укрощать женщин. Но, хотя его бичом были дикость и непредсказуемость, одержав над ними победу, он тотчас же снова потерял покой. Ни одна страна не относилась к одиночеству серьезнее, чем Америка, никто не создал столько специализированных организаций для борьбы с ним, но в то же время нигде не получили такого распространения исследования внутреннего мира человека.

«Быть несчастным – значит быть одиноким, несчастье происходит от одиночества». Сказав так, епископ Жак-Бенинь Босуэ (1627–1704) выразил общепринятое мнение, особенно в такой стране, как Франция, жители которой превратили искусство беседы в одно из своих главных увлечений. Но даже французы иногда уставали от излишней болтовни, необходимости все время придумывать остроумные эпиграммы и быть вежливыми с теми, кто им не нравится. Бегство от светской жизни на какой-то период года, отъезд на месяц в деревню стали национальной традицией, необходимой для восстановления аппетита к обществу. Но была одна загвоздка – скука.

«Одиночество – мой самый большой страх, – писал Жан-Жак Руссо, – я боюсь скуки, если останусь наедине с самим собой». Когда скука стала одной из величайших движущих сил в мире, она поборола одиночество. Есть предел тому, как далеко вы можете зайти в самопознании.

Третий способ вынести одиночество – инъекция абсурда. Британские чудаки сочетали одиночество с юмором и черпали мужество в этой смеси. К сожалению, эксцентриков, как правило, в учебниках истории не упоминают, ведь там царит извращенное представление о том, что такое серьезность. Чудаки – это столпы, не боящиеся одиночества. Джон Стюарт Милль[7] утверждал, что, поскольку человечество несовершенно, разные характеры должны иметь простор для экспериментов в искусстве жить. Он сожалел не столько о том, что люди «выбирают привычное, а не то, что соответствует их наклонностям», а о том, что «им даже не приходит в голову иметь какие-то интересы, кроме общепринятых».

Первую победу чудаков следовало считать скорее забавной, чем опасной. Она была связана с влиятельными аристократами, которые стали эксцентричными, потому что им не нужно было беспокоиться о том, что думают люди. Дипломат барон Бернерс XIV использовал эксцентричность, чтобы издеваться над теми, кого она пугала. Путешествуя на поезде, он освобождал себе целое купе следующим способом. Надев черную кипу и темные очки, он приглашал людей сесть с ним рядом. Если кто-то все же осмеливался, то вскоре он избавлялся от этого человека, вытащив большой градусник и начав измерять ему температуру каждые пять минут под аккомпанемент тяжелых вздохов. Пятый герцог Портлендский, маниакально желавший уединения, отказался допустить к себе в спальню даже своего врача, заставив его ставить диагноз из-за двери, расспрашивая и измеряя температуру с помощью камердинера. Но он мечтал о веселом мире и считал уединение подготовкой к чему-то иному, поэтому построил у себя бальный зал на 2000 гостей, лифт на двадцать человек, библиотеку с двенадцатью бильярдными столами, большинство из которых никогда не использовались. Над всем этим трудились 15 тысяч строителей. При этом он всегда маскировался, чтобы остаться неузнанным, – таково было его представление о свободе.

Джон Кристи, построивший себе оперный театр в Глайндборне, где требовался официальный вечерний костюм, часто носил старые теннисные туфли. Он обращался со своими клиентами как с гостями, но любил представлять их друг другу не теми именами и планировал построить столовую для собак-поводырей, но не успел. Чудачество для него было способом тасовать карты жизни. Отношение к животным как к равным было эксцентричным – это могло привести не только к перетасовке карт между видами, но и к переустройству всех иерархий.

Женщины были одними из самых смелых чудаков в истории, когда превратили одежду в театр, нарушив все мыслимые и немыслимые правила. Кутюрье Чарльз Уорт заслуживает, чтобы его помнили как человека, который пытался сделать эксцентричность универсальной. Мода, как он ее понимал, предполагала, что у каждой женщины должна быть своя особенная одежда, как ни у кого. Если бы ему это удалось, если бы мода не опустилась до подражания, возможно, одиночество не превращалось бы в страх так часто.

Окончательная форма иммунизации была достигнута после вывода о том, что мир – это не просто огромная пугающая пустыня, что в нем угадывается какой-то порядок и что индивидуум, каким бы ничтожным он ни был, содержит в себе отголоски этой связности. Люди, которые верят в какую-то сверхъестественную силу, смягчают свое одиночество тем, что, несмотря на все обрушивающиеся на них несчастья, в них есть какая-то крошечная божественная искра: так они получают иммунитет. Те, у кого есть такая вера, могут развить в себе чувство полезности и распознать нити щедрости между собой и другими людьми, рациональные и эмоциональные связи, которые означают, что они часть более широкого целого, даже если они неспособны расшифровать его загадки и жестокости полностью. Многое из того, что называют прогрессом, стало результатом того, что одинокие люди спасались от ощущения полного одиночества, даже когда их преследовали, считая, что они постигли истину – некий фрагмент гораздо более широкой истины, слишком большой, чтобы ее постичь. Но преодоление одиночества таким путем не избавляет от всех его форм, равно как одна прививка не защитит от всех болезней.

Размышление о собственных мыслях часто приводило к странным результатам: русский биолог Илья Мечников (1845–1916) считал, что употребление йогурта – это способ дожить до глубокой старости, и при этом дважды пытался покончить жизнь самоубийством. Тем не менее он заложил фундамент иммунологии как науки, посмотрев на одиночество под совершенно новым углом. Открытие принципа работы иммунной системы показало, что в каждом человеке неустанно нарастает сопротивление враждебной внешней среде, и каждый должен делать это как самостоятельно, так и совместно с другими. Организмы людей не идентичны, однако всем одинаково угрожают окружающие их микробы. Медицина не может защитить их, просто находя виновника каждой болезни и ведя с ней войну. Вместо завоевания акцент сместился на понимание совместимости и несовместимости организмов и гибкости границ между восприимчивостью и отторжением. Если жизнь рассматривать как поддержание организма иммунной системой, каждый индивидуум предстает как уникальное, своеобразное сочетание множества качеств, которые обнаруживаются у других, но очень редко встречаются в точно такой же комбинации у кого-то еще. Открытие аллергии подчеркнуло, насколько люди различаются по своей восприимчивости; открытие групп крови разделило людей по новым критериям, не совпадающим с национальностями, религией и расой; признание влияния стресса на здоровье показало, что реакции невозможно полностью предсказать; СПИД продемонстрировал, насколько серьезны последствия того, что иммунная система запуталась в попытках отличить самое себя от врага. Медицина больше не может относиться к человеку как к машине, неукоснительно подчиняющейся строгим правилам. Бог был переименован в Генератора разнообразия.

Сегодня ясно, что каждому нужны малые дозы инородных тел, что для выживания бок о бок с другими необходимо поглощать ничтожную их часть. Невозможно отрезать себя ото всех или навсегда уничтожить своих врагов. Любопытство по отношению к другим больше нельзя считать роскошью или поводом отвлечься: оно необходимо для выживания.

Ни один из этих четырех методов не гарантирует спасения от одиночества. Их эффект заключается не в устранении одиночества, а в уменьшении страха перед ним: только тогда можно относиться к другим с взаимным уважением.

По-китайски «одинокий» – ту. Это интересное совпадение. Слово «ту» иногда используют в китайском языке для обозначения слабости, когда речь идет о человеке, ведущем себя своенравно, вразрез со здравыми принципами, но его же используют и для восхваления даосского мудреца и его права действовать независимо, быть в одиночестве, потому что он знает, что делает: «Только тот, кто разбирается в людях и духах, способен действовать в одиночку».

Однако для ясных мыслей и для того, чтобы знать, куда идти, нужен стимул, который дают другие люди; спасти от разочарования может только знание предыдущего опыта человечества. Завоевав право быть одиноким, быть исключением из обобщений (которое порой еще опаснее для свободы, чем обобщения), освободившись от стереотипа, что люди обречены на страдание от одиночества, можно перевернуть его с ног на голову. Сделай так, и одиночество станет приключением. Как найти компаньонов для своих приключений – тема следующей главы и еще нескольких.

Глава 5. Как появились новые формы любви

Первая в мире детская революция разразилась во Франции в 1990 году. Простыми уличными демонстрациями около 100 тысяч подростков сумели заставить правительство выделить 4,5 миллиарда франков. Ни одно движение взрослых никогда не добивалось триумфа так быстро и безоговорочно. Школьные учителя протестовали на протяжении десятилетий, но тщетно. Медсестры, хоть и обладали властью над жизнью и смертью, не смогли добиться забастовками таких же результатов. Но дети не испытывали ни благодарности, ни эйфории.

Мандарин Мартинон считалась лидером лионских школьников. Журналисты были поражены тем, что хрупкая шестнадцатилетняя блондинка вызывала такой страх у чиновников, но со своей стороны она видела, что правительство боится ее и ее друзей. Политики, которые пытались польстить детям, приглашая их в министерства и даже в президентский дворец, выглядели жалко: их речи, по ее словам, были «очень хитрыми, создавали впечатление, что они все понимают, но нас не обмануть…» Каждый из детей по отдельности, возможно, поддался бы давлению; но вместе они отвергли эту риторику как демагогию. Политики не глупы, считает Мандарин, но они интриганы и стремятся действовать исподтишка. Среди них нет ни одного, кто «воплощал бы мои идеалы. Мне будет трудно голосовать, когда я получу право на это». Прежде всего дети были полны решимости не поддаваться на манипуляции политиков и даже своих старших товарищей в университетах, с которыми они старательно избегали объединяться. Они хотят, чтобы их мир оставался независимым, потому что альтернатива, предлагаемая взрослыми, уже не привлекает их.

Будучи провинциалкой, Мандарин с подозрением относится к Парижу, возмущаясь тем, что парижские дети считают, будто могут говорить от имени остальной Франции. Как жительница рабочего пригорода Виллербан, она возмущена претенциозностью богатой лионской буржуазии. Ни при каких обстоятельствах она не потерпит никаких группировок, которые пытаются навязать ее движению свои идеи. Она повторяет, что является представителем, а не лидером, принимающим решения; ее единственная цель – дать всем школам возможность самим решать, как вести дела.

Ибо эти дети по духу уже не дети. Их спины сгорблены, как у старых мудрецов, от памяти обо всех неудачах их родителей и предыдущих поколений. В них было вложено столько знаний, что они мало чем способны искренне восхищаться. Все предыдущие революции – так говорят учебники истории – заканчивались катастрофой. Восстания в Восточной Европе выявили трагические проблемы: «Мы слишком много знаем о мире. Мы утратили свою идеологию; мы знаем, что ее уже невозможно заставить работать в реальной жизни». Зарубежных примеров для подражания, подобных Китаю и России, уже нет. Мандарин бывала в Англии, но она показалась ей «слишком респектабельной»; в США «еще хуже».

У нее лично есть некоторые идеалы: равенство превыше всего, демократия тоже, следует сопротивляться угнетению со стороны государства, но сохранить его роль в культуре и телевидении. Она за демилитаризацию, но без отмены армии. Она хочет помочь бедным, выступает за инновации, но одновременно боится перемен и сомневается, хотят ли их другие. Она не пытается убедить или переубедить кого-то. В ее школе создаются комитеты для скромного обсуждения того, какие изменения внести в бюджет школы и какие права должна иметь каждая группа внутри нее; единственная цель – превратить школу из фабрики по подготовке к экзаменам в «место для жизни». Школа стала для детей вторым домом; они принимают ее, как принимают свой собственный дом; все, чего они хотят, это попытаться сделать ее максимально полезной.

Однако, когда Мандарин начинает делиться самыми сокровенными мыслями, выясняется, что она стала настолько отличаться от своих родителей-утопистов не только из-за общего разочарования. Она очень дружна со своим отцом, который в 1968 году был маоистом и готовит дома на всю семью. Когда она делала плакаты для своих демонстраций, он сказал ей: «Не так надо делать плакаты». В юности он рисовал настоящие шедевры, и они много смеялись, переделывая плакаты Мандарин. Но главное отличие состоит в том, что Мандарин не уверена в себе. «Я не творческий человек. Я не чувствую себя способной. Возможно, мне не хватает честолюбия». А почему? «Потому что риск при скромных запросах минимален». Она планирует работать в сфере коммуникаций, организовывать культурные мероприятия для муниципалитета или помогать в театре, но сама не будет ставить спектакли: «Это слишком большой стресс. Я тревожный человек. Особенный стресс я испытываю во время экзаменов, потому что каждый из них ощущается так, будто на суд зрителя представлено все мое существование». Ее беспокоит не конкуренция среди молодежи за лучшие рабочие места, а война внутри себя за то, чтобы доказать себе свою компетентность: «Возможно, я никогда не избавлюсь от стресса».

Не очень помогает тот факт, что девочки успешно учатся в школе, что девочек чаще, чем мальчиков, избирают представителями класса. Во время демонстраций она с восхищением наблюдала, как легко девочки брали на себя инициативу, даже когда мальчиков было большинство: «Мы пользовались своим обаянием». Мандарин начала демонстрации в Лионе вместе с другой девушкой: «Мы никогда не считали себя девочками». Женский вопрос никогда не возникает, никогда не обсуждается. Это все позади. Неравенство между полами – это проблема, но они займутся ею только тогда, когда начнут работать. Тогда они с этим разберутся. Между тем у них есть проблемы, отличные от тех, что мучили их родителей, одержимых острыми ощущениями от наркотиков.

Мандарин много говорит со своими друзьями о любви. Она встречалась с парнями с двенадцати лет, но любви так и не нашла, только дружбу. «Мы обсуждаем, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной. Мы пришли к выводу, что возможна, но это сложно, потому что физиологические желания усложняют отношения». Свободный секс больше не является чудодейственным решением. Секс уже даже не способ дружить, а проблема внутри дружбы. Они шокированы тем, как грубо мальчики говорят об этом, «но мы думаем, что они пытаются скрыть, насколько поддаются влиянию девочек, притвориться сильными, замаскировать свои эмоции». Не сумев прийти к единому выводу о том, как себя вести, девушки разделились на два лагеря. Одни часто меняют партнеров, чтобы не привязаться слишком сильно к кому-то одному. Но становится все более модным находить партнера еще в очень юном возрасте и хранить ему верность на протяжении всех школьных лет. Цель – безопасность. «Мы чувствуем себя сильнее, когда нас двое». Дети разведенных родителей либо пытаются создать стабильные отношения, либо отвергают саму идею пары.

Мандарин и ее друзья высоко ценят любовь, но не могут ее найти. «Мы видим ее в американских фильмах, но не видим дома. Мы переживаем ее только через визуальные образы». Дискуссии о СПИДе лишили секс ореола таинственности. Но Мандарин изо всех сил пытается сохранить романтическое представление о любви: это означает, что она сама для себя решает, что такое любовь. «Мы не хотим, чтобы любовь стала обыденной, банальной. Это должно быть что-то личное. Я не хочу раскрывать подробности своей личной жизни. Если нас заставят говорить о нашей частной жизни, это станет обязаловкой, и станет неинтересно».

Из этого видно, что любовь – одно из последних прибежищ, где человек может почувствовать, что способен достичь какой-то благородной цели и получить одобрение другого человека: одна из немногих форм успеха, способная выстоять против неуверенности в себе.

Любовь уже не та, что была прежде. Сегодня увеличилось число женщин двух типов, которые раньше были малочисленны: образованные и разведенные. Каждый раз, когда появляются люди нового типа, они придают страстям новое направление. Может показаться, что они продолжают верить в то, что любовь загадочна, и говорят о возможности влюбляться бесконтрольно, как будто любовь никогда не меняется. Однако в прошлом они часто разбирали, из каких элементов состоит любовь, и комбинировали их по своему усмотрению, искажая, добавляя, подавляя. Люди совсем не так беспомощны перед лицом страсти, как это представляется в легенде. Им удавалось вкладывать в нее новые смыслы снова и снова, так же неожиданно, как они превращали зерно в хлеб, пельмени и пирожные из слоеного теста.

Всем известно, что страстной любви придали новую форму немецкие поэты-романтики, а до них – рыцари и трубадуры Франции, которые трансформировали отголоски эмоций, отточенные арабскими завоевателями Испании. Но эти изменения указывают не одно направление. История любви – это не стремительное движение к большей свободе, а приливы и отливы, водовороты и длительные периоды затишья. У современных жителей Запада, пользующихся противозачаточными средствами, есть множество альтернатив. Удивительно, что теперь, когда любовь ценится выше, чем когда-либо, школы не преподают ее историю, ее битвы, взлеты и падения, ее методы в дипломатии, риторику, а также лицемерие ее экономики. Возможно, половое воспитание окажется первым этапом гораздо более длинной учебной программы.

Процесс перехода страстной любви в разные формы особенно наглядно представлен в сказках «Тысячи и одной ночи», окутанных лунным светом, ведь средневековые арабы когда-то были самыми искушенными любовниками в мире.

В Аравийской пустыне кочевники-бедуины, ведущие самый простой образ жизни, не нуждались в страстной любви. В VI веке в своих песнях они представляли ее как колдовство, проделки джиннов, эффект подобной любви считался сродни вину, вызовом обычаям; и они издевались над мужем, который слишком сильно любил свою жену. Такая позиция в тот или иной период преобладала в большинстве стран. Это нормально, потому что она основана на страхе, а страх – это нормально. Однако у бедуинов допускалась легкая фамильярность между полами, шутливые отношения были частью этикета, мужчины и женщины могли говорить друг другу практически все что угодно. Именно благодаря этой игривости возникла необычная идея, что два человека могут любить друг друга до такой степени, что отказываются от всех остальных. Иногда шутки между местной девушкой и заезжим иноземцем (традиция гостеприимства позволяла чужакам вольности, в которых бедуины отказывали самим себе) бросали вызов племенной лояльности. Юмор, служивший предохранительным клапаном обычаев, выходил из-под контроля, и возбуждение от нарушения правил, от риска, авантюрного привкуса неизведанного, от мысли, что ты идешь против мнения всего мира, предпочтения таинственного знакомому лицу стало заговором страсти. «Что между нами принесло любовь в долине Багид?» – спрашивается в одной бедуинской песне, и тут же дается ответ, что это были шутливые оскорбления, которыми обменивалась пара, реплики, постепенно разрушившие, казалось бы, непреложные истины. Иностранец мог выставить обычаи нелепыми. Влечение становилось взрывоопасным, когда его разжигало веселье. Ибн Хазм, самый известный арабский авторитет в области любви, сказал: «В любви первая часть – это шутки, а последняя – абсолютная серьезность».

Именно в Мекке и Медине в I веке мусульманской эры (начиная с 622 года н. э.) женщины привнесли в свои чувства еще один ингредиент, создавая новые настроения с помощью музыки. То, что это произошло в переходный период, когда люди теряли вкус к старым привычкам и были взволнованы предлагаемыми им новыми, не было случайностью. В богатых городах предавались удовольствиям и пиршествам, отчаянно желая забыть об окружающих опасностях. Певцы были «всемогущими», как современные поп-звезды. Богатые женщины расширяли свои традиционные свободы, навязывая условия женихам до замужества, отвергая любые предположения о том, что жена должна быть рабыней. Сакина, внучка Али, двоюродного брата Пророка, была одной из таких свободных духом дам, не носила чадру и не подчинялась своему мужу. Она организовала литературные и музыкальные салоны (арабское слово «меджлис» означало собрание знатных людей). Туда стекались богатые молодые люди, чтобы выпить запретного вина или менее порицаемых бродящих соков «набид» и послушать поэтов и певцов. Сакине удалось договориться о встрече с самым известным певцом того времени, Умаром ибн Али Рабиа, и она и ее друзья до рассвета в пустыне говорили о чувствах. Его песни были прежде всего о чувствах. «Держите женщин подальше от песен, потому что это призыв к прелюбодеянию», – гласит пословица. Умар отдавал свое сердце одновременно нескольким женщинам, никогда не вздыхая по тем, с кем расстался: «Ах, сколько у меня было подруг, от которых я ушел, ни разу не возненавидев их, всегда дорожа ими». Это была не совсем та страсть, которую желали вызвать эти женщины, и песни Умара полны их жалоб, их попытка сделать жизнь интереснее сделала ее печальнее. Но смелость неизменно приводит к неожиданным результатам. Именно это ее и определяет: готовность столкнуться с чем-то неожиданным.

Когда на религиозных праздниках одобрялась только музыка бубна, эти певцы Мекки и Медины привезли из Персии лютню, предшественницу гитары, и, несмотря на протесты, что это инструмент похоти, мужья, занятые собственными удовольствиями, не мешали дамам. Это сработало как заклинание. Певцами были «юноши необыкновенной красоты», с волосами до плеч. Часто это были освобожденные рабы, над которыми не довлели тиранические семейные узы. Возможно – незаконнорожденные дети знатных людей. У них всегда были проблемы с властями, но их регулярно спасали от наказания их поклонницы. Старые песни были о войне, а эти певцы пели только о любви, и женщины требовали текстов, в которых могли бы узнать свои собственные чувства. Исследования лояльности между отдельными людьми, помимо лояльности к племени и семье, опять проводились с иностранной помощью. Внедрение чужих мелодий защитило эту смелость, окутав ее тайной. Знаменитый певец Ибн Мухриз отправился в Персию изучать музыку и традиции утонченной любви, «сладострастного созерцания», сказок, где говорилось, что государь недостоин царствовать, если он не умеет любить. Затем он отправился в Сирию изучать греческую музыку и привез такие мелодии, каких никто никогда прежде не слышал. В городах с энтузиазмом восприняли новинку, при условии, что ее смешивали со старыми бедуинскими мелодиями вроде неровных ритмов верблюжьей песни. Иностранная музыка стала в обновлении страстной любви вторым ингредиентом после юмора, как это случалось много раз, как происходило с африканской и американской музыкой в наши дни. Арабскую любовь французским трубадурам передали не философы, а музыканты. Музыканты по обе стороны Пиренеев понимали друг друга, потому что настроение заразнее идеи. Слово «трубадур» может происходить от арабского тараб, что означает «музыка».

Исламское благочестие в итоге заставило женщин, посвятивших себя улучшению отношений между полами, замолчать. Тогда страсть обрела иную форму. В следующем столетии шумный город Басра пережил аналогичную эпоху «головокружительной неопределенности»: ценности попали в водоворот, «свободомыслие, моральная раскованность и склонность к легкомысленным удовольствиям вызывала эмоциональную экзальтацию», «у женщин наблюдались мистические переживания». Еретики другого типа теперь использовали любовь, чтобы побороть сомнения. Самый известный из них, Башар ибн Бурд, был злым молодым человеком, а в старости стал еще злее: он был одаренным поэтом персидского происхождения, и ему неуютно жилось среди арабов. Он чувствовал, что его не ценят, и действительно, в конце концов он умер в результате порки – наказания за то, что он раздражал халифа. Презирая мир и его порядки, признавая мораль и религию, отвергая власть, разрываясь между материализмом и поиском абсолютного искупления, он мстил себе безудержными пасквилями. Он не боялся стихами говорить соперникам, что он о них думает:

Ты сын похотливого животного,Ты гнилой, грязный бродяга.

Вокруг него ересь подвергала сомнению почти все. Например, мутазилиты (слово означало «держаться на расстоянии») выступали против догматизма в пользу «позиции между двумя позициями», в пользу свободы воли, утверждая, что никто не может быть полностью прав или полностью неправ. Единственное, в чем они были уверены, – что страсть – это неизбежная физическая или космическая сила. Именно в этой атмосфере разочарования любовные страсти стали наивысшей ценностью. Башар воспевал не свою любовь к какой-то конкретной женщине, а стойкость в любви вообще, несмотря на все препятствия на ее пути. Этот бой нравился ему больше всего. Затем он высмеял собственную неискренность: «Я достаточно лгал, чтобы иметь право говорить правду». Страстная любовь превратилась во флаг бунта.

Аль-Аббас ибн аль-Ахнаф, другой известный поэт Басры, провозгласил: «Нет добра в тех, кто не чувствует страстности любви», как если бы влюбленные были тайным обществом самоистязателей. Он стал бешено популярен после эмиграции в Багдад, ко двору Гаруна аль-Рашида, где его стихи были положены на музыку. Калиф, страстно любящий рабынь, от которых теоретически мог требовать всего, чего ему заблагорассудится, чувствовал, что есть нечто не подвластное его могуществу. Аль-Аббас объяснял страсть как стремление к недостижимому. Партнер, на которого она направлена, не был ее настоящим объектом. Любовь была признаком внутренней слабости, всегда безнадежной. Аль-Аббас пел о несчастной, целомудренной, парадоксальной любви, заявляя, что он счастливее всего тогда, когда его любимая вне досягаемости. Любовь и секс разошлись: «Тот, кто любит безответной любовью и остается целомудренным, умирает мучеником». Идеализация женщин, конечно, не улучшила отношения к реальным женщинам; напротив, она символизировала разочарование в них.

Светским людям, любившим метафизические рассуждения о том, что такое любовь, и желавшим просто наслаждаться удовольствиями без боли, явно требовался более практичный подход для удовлетворения своих желаний. Они жаждали хеппи-энда, а не неудобств, порабощения или крайностей мятежной страсти. Их привязанность должна была быть совместима с лояльностью к сообществу, дававшему им статус. Им было удобно не вникать слишком глубоко в личность объекта своей любви. Такое отношение отражено в «Книге песен» Абул-Фараджа аль-Исфахани (ум. в 967 г.). Он был предшественником светской элиты, славился прекрасным чувством юмора, любил веселую компанию представителей любых национальностей, был вхож в высшее общество, постоянно путешествовал, всегда не один. Он показал, как можно избежать в любви театральности, пафоса, трагедии или беспокойства, когда женщины постоянно играют лишь второстепенную роль; как можно приручить любовь и сделать безвредной, чтобы потом хвалиться ею, как разновидностью ностальгии.

Но для светских людей, которых не привлекали такие легкие и поверхностные отношения, альтернативу предложил Ибн Хазм из Кордовы (994–1064). Его трактат о любви «Ожерелье голубки» стал кульминацией жизни, где все пошло не так. Он жалуется, что его ссылали, предавали, угнетали, грабили, доводили до отчаяния и он был «в ожидании дальнейших ударов судьбы». Мусульманская Испания, по его мнению, «саморазрушалась». Одним из его решений было новое отношение к любви. Он писал о любви не только для того, чтобы восхвалять ее: влюбившись за эти годы трижды, он проанализировал в книге свои интимные переживания, хотя и знал, что люди сочтут это неприличным для такого видного общественного деятеля, министра и ученого. Он ведь говорил, что любовь привносит обновление в жизнь, делает жадных людей щедрыми, хамов – милостивыми, глупых – мудрыми, волшебным образом превращая недостатки в достоинства, чтобы каждый мог надеяться, что его полюбят: не было на свете большей радости, чем взаимная любовь. Он превозносил половой акт как необходимую часть любви, «замыкающую цепочку и позволяющую потоку любви свободно течь в душу».

Но самым оригинальным в Ибн Хазме была его убежденность в том, что любовь важнее всего, потому что она может быть чем-то гораздо большим, чем просто успокоительным средством или личным утешением. Он хотел заново сделать любовь главным переживанием в жизни. Обычно, по его мнению, люди используют слова любви как маски, притворяясь теми, кем не являются, тогда как может быть и наоборот – она становится зеркалом, отражающим, кто они на самом деле. Целью его книги было помочь им узнать, что означают любовные признания и поступки. И он хотел, чтобы смысл был ясен, протестуя против традиции придавать таинственный смысл утверждениям, которые просты по своей сути. Хотя он сам был экспертом, экспертам он не доверял. Его панацеей было общение. Истину, говорил он, следует понимать максимально просто, игнорируя объяснения слишком искушенных ученых мужей. Люди ошибались, усложняя себе жизнь собственным умом. Хотя в приливе сентиментальности он называл любовь «самой восхитительной, самой желанной болезнью», он видел в ней способ самопознания или хотел, чтобы она была частью самоанализа. Он сказал, что его воспитывали женщины, и ему интересно, что они думают. Он влюблялся только в блондинок, поскольку его первой любовью была рабыня-блондинка и он так и не смог полностью забыть ее. Но он мог заинтересоваться другой только «после долгого знакомства и общения». Желание понять душу женщины означало открыть дверь, которую большинство мужчин предпочитали держать закрытой.

Он принадлежал к секте захиритов, которая пыталась упростить ислам для понимания. Главный поэт куртуазной любви в Багдаде Ибн Дауд (ум. в 909 г.), автор эротической антологии «Книга цветка», был сыном основателя этой секты – Дауда Исфаханского. Другой захирит, Ибн Араби (1165–1240), родившийся в Испании, один из самых влиятельных мусульманских мыслителей, говорил, что сам он находился под сильным влиянием нескольких замечательных женщин. В «Толкователе желаний» он раскрыл, к чему может привести понимание женщин, полученное через любовь.

И сердце мое принимает любое обличье –То луг для газелей, то песня тоскливая птичья;То келья монаха, то древних кочевий просторы;То суры Корана, то свитки священные Торы.Я верю в любовь. О великой любви караваны,Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна.Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры.Любовь – моя сущность, и только любовь – моя вера[8].

Итак, вот пять совершенно разных видов страстной любви, возникших за сравнительно короткое время только в одной части мира. Сексуальное желание, эмоции, фантазии и все, что называется инстинктом, несомненно, можно объединить тысячей других способов. И когда любовь хотя бы на мгновение вознаграждается еще более неуловимым ощущением – уверенностью в себе, она становится не просто личной тайной, но и общественной силой.

Игривость, с которой все началось, ведет дальше простого смеха. Играть – значит давать себе временную свободу от долга и обязательств, добровольно идти на риск и волноваться оттого, что не знаешь исхода. «Притворство» – это осознанный восторг от альтернативных возможностей и признание того факта, что никакая победа не бывает окончательной. Случайно ли то, что глагол win («побеждать») происходит от индоевропейского корня wen, означающего «желать», а глагол lose («терять») – от корня los, означающего «освобождение»? Может ли игра в победу и поражение стать обучением свободе? Испанское слово «победить» (ganar) происходит от готского ganan («жаждать»), а perder («потерять») – от латинского perdere, что первоначально означало «отдавать полностью». Утонченный любовник, не желавший обладать своим идеалом и игравший в поддавки, обнаружил, что, хотя цель бизнеса и войн прозаична – завладеть чем-то, в любви важнее всего игра. Желание играть – одно из условий творчества. Любовь не только не отвлекает от творчества, но и является его ответвлением.

Во всех пяти историях где-то есть незнакомец, что неудивительно, ведь любовь всегда возникает к чему-то странному, уникальному, к тому, кто не похож ни на кого другого, но затем превращается из пугающего в знакомое. В прошлом влюбленные, вероятно, больше всего боялись одиночества, но теперь еще сильнее тревожит ограничение отношений статичными рамками. Жажда новых впечатлений, неизведанного, незнакомого сильнее, чем когда-либо. Так что для создания крепкой самодостаточной семьи уже мало объединить двух изгнанников. Творчество в более широком смысле – вот современное искушение. Увлечение чем-то странным, как и игра, – это шаг к творчеству.

На протяжении большей части истории любовь считали угрозой стабильности личности и общества, поскольку стабильность обычно ценили выше свободы. Еще в 1950-е годы всего четверть обрученных пар в Америке заявляли, что влюблены по уши, а во Франции менее трети всех женщин утверждали, что пережили большую любовь. Сорок лет спустя половина француженок жаловались, что мужчины в их жизни недостаточно романтичны, и хотели, чтобы они хотя бы чаще говорили: «Я люблю тебя». Они сходятся во мнении, что любовные увлечения в современной жизни сложнее, чем в прошлом, но золотой век так и не наступил. В отчаянии многие из них говорят, что относятся к животным и спорту с большей страстью, чем к людям. В России на заре гласности даже среди молодоженов в списке из 18 причин для вступления в брак любовь занимала лишь пятое место. А это значит, что страсть – искусство, которым людям еще предстоит овладеть, а любовь – это незавершенная революция.

На протяжении примерно десяти веков в Европе в основном находили отражение два направления арабской любовной концепции – идеализация женщин и слияние душ влюбленных, – ни одно из которых не может удовлетворить желаний тех, кто стремится понять своих партнеров такими, какие они есть, и продолжать существовать как более-менее самостоятельная личность. Когда-то идеализация казалась рыцарским ответом на непостоянство привязанности, а союз был романтическим решением проблемы одиночества. В обоих случаях любовь служила лекарством, потому что мир переживал ипохондрическую фазу истории, когда доминировало чувство греха, или вины, или стыда, и вечные жалобы на то, что люди неадекватны, неспособны достичь божественного совершенства. Любовь помогала им не хуже и не лучше, чем другие народные средства. После всех этих экспериментов со страстью на протяжении веков она остается такой же эфемерной, а одиночество продолжает расширять границы своей империи.

Мандарин Мартинон не ограничивается возвращением к «романтике» в поисках альтернативы представлениям своих родителей о любви. Социологи, опросившие образованных девушек вроде нее, не могут придумать другого слова, которое полнее выразило бы их стремление уйти от цинизма, стремление к чему-то большему, чем простое удовлетворение, сбалансированная жизнь, иногда приправленная пикантным эротическим соусом. Однако, когда эти девушки говорят: «Мы хотим сделать жизнь прекраснее» и когда они причисляют любовь к одному из искусств, их не интересует искусство репродукции: недостаточно воспроизводить прошлое, когда знаешь, насколько оно мрачно. Они хотели бы изобрести новое искусство любви, и существует множество прецедентов, показывающих, что это возможно.

Однако каждое изобретение требует новых ингредиентов или отказа хотя бы от части старых. Самое устаревшее убеждение, которое давно пора выбросить на свалку, состоит в том, что парам не на кого положиться, кроме самих себя. Это столь же необоснованно, как и убеждение, что современное общество обрекает человека на одиночество. Теперь, когда мальчики и девочки получают образование вместе и устанавливают в школе дружеские отношения, каких раньше не существовало между полами, любовь может принять другие формы. Какими они могут быть, станет ясно, когда мы продолжим исследовать страсти, одну за другой.

Глава 6. Почему кулинария достигла большего прогресса, чем секс

Что происходит с испанской девочкой, которую отправляют в школу французских монахинь, у которой дома есть мадемуазель для обучения хорошим манерам и которая ездит на каникулы во французские семьи, чтобы отточить язык? Она становится тем, кого невозможно не заметить на улице. Алисия Иварс всегда носит потрясающую одежду. Но она отвечает ее собственному особому стилю, а не последней парижской моде.

Как повлияло на ее жизнь то, что в молодости она впитала франко-германский философский жаргон и стала виталисткой, волюнтаристкой, гештальт-экзистенциалисткой, поклонницей Бергсона, Башляра, Фишера, Чивы, Кальво?[9] В итоге она стала всемирно известным специалистом по оливковому маслу. Всякое в жизни случается.

Под эффектной одеждой индивидуального покроя, за сочетанием застенчивости и эксгибиционизма Алисия пытается быть гейшей. Она очень умна и предпочитает культивировать чувственные удовольствия больше, чем все остальные стороны своей личности. Несмотря на долгие годы теоретической подготовки, она концентрируется на том, чтобы доставить удовольствие другим людям, избегая вопросов типа «Кто я?». Гейша – это, конечно, противоположность белой и пушистой девочки, ею восхищаются не за юную красоту, а за искусство более древнее, чем у древнейшей профессии, ближе к мастерству жрицы, выполняющей ритуалы, чтобы примирить мужчин с тем фактом, что они не могут полностью обладать тем, чего хотят.

Одно дело – то, чему учат учителя; то, что происходит в душе, – это другое. Застенчивость Алисии – следствие ее воспитания. Впервые мужчина вдруг признался ей в любви на двадцатом году ее жизни, а до того дня она даже не замечала его интереса. Она не только училась в женской школе, но и семья ее состояла, кроме отца, исключительно из женщин: три сестры, бабушка, две горничные, мать, больше влюбленная в природу, чем в мужчин. Мужчины не вошли в ее мир, которым она научилась наслаждаться без них. Этот первый в ее жизни мужчина написал: «Я пытался выразить свои чувства, а вы это не замечали», в ответ она тоже в него влюбилась, «из благодарности» за что-то новое, неизведанное. С тех пор она борется с застенчивостью, сознательно притворяясь экстравертом, и в процессе почти становится им. Жизнь стеснительного человека не так интересна, решила она, как жизнь того, кто дает волю любопытству, кто «наполовину дикий, наполовину воспитанный».

Не так уж важно, в кого ты влюблен, считает она. Это ошибка – хотеть, чтобы тебя любил человек, которого любишь ты. Нет, в распределении любви существует «космическая справедливость», которая сильнее наших личных любовных разочарований. Подаренная привязанность – всегда хорошая инвестиция. Пусть вы не получите ее в ответ от тех, кому ее предлагаете, но от кого-то вы ее получите, и чем больше вы отдадите, тем больше получите. Существует дефицит баланса привязанности, потому что люди не решаются на нее, не хотят любви от кого-то не того, поэтому ограничивают свои возможности и в результате формируют узкое представление о себе как о человеке какого-то определенного типа. В результате неожиданному кандидату становится труднее найти их и сделать удивительные открытия о них.

Именно поэтому Алисия старается иметь как можно более «гибкий» характер. Ее религия – «культ повседневной жизни». «Я считаю, что можно изменить свои предыдущие или предполагаемые роли, не говоря уже о маниях или разного рода психологических нагрузках и самоограничениях». Возможно, ее знание английского языка не идеально, но это отвечает ее принципам. Она предпочитает распределяться равномерно, говорить кое-как на четырех языках, чем быть безупречной и недосягаемой в одном. Можно избежать невроза, если вы перестанете одержимо анализировать то, что считаете своим характером: не обращайте внимания на свои недостатки, перестаньте стонать по поводу своих комплексов, не изливайте признаний о том, что вы можете и чего не можете, что вам нравится и чего вы желаете. Относитесь к каждой встрече с человеком как к самостоятельному событию. «Гейша всегда готова доставлять удовольствие, не задумываясь о собственных потребностях». Отложите в сторону личные устремления и ожидания от себя. Научитесь быть гейшей прежде всего для собственного тела: ухаживайте за ним, готовьте себе, когда вы одни, как будто балуете себя, заботьтесь о своем уме, питая его поэзией и музыкой. Избегайте чрезмерно жесткого представления о своих желаниях. Посмотрите на себя как на амебу, плывущую по жизни, делящуюся: не бойтесь потерять свою индивидуальность. Или посмотрите на себя как на пучок электрических лампочек: не проводите все электричество в одну лампочку, иначе она взорвется; пусть энергия свободно циркулирует по всем сторонам вашей личности. Чем свободнее, чем более открыта и безгранична ваша личность, тем лучше. Относитесь к своим эмоциям как к саду, который нужно содержать в порядке. Будьте щедры, и это будет стимулировать новые ресурсы внутри вас, новые идеи. Следуйте законам природы. Все в ваших руках.

С такими убеждениями зарабатывать на жизнь преподаванием было недостаточно, даже такому эксцентричному профессору. Алисия открыла ресторан. Сначала она готовила три дня в неделю и три дня читала лекции в университете. Затем она ушла из академической среды и вложила все силы в «Сад наслаждений». Этот ресторан был ее театром. Каждый день двери открывались и нужно было удивлять клиентов. «Я была так благодарна, что люди приходили нарядно одетыми, я всегда старалась надеть что-то новое». Ее изобретательность в одежде необыкновенна. Причудливые, сюрреалистичные штрихи говорили о том, что она всегда играет спектакль. Когда посетители требовали, чтобы она вышла из кухни, она всегда переодевалась перед выходом. Но это было нечто большее, чем просто играть два спектакля в день. Люди никогда не знают, чего хотят. Ей нравилось раскрывать им их желания, предлагать себя в качестве знатока фантазий, «кулинарного переводчика», трансформирующего смутные желания в удивительные блюда, с множеством символов. «Повар-гейша внимательна, временами молчалива, но порой загадочна, умеет вызвать экстаз, быть минималистичной, отдавать дань ритуалу, она эстет и предана людям». Организация причудливых вечеринок стала ее фирменным знаком. Она создавала необычную атмосферу, чтобы заставить людей «почувствовать себя по-другому»: например, эдвардианское великолепие в колониальном Египте, сады, освещенные факелами, фонтаны с купающимися красавицами, вина с экзотическими фруктами и цветовой подачей, арабская кухня. Она называла себя как какая-нибудь волшебница: Али+Сия.

Хоть она и не была в строгом смысле слова ни хиппи, ни феминисткой («разделяла эти взгляды, но без воинственности»), участие в большом количестве университетских и политических организаций позволяло ей иметь «очень близкое и продолжительное общение, да и секс тоже, со многими товарищами». Лишь в двадцать восемь лет она вышла замуж. Для этого нужно было убедить избранника – на это у нее ушло пять лет, – что она ему подходит, что ему следует отказаться от комфортного холостяцкого существования, хотя она «не соответствовала его представлению о жене». Он тоже не был девственником, «даже близко», но она сказала ему, что он увяз в грязи, и вытащила его оттуда. По ее словам, Пако – единственный мужчина в мире, которого она считает «на сто процентов приемлемым».

Это не помешало ей после десяти лет брака уйти от него. Невероятно привлекательный представитель богемы, театрал, прошедший боевое крещение во время событий мая 1968 года в Париже, стал обедать в ее ресторане. «Приходите ко мне на сиесту», – сказал он. Она стала навещать его. Они ездили за город и занимались там любовью. «Это был рай», страсть, какой она никогда не испытывала. Далее последовал «величайший конфликт в моей жизни». Алисия сказала Пако: «Я должна объясниться». Она влюбилась в другого, отказ от эмоций, которые дарил ей новый возлюбленный, был бы ударом для нее. В течение десяти месяцев она вкушала страсть. Затем она решила, что возлюбленный «не совсем приемлем». И вернулась к Пако. Пако, зрелый, вежливый, элегантный и образованный, эталон невозмутимости, несмотря на все свое хладнокровие, был уязвлен. Однако они воссоединились. «Пако ни разу больше не вспоминал эту тему». Ее брак оказался крепче; восхищение Пако не знает границ; «он никогда не злится».

Тем не менее Пако «знает только часть меня. Мы не пытаемся быть слишком близки, чтобы сохранить некую тайну… Если ты знаешь слишком много, становишься узником». Чтобы сохранить брак, нужно избегать копания в душах друг друга. Будьте очень осторожны и не говорите слишком прямо, чтобы не задеть. Если вам нужно излить душу, найдите кого-нибудь другого. Алисия нашла такого человека в лице «женоненавистника, неженатого, но не гомосексуала», эксперта по богословию и по совместительству друга ее мужа: он самый «духовный человек»; и Алисия ездит с ним за город на пикники. «Я могу поговорить с ним о чем угодно. Я вдохновляю его, а он меня. Он понимает все мои доводы в мельчайших деталях». Никакого секса здесь нет.

Секс – это отдельный вопрос, отдельный вид деятельности, «который не стоит разрушать избытком интимных чувств или откровений, потому что тогда ты становишься его рабом». Это не значит, что Алисия стремится избегать сексуальных ощущений. «Я никогда не боялась своих интимных переживаний. Я всегда наслаждалась ощущениями под воздействием определенных веществ, не впадая в панику при мысли о потере контакта со своим внутренним “я” или со своим телом. Я знаю, какая мелодия, какой ритм, какой запах, ласка или поглаживание дадут мне желаемое физиологическое ощущение». Секс можно сравнить с приготовлением пищи: оба занятия создают приятные «интимные ощущения» и позволяют одному человеку вызывать такие же чувства у другого.

Она выделяет прежде всего «чистый секс». В юности у нее было такое с «тантрическим мужчиной», с которым она вела «ультраэротическую переписку с обилием иллюстраций» и встречалась два или три раза в год для «воплощения всех наших фантазий»: она назвала это эмоциональной роскошью. Секс в сочетании с дружбой – это совсем другое дело, прекрасная комбинация, но секс редко приводит к дружбе, хотя она и не «отрицает, что он может быть стимулом». Но если спутать секс с любовью, может получиться либо конфликт, либо брак.

С годами частота и разнообразие сексуальной активности Алисии снизились. Друзья менее требовательны, стало меньше времени и места. Более молодые партнеры ей не по вкусу; те, кто ее возраста и старше, «сварливые собственники, тщеславные невротики, неспособные ни отдыхать, ни играть». Разнообразная сексуальный опыт – это «чудесно: он поддерживает любовь к жизни». Бывшие любовники остаются с ней навсегда, они «интегрированы в мою манеру любить»: она все еще любит их, хотя и не скучает по ним. Вспоминать прошлую любовь, видеть мысленным взором, как она возникает вновь, увлекательно, это почти как влюбиться заново.

Она считает, что нет никаких причин налагать ограничения на сексуальную активность: «Я еще не нащупала границ того, к чему предрасположена». Правда, групповой и однополый секс не привлекают ее. Есть и другие вещи, которые ее не привлекают: например, «бесхарактерные мужчины, требовательные или зависимые от меня», «вампиры» и «мужья, которые приходят домой и ждут, что жена подаст им тапочки и виски со льдом, – какой ужас».

Пако – идеальный мужчина, потому что никогда не был собственником, всегда уважителен, весел, забавен и прежде всего «не слишком лезет в душу». Его великое достоинство – устойчивая независимость. «Мы можем проводить свободное время вдвоем, а можем и отдельно, можем ходить куда-то вместе и по отдельности».

«С младенчества меня приучали ценить чувственные удовольствия, я проводила четыре месяца года в райском, диком месте (сегодня тот дом большой и красивый, но в окрестностях все пришло в упадок), кругом инжирные, миндальные и оливковые деревья, виноградники и помидоры, море и свобода; вся семья, друзья; долгие, долгие дни чувственных удовольствий». Если бы она оказалась на необитаемом острове, она бы взяла с собой нож, чтобы «вырезать слова на деревьях, убивать животных и пить кровь, есть мясо и строить хижину для уединенного любовного романа».

Все стремления Алисии – личные. Изменение мира ее не интересует. Помимо того, что она делает Пако счастливым, у нее нет каких-то конкретных целей, за исключением «желания достичь совершенства по-восточному», то есть развивать свои способности. К славе стоит стремиться, потому что она дает более широкий выбор интересных знакомств, но ни для чего больше. Деньги нужны для расширения ваших возможностей, но это опасно, потому что богатые, как правило, встречаются только с богатыми, которые беспокоятся о своих платьях из чистого шелка и занимаются одним и тем же. Но одного профессионального успеха недостаточно: слишком часто он сочетается с неудачами в личной жизни. Пять лет она управляла рестораном, «как сестра милосердия, как капитан корабля», и это дало ей чувство огромной гордости, однако этого недостаточно.

Недавно Пако заболел – к счастью, он уже полностью выздоровел, – и она задумалась: что бы она делала, если бы он умер? Конечно, не работала бы в офисе. Она бы взяла двух квартирантов и обслуживала бы их. Бедность ее не беспокоит: она не помешает ей предаваться размышлениям и радостям личной жизни. Одиночество тоже ее не пугает. Другая сторона ее яркой коммуникабельности – застенчивость и погруженность в собственный внутренний мир. Тот, кто больше всех смеется, часто несчастен; так же и тот, кто отрывается на вечеринках, часто самый одинокий. Алисия настаивает на том, что она одинокий человек. Глядя из окна на окрестности Мадрида, она видит природу, совершенно безразличную к человеку, и берет с нее пример: стремление быть равнодушной к собственным заботам, отстраниться от самой себя. Но одиночество не означает изоляцию. Только не для нее. Она прогуливается с друзьями, ходит в кино (туда она тоже берет с собой еду и ест на протяжении всего сеанса) и любит побыть одна. Общительность для нее как язык: чем больше вы практикуетесь, тем богаче общение. В юном возрасте она научилась стричься сама и с тех пор ни разу не была у парикмахера. Это признак ее независимости. Ее прически всегда экзотичны, как ни у кого.

Крафт-Эбинг, эксперт по сексуальным извращениям и коллега Фрейда в Вене, говорил, что всем в мире управляют голод и любовь. Но они оба забыли о голоде и сосредоточились на муках любви – и зря, ведь секс, еда и выпивка всегда были спутниками того, кто ищет удовольствий. Если бы сексология не стала отдельной научной областью, если бы поиски знаний были организованы иначе, если бы существовали специалисты по счастью, изучающие жажду удовольствия в целом, во всех его формах, возможно, сложился бы другой взгляд. Физические побуждения не деспоты, им часто не подчиняются. Вкусы не застывают навсегда. Чтобы по-новому взглянуть на желание, нужно рассмотреть то, чего люди хотят на столе и в постели, как части единого целого.

Гастрономия – это искусство использования еды для достижения счастья. Существуют три способа питания и три соответствующих способа поиска счастья. Есть до чувства сытости – первый и традиционный способ, основанный на старых рецептах и проверенных методах. Цель в том, чтобы стать довольным, успокоиться, почувствовать себя уютно, замурлыкать. Это осторожный подход к удовольствиям под девизом «Огради себя от инородных тел».

Инородные тела – это не только муха в супе, но и все необычное, запретное, немодное, угрожающее. Именно в процессе обучения питанию люди объявили страх перед инородными телами добродетелью и назвали ее вкусом. Выработались привычки, имитирующие привычки питания, а страх перед инородными телами распространился на многие другие аспекты жизни. Рутина, какой бы скучной она ни была, оказалась самой надежной страховкой. В истории случалась масса войн против инородных тел, потому что первый вид счастья, к которому стремились люди, – безопасность. Ничего бы никогда не изменилось, если бы осторожность торжествовала, но всегда находились нервные одиночки, которые не чувствовали себя в безопасности, ощущая себя тоже инородным телом, чужими среди своих; удовлетворение казалось им невозможным.

Так был изобретен второй способ питания, где прием пищи рассматривался как развлечение, разновидность вседозволенности, ласкание чувств. Целью было соблазнить и быть соблазненным с помощью романтического сияния свечей, создать атмосферу веселья вокруг восхитительных запахов. В таких обстоятельствах отношение человека к миру в целом меняется лишь временно: человек флиртует с инородными телами во время еды, но они не влияют на то, как он ведет себя на работе. Этот вид питания подходит тому, кто отчаялся насытиться спокойной жизнью, кто жаждет развлечений и сюрпризов, ищет иного рода счастья в легкомыслии, в шутливости, цинизме, иронии, нежелании быть вечно несчастным из-за серьезных проблем вроде голода или глупости. А повара, которые готовят еду, подобны джазовым музыкантам: они игриво импровизируют и никогда не приходят к однозначной концовке.

Но, разумеется, быть счастливым в то время, когда другие несчастны, возможно только поверхностно. Когда покой и тишина или остроумие и отстраненность стали приедаться, зародилось стремление внести в жизнь свой личный оригинальный вклад иного рода. Поиск третьего вида счастья, который современники называют творчеством, требовал соответствующего способа питания. Все изобретения и прогресс происходят тогда, когда обнаруживается связь между двумя идеями, прежде никогда не пересекавшимися, и объединяются инородные тела. Для людей, которые стремились к творчеству, еда стала частью авантюрного взгляда на мир. Креативные повара находили в еде свойства, о существовании которых никто не подозревал, объединяя ингредиенты, которые раньше никто не смешивал. Креативные посетители постоянно стараются избавиться от страха перед странной едой и инородными телами.

Однако это не означает, что существует три типа людей, каждый со своими привычками. Творчество – это прерогатива шеф-повара, сознательно пытающегося вводить новшества. Но те, кто считает, что делает наоборот, бесконечно воспроизводя одни и те же бабушкины рецепты, тоже иногда проявляют творческий подход, сами того не осознавая. Это правда, что есть люди, которые едят примерно ту же пищу, что и их предки тысячи лет назад, но разнообразие все равно проникает в кухню, каким бы ограниченным ни казалось меню. Так, в Гане бедная община, совершенно неизвестная миру кулинаров, употребляет в пищу 114 видов фруктов, 46 видов семян бобовых и 47 видов зелени. В Андах крестьянин без труда различает 300 сортов картофеля и готовит рагу из тщательно сбалансированной смеси 20–40 видов. Каждый раз, когда рецепт не соблюдается строго, когда идут на риск, меняя ингредиенты или пропорции, получившееся блюдо представляет собой творческую работу, неважно – хорошую или плохую, в которую люди вложили частичку себя. Изобретение нового блюда – это проявление свободы, небольшое, но немаловажное. Возможности для подобных действий по-прежнему широки, поскольку человечество сегодня употребляет лишь около 600 из сотен тысяч съедобных растений.

Детей обычно либо воспитывают в верности вкусам своей семьи, либо, как в последнее время, развивают у них индивидуальность, помогают формировать собственный вкус. Но теперь некоторых поощряют относиться к вкусам так же, как они относятся к людям, как к достойным уважения, признания и понимания, и не возводить высокие стены между теми, с кем они хотят или не хотят говорить, и между продуктами, которые им нравятся или не нравятся. Французские школьники, чья учебная программа теперь включает систематические уроки дегустации, – первопроходцы в этой важной области. Непредвзятое отношение к чужой еде и вкусам неизбежно меняет отношение к соседям.

Мир долгое время был разделен на три крупные империи примерно одинакового размера на основании трех базовых продуктов питания: пшеницы, риса и кукурузы. Но еще больше разделяли людей соус или специи, которые они добавляли: оливковое масло в Средиземноморье, соевый соус в Китае, перец чили в Мексике, сливочное масло в Северной Европе, целое разнообразие ароматов в Индии. В 1840-х годах в России произошли бунты, когда правительство попыталось убедить крестьян выращивать картофель. Привыкшие питаться преимущественно ржаным хлебом, люди заподозрили заговор с целью превратить их в рабов и навязать им новую религию, но через пятьдесят лет они полюбили картофель. Причина в том, что они научились готовить его таким образом, чтобы вкус получался более похожим на то, к чему они привыкли. Каждый народ придает пище свой собственный вкус и принимает перемену только в том случае, если может скрыть ее от себя, заглушая каждую новинку привычным запахом. Оптимизм в отношении перемен, будь то в политике, экономике или культуре, возможен только в том случае, если учитывать эту закономерность.

Американцы широко использовали сахар, чтобы сделать все новинки удобоваримыми. Сахар не пахнет и обладает волшебной силой делать внешне приятным практически все, и он действительно объединил вкусы мира больше, чем любой другой продукт. Некогда он был редким и божественным лекарством (мед называли потом неба, слюной звезд), а за последние сто лет его производство выросло в 40 раз. Вот кулинарное выражение демократии. Только когда латиноамериканский шоколад, ранее приправленный перцем чили, соединили с сахаром (это сделал Конрад ван Хаутен из Амстердама в 1828 году), он завоевал вкусовые сосочки всего мира. В 1825 году Брийя-Саварен, автор «Физиологии вкуса», предсказал, что сахару суждено стать «универсальной приправой». В то время Гёте за килограмм платил 2,70 золотой марки; сахар был эликсиром удовольствия для богатых, которые тратили на него больше, чем на хлеб. Теперь пророчество сбылось: почти каждый упакованный продукт содержит сахар.

Весь кулинарный прогресс зависел от усвоения чужеземных продуктов и приправ, которые при этом тоже видоизменялись. Китайская кулинария достигла своего апогея в XII веке благодаря ввозу новых продуктов предприимчивыми торговцами. Европейская кухня была ориентальной из-за массового использования специй – в Средние века она была почти индийской. Затем она был американизирована за счет появления картофеля, помидоров, рождественской индейки и продуктов питания коренных американцев. Фастфуд не американское и не европейское изобретение, это наследие уличных торговцев Ближнего и Дальнего Востока. Так называемая новая кухня (nouvelle cuisine) – результат привнесения японских веяний во французскую традиционную кулинарию. Такой импорт всегда осуществляли меньшинства вопреки оппозиции. Любое нововведение встречает сопротивление.

Однако мы по-прежнему утоляем голод, не осознав до конца, что голодны. Одни вкусные блюда не имеют питательной ценности, другие неприятны до тех пор, пока не привыкнешь к ним, третьи не утоляют голод, а лишь разжигают аппетит, чтобы продлить удовольствие от еды, подобно влюбленному, стремящемуся продлить объятия. Попытка осмыслить такую тенденцию даст гораздо больше информации, чем просто вкусы в еде: например, насколько человек интересуется новыми видами удовольствия или новшествами и творчеством в целом, готов ли он рискнуть и разочароваться или потерпеть неудачу, хочет ли быть смелым и свободным больше, чем сорвать аплодисменты, нравится ли ему обсуждать свои удовольствия, нравится ли доставлять удовольствие другим. Гастрономия как отрасль знаний находится в зачаточном состоянии, ориентирована не на потворство прихотям, а на исследование, и не только самого человека, а всей природы. Она с надеждой смотрит на постоянное расширение горизонтов удовольствия и его понимания, хотя у нее есть и недостаток: она мало чем помогла в борьбе с голодом и жестокостью, а должное признание, пожалуй, она получила бы только в этом случае. Тем не менее вилки и ложки, пожалуй, больше сделали для примирения людей, неспособных прийти к согласию, чем оружие и бомбы.