Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет.
— Ну так садись. Съездим искупаемся… Жарища-то какая!
Толя кинул на него взгляд: глаза у Колесникова, сидевшего за штурвалом, смотрели ещё более ласково. Что с ним? Подобрел? Но из-за чего? Ведь Толя за ночь не стал ниже ростом и по-прежнему не был силён в технике…
— Я не хочу купаться, — сказал Толя.
— Как знаешь… Вчера, между прочим, мы с отцом были у дяди Артёма, и он рассказывал нам о планете П-471…
Толя сразу забыл обо всём на свете. И пошёл совсем тихо. И даже незаметно приблизился к краю тротуара, чтобы лучше слышать всё, что Колесников скажет дальше.
Вот что он сказал дальше
Ведь планета П-471 была вся в извергающихся вулканах, в раскалённой лаве и горячем пепле, и о том, что его дядя, Артём Колесников, космический пилот высшего класса, сел на неё, писали газеты всей Земли и сообщало радио. И его, одного из немногих на Земле, наградили орденом Мужества.
— Значит, были у него? Ну как он? Как экипаж? Всё в порядке?
— Ну не совсем… — Колесников многозначительно прищурил глаза и замолчал. — Влезай, расскажу.
Задняя дверца отворилась, и Толя без раздумья прыгнул в автолёт.
Дверца плавно закрылась, машина отошла от тротуара и помчалась посередине дороги.
— Нашёл среди лавы твёрдый островок и сел? Ну говори же! Говори! — Толя вытянул к нему свою худую длинную шею.
— А как же иначе? — Колесников улыбнулся. — Он даже кое-что привёз мне оттуда…
— С планеты П-471?! — вскричал Толя.
Колесников снял одну руку со штурвала, сунул в маленькую дверцу под щитком с приборами, что-то вынул оттуда и через плечо протянул Толе:
— Можешь посмотреть.
Толя взял тяжёлый лиловатый кусочек какого-то металла. Он слегка светился и приятно жёг пальцы.
— Не бойся, он не опасен… Уже определили. Наоборот, он действует успокоительно на слишком нервных…
Металл с других планет был не в новинку Толе, потому что давно уже специальные грузовые звездолёты привозили из космоса руды редких или неизвестных на Земле металлов, однако этот лиловатый кусочек Толя держал с особым волнением — его привёз дядя Артём, и с такой далёкой горячей планеты. И он так таинственно и красиво светился…
Колесников прибавлял скорость и всё время озирался по сторонам.
— Так куда поедем? Купаться? Или к Вулкану за камешками? Я обещал…
— Купаться! — выдохнул Толя, потому что сразу понял, куда и зачем тот звал Леночку.
— Купаться так купаться! — Колесников резко повернул машину влево, ещё накинул скорости, и в это время пронзительно и грозно завыл сигнал улично-воздушной регулировки.
— Колесников! Ты слышишь? — закричал Толя, и сердце его заколотилось. — Сбавь скорость!
— И не подумаю. — Колесников добавил скорости. Но и этого ему показалось мало: он нажал особую кнопку, от боков корпуса, как у всех автолётов, откинулись маленькие крылышки, и машина, оторвавшись от асфальта, со свистом понеслась по воздуху, в двух-трёх метрах от дороги.
Сигнал службы безопасности заревел ещё громче, из динамика приёмника прозвучал приказ — синему автолёту немедленно остановиться. Но Колесников, не сбрасывая скорости, зигзагами мчался то по одной, то по другой улице, и скоро сигнал ослабел и замолк.
— Нарвёшься когда-нибудь! — сказал Толя, приходя в себя.
Наверно, так же он ездит с Леночкой, а то и быстрей… Даже фамилия у него скоростная, техническая — от «колеса». Видно, ей всё это нравится, иначе б не ездила с ним. Или, может быть, она подружилась с Колесниковым потому, что однажды он починил её любимую электронно-кибернетическую игрушку — Рыжего лисёнка? Ни одна мастерская не бралась оживить, а он оживил.
Наверно, и этот кусочек породы предназначен для неё.
А может, нет?
— Колесников, подари… — попросил Толя, ощущая на лице прохладные струи ветра от огромной скорости.
— Не проси, не могу… — Колесников опять стал глядеть по сторонам.
Конечно, хочет подарить его Леночке!
Наконец Колесников погасил скорость, коснулся шинами асфальта и подкатил к пляжу, где было не очень много загорающих. Ребята переоделись в машине, побежали по мягкому, тёплому песку к морю, бросились в воду и вынырнули далеко от берега.
— Слушай, какого ты мнения о Ленке? — неожиданно спросил Колесников.
— Самого прекрасного! — воскликнул Толя, стараясь не смотреть на него.
— А почему? Чем она тебе… Ну, то есть я хотел спросить, что, по-твоему, ей больше нравится в ребятах и как…
— В ребятах ей нравится прекрасное! — выпалил Толя. — И сама она — прекрасная! Понял?
Колесников чуть смутился, вздохнул и недоверчивым взглядом посмотрел на Толю.
«Вот и хорошо, — подумал Толя, — больше не будешь ко мне обращаться с такими вопросами», — и спросил, отфыркиваясь от солёной, попавшей в рот воды:
— Скажи, неужели тебя никуда не тянет?
— А куда меня должно тянуть? — Колесников лёг на спину и, покачиваясь на воде, подставил лицо солнцу.
— Ну куда-нибудь… — Толя замялся. — Ты доволен собой и не хотел бы ничего другого?
— А чего… Мне не плохо… Чего ж ещё хотеть? — Колесников зажмурился от солнца. — Скверно вот, что большей скорости из моей керосинки не выжмешь и служба безопасности не даёт развернуться…
— Слушай, ты видел далёкие планеты! — загорячился Толя. — И тебя ничего не поразило на них? Ну хоть чудеса своей техники ты там видел?
— Это сидя в тесном складском отсеке? — с иронией спросил Колесников. — Я ведь не мог вылезти со всеми… А когда меня обнаружили и выпустили на одну из планет, ничего интересного там не было, наша Земля ушла гораздо дальше…
— Но ведь сам знаешь, какие есть во Вселенной планеты!
— Возможно. Читал… А что? — вдруг спросил Колесников и, рывками выбрасывая вперёд руки, поплыл к берегу.
— Ничего… Скажи, а на каком звездолёте летал Дядя?
— Да я уж говорил тебе: на новейшем корабле марки «Звездолёт-100», и летел он без космического эскорта — ни у одного корабля не хватило бы топлива, чтобы его сопровождать. Ни один ещё звездолёт не залетал так далеко, как этот. И никто не видел тех планет, которые видели они… Ты понимаешь, что это? Чтобы показать нам свой звездолёт, дядя Артём специально повёз меня с отцом на космодром… Ух и корабль! Картинка! Дух захватывает! Самый совершенный из всех существующих. Маленький, в десять раз меньше обычных кораблей, и вся аппаратура уменьшена во столько же… Комфортабельный, из сверхпрочного лёгкого металла и быстрый, как мысль: миллион километров проходит в минуту, и от радиации надёжно защищён…
Толя плыл вслед за Колесниковым к берегу: космические корабли и их двигатели мало волновали его. Но тот не мог уже остановиться.
— Он очень лёгок и удобен в управлении, — прямо-таки пел Колесников, — в нём устранена невесомость и запаса ядерного топлива хватает на год… — Они коснулись пальцами ног мягкого волнистого песка. — И всё в нём так упрощено… Знаешь, что сказал дядя?
— Что? — Толя прилёг на горячий песок.
— Он сказал, что это такая современная машина — даже грудной младенец смог бы управлять ею…
Толя рассмеялся:
— Ну да, так бы и смог! А выверять курс по карте? А старт? А посадка? Ведь легко промахнуться и врезаться в землю…
— Много ты знаешь! — возмутился Колесников. — Этого не может случиться! Всем управляет электронный мозг, он самостоятельно проделывает множество операций, держит радио- и телесвязь с Землёй и другими планетами, убирает и выпускает шасси, уклоняется от встречных астероидов и метеоритов. Правда, иногда случается…
Толя оторвал от песка голову:
— А сколько человек в экипаже?
— Всего пятеро… А что?
— А то… — сказал Толя. — А то… — Он вдруг замялся, страшно смутился и покраснел, потому что ему внезапно пришла в голову совершенно сумасшедшая или, точнее, совершенно фантастическая мысль, и ему даже стало немножко страшно от неё — такая она была неожиданная, ослепительная, ужасная. — А то, — растерянно бормотал Толя, — то…
— Ты что, спятил? — спросил Колесников.
— Да… кажется… — признался Толя, потому что хотя он и прожил уже двенадцать лет, а так и не научился говорить неправду, и сейчас ему было трудно не рассказать Колесникову всё, что он задумал, а говорить этого нельзя было ни в коем случае. И он мямлил и заикался: — Я… я… Я подумал… Я хотел…
И он в конце концов сказал бы ему правду, если бы Колесников не прервал его:
— Ну что ты хотел бы? Что? Терпеть не могу мямлей!
Толя, минуту назад распаренный и красный, внезапно побледнел и, к немалому удивлению Колесникова, уткнулся лицом в песок и пролежал так несколько минут, потом медленно приподнял голову, и с его губ, носа и щёк посыпались приставшие песчинки.
— А если звездолёт сядет на море? — спросил он. — Или в болото? Или в лес? Что тогда делать?
— Да не может он туда сесть! — закричал Колесников. — Сложнейший электронный мозг не разрешит ему посадку в такие места, он контролирует все действия пилота и штурмана. Но если пилот сам хочет вести или сажать звездолёт, он должен сесть за штурвал…
— Ты так говоришь, будто уже был в этом «Звездолёте-100».
— Конечно! Как же я мог там не побывать, если дядя Артём возил нас на космодром? Я облазил весь корабль: отсеки, салон, отделение двигателей, осмотрел все его электронно-кибернетические устройства. Дядя Артём показал мне и объяснил, а в рубке управления даже позволил нажимать на…
— Дай честное слово, что всё это правда! — Толя сел на песок.
— А зачем мне врать тебе?
Потом они сели в автолёт и помчались к своему дому, и опять сзади, с боков и по радио раздавались сигналы и предупреждения улично-воздушной регулировки. Однако Толя уже не очень пугался их. Он сидел, прижатый скоростью к спинке сиденья, и думал: «Нет, Колесникову нельзя даже намекать об этом! Вот если бы рядом были Серёжа и Петя с Андрюшей, тогда другое дело: им бы можно было рассказать обо всём…»
Отобранные права
Дела у Жоры были из рук вон плохи. Он опять проспал.
Что уж тут делать — любил он поспать. Недавно отец привёз домой взамен устаревших роботов, помогавших по хозяйству, двух новейшей марки, и в то время, когда отец с матерью были на работе, они старательно пылесосили и убирали квартиру, стирали, гладили и готовили еду. Так что Жоре нечего было делать, и он целыми днями шатался по городу или по двору. Спать он мог до полудня. А так как слишком много спать вредно, отец приказал одному из роботов будить его в восемь утра — пластмассовым крючком стаскивать одеяло.
Робот и сегодня аккуратно стащил с него одеяло, тоненько пропищав: «Подъём, лежебока!» — однако Жора не проснулся, а только досадливо лягнул ногой и продолжал спать без одеяла. А когда он вскочил с постели и спросонья уставился на часы, было уже девять.
Жора буквально впрыгнул в штаны, сунул руки в рукава рубашки и, не помывшись и даже не поев — а уж этого почти никогда не случалось с ним! — бросился к лифту. Нажал зелёную кнопочку вызова и стал заправлять рубаху в штаны, застёгивать пуговицы. И те три секунды, в течение которых он спускался вниз, он лихорадочно действовал: глядясь во все три зеркала кабины, поправлял ворот рубахи и, хорошенько плюнув на ладонь, приглаживал торчащие во все стороны жёсткие, как щетина, волосы. И когда лифт доставил его вниз, вид у Жоры был что надо: щёки блестели, как подрумяненные, щедро смазанные маслом блины, глаза радостно сияли, и ремень на тугом животе был аккуратно затянут — даже кончик его не торчал, как обычно, в сторону…
И не скажешь, что недоспал!
И не скажешь, что совсем не завтракал…
Он суматошно выскочил из лифта, хотя почти безошибочно знал, что и сегодня всё потеряно. Конечно же, Леночка опять уехала на репетицию… И ведь сам же виноват во всём!
Две недели назад он прочёл в городе объявление, что скоро на их Центральном стадионе состоится Большой Праздник Южного Лета, что в нём могут принять участие все желающие, начиная с семи лет, — певцы и певицы, гимнасты и гимнастки, танцоры и танцовщицы… Прочёл это Жора и тут же подумал: а знает ли об этом Леночка? Надо сказать ей… Вдруг она пройдёт и будет танцевать в балете перед всем городом? Жоре стало очень хорошо. С этим настроением он на ходу прыгнул в автолёт. И хотя дверь сзади сильно прищемила его штаны, и Жора не мог повернуться, и пассажиры посмеивались над ним, он особенно не огорчался: сейчас расскажет Леночке… Однако во дворе её не оказалось; а вообще-то она частенько появляется возле цветов, любуется ими, наблюдает, как роботы старательно поливают их реденьким дождиком; и недавно она даже попросила Жору сказать отцу, чтобы он привёз ещё одного механического поливальщика, потому что лето стояло очень жаркое.
Итак, Леночки во дворе не оказалось и был прекрасный предлог ворваться к ней прямо домой. Это он и сделал, и в первый раз без всякого стеснения.
— Лен… Праздник!.. Слышала? — сразу выплеснул он из себя, сильно запыхавшись.
Леночка играла на маленьком электронном пианино.
Услышав его, она недовольно встряхнула длинными волосами и слегка повернула к нему голову:
— А помедленней ты можешь говорить?
— Могу… — И, мучаясь, Жора стал тянуть, как неживой, но когда наконец добрался до главного — до сути объявления, Леночка нетерпеливо вскочила с вертящегося стула и замахнулась на него нотами:
— Ты что как мёртвый? Скорей говори!
Ну, Жора и сказал. Слово в слово запомнил объявление.
— Жорочка, спасибо! — Леночка так подпрыгнула, что её коротенькое голубое платье на мгновение встало колоколом, крутнулось вокруг неё, а потом опустилось. Жора был счастлив, что доставил ей столько радости.
Кто же думал, что всё обернётся по-иному?
…Жора выскочил из лифта и своей тяжеловатой походкой побежал во двор. И посмотрел на её окно. Конечно же, оно, как и вчера, было пусто! А прежде, до того как Жора сообщил ей про объявление, и главный балетмейстер Праздника посмотрел, как она танцует, и одобрил, включил её в отобранную группу и сказал, что, возможно даже, ей будет поручена центральная роль в балетном спектакле, — до всего этого Леночка ровно в девять утра любила расчёсывать свои волосы у окна, и Жора всегда глядел из-за платана, как из-под её синего гребня выбегают длинные светлые струйки и ложатся на плечи…
Окно её было пусто, и Жора в какой уже раз клял себя, что проспал.
Внезапно он почувствовал страшный приступ голода и поплёлся к дому. И здесь он увидел Толю, который вышел из своего подъезда. Вид его поразил Жору. Жора никогда не мог понять, как можно быть грустным, унылым, когда в мире всё так ясно, приятно, беззаботно и столько солнца, радости, игр; когда на каждом углу города в киосках можно взять великолепное ананасовое или клубничное мороженое, которое так и тает на кончике языка, и когда город завален вкуснейшими бананами — ешь сколько влезет! — и когда магазины полны большими кокосовыми орехами: пробей дырочку и пей; когда можно решительно ничего не делать: не бегать высунув язык, как Алька, в изобразительную студию Дворца юных, чтобы научиться рисовать и писать масляными красками; не спешить в астрономический кружок того же дворца, как Толя, чтобы рассматривать в телескоп далёкие звёзды и планеты — как будто это самое интересное; не мотаться по разным раскопкам, как Андрюшка-археолог; не рваться в ледяную тоскливую Антарктиду, где создано несколько оазисов-городов… Зачем вся эта суета, когда можно жить, как живётся, легко и весело, и взрослые при этом не очень будут тебя ругать.
— Эй, Толька, а моль относится к бабочкам? — крикнул Жора. — Могу принести отцу!.. Поймал вчера и спрятал в коробочку.
Поделиться книгой: