Колумбы росские

— Не ты ль, сват, желал Витуса Беринга в абишт из службы нашей выбить?..

Апраксин, уставясь в пол, развел руками.

— Когда я по званию флагмана спорю с вашим величеством, так с адмиралом я никогда не могу уступать, но коль скоро вы предстаете царем, я свой долг знаю, — вывернулся он.

Беринг сидел у него в печонках с тех пор, когда приключилась конфузия на Адмиралтейств-Коллегии. Истекшим летом, обиженные неприбавкою жалованья и беспричинным неповышением в следующий чин, иноземные капитаны Фалкенберг, Гей и Беринг, заодно с ними свой, Дубровин, подали прошение об отпуске из службы. Апраксин был рад спровадить иностранцев восвояси. «Капитанов, — предложил он на Коллегии, — можно и отпустить, кроме Дубровина, а онаго прибавкою жалованья, конечно, наградить следует». Царь на том заседании сухо заметил: «Надлежит впредь морских офицеров в службу принимать по-иному и контракты с ними чинить покрепче», но мнения об отпуске не высказал. Коллегия некоторое время пребывала в нерешимости и, наконец, под нажимом самих капитанов, приговорила: «отпустить в земли, откуда приняты». Петр, когда Апраксин принес приговор на утверждение, при всех отчитал генерал-адмирала и сказал, заключая: «Нащет Фалкенберха и Гея быть по сему: подпиши паспорта; а Беринга зря обижаешь. Сей датчанин истинно русский есть человек и доказал службою своею. Объявишь на Коллегии, чтоб принять его в морской флот по-прежнему и назначить в первый ранг капитаном».

Через неделю Адмиралтейств-Коллегия привела Витуса Беринга к присяге, а спустя четыре месяца сочла возможным рекомендовать для руководства камчатской экспедицией.

— Ну то-то, господин флагман, впредь с вниманием должным различай людей, — назидательно обронил Петр и, поглядев с усмешкой на упрямо безмолвного Апраксина, вновь принялся за чтение доклада.

Адмиралы писали немногословно:

«Ботовый ученик, который по чертежам боты с палубами и без палуб делать может, имеется, именно, Федор Козлов, а такелаж, затребованный по велению государя, отпустится в полтора раза более обычнаго».

Зачеркнув «в полтора», Петр надписал сверху «вдвое», добавил на полях: «Прочее все хорошо. В Камчатскую экспедицию послать флота капитана Витуса Беринга с прочими морскими служителями»; перечислил и поманил Апраксина.

— Распорядись, Федор Матвеевич: Берингу и Чирикову явиться сюда.

Генерал-адмирал, поклонясь, вышел, провожаемый глухим завыванием ветра в дымоходе и скрипом пера.

Петр, облокотись на конторку, чертил на чистом листе неразборчивые закорючки. Хвостатое перо быстро сновало по бумаге.

Исписав ее, он переворошил дела Адмиралтейств-Коллегии и нашел среди них принятое намедни, подлежащее его апробации, решение о производстве:

«По выписке от конторы генерал-кригс-комиссара, унтер-лейтенанта Алексея Чирикова, хотя еще до него очереди не пришло, записать ныне в лейтенанты для того, что по новоучиненному адмиралтейскому регламенту первой главы 110 артикула напечатано: ежели кто из адмиралтейских служителей явится знающим в морском ходу или на верфи в работе, и тщателен в произвождении своего дела паче других, о том должны командиры их доносить Коллегии; Коллегия должна то разсмотреть и оных за их тщание повысить чином или прибавкою жалованья. А о вышеписанном Чирикове шаутбенахт Сандерс объявил, что по обучению гардемаринов и морских офицеров искуснее всех явился оный Чириков. А гвардии капитан Козинский показал, что гардемарин 142 человека разныя науки обучали чрез онаго Чирикова».

— Ну, порадовал! — потрясая бумагой, вскричал Петр, завидев входящего Апраксина. Тот, не понимая, поморгал белесыми ресницами. — О Чирикове радуюсь. Давно ль сей птенец под началом у Фархварсона обретался, а ныне сам обучает!

Генерал-адмирал, уразумев, просиял.

— И зело исправно, — с гордостью, словно о сыне, отозвался он. — Нарышкин[18] души в нем не чает. Клялся, что оный вьюноша правою рукою ему служит при Морской Гвардии, а сотоварищ его, Алексей Нагаев, також способен.

— Для куражу[19] повысить по достоинству, не взирая на младость, сие справедливо приговорили господа Адмиралтейц-Коллегия, — одобрил Петр. — Быть Алексею Чирикову в лейтенантах, а ежели и на Камчатке преуспеет, не забудь, Федор Матвеевич.

В комнате потемнело и прояснилось: мимо окошек промчался к крыльцу возок. Апраксин, сплющив нос, прильнул к стеклу, но сквозь морозные узоры увидел только снежную целину реки, мачты галер в Малой Неве, унылую панораму зимней Прибалтики.

Бесшумно приоткрылась дверь. В ее просвете появилась голова денщика.

— Господа офицеры флота.

— Зови, — кинул Петр.

Усач посторонился, пропуская гостей.

Через порожек кабинета разом переступили и, держа пальцы у войлочных треуголок, стали у стены под картиной с голландским пейзажем два моряка: безукоризненно выбритый, приземистый Витус Беринг, командир девяностопушечного флагманского корабля «Лесное», построенного Федосеем Скляевым по чертежам царя; рядом с ним румяный от волнения и мороза, непременный кавалер санкт-питербурхских ассамблей, самый молодой из воспитателей Морской Академии, высокий синеглазый красавец Алексей Чириков.

Петр пристально оглядел обоих, встретился с выжидательным взором Беринга. В мутных, будто зимнее небо над Балтикой, глазах капитана была готовность выполнить очередное поручение царя-адмирала.

— Ведомо, зачем призван, Витус Беринг?

Капитан не успел вымолвить слова. Вмешался Апраксин.

— Господин капитан, будучи затребован в Коллегию того ж дни, когда вашего величества вопросник задан, и согласясь командовать экспедициею, отпросился домой. Ныне ж возвратился из Виборга[20] и, явясь к нам, репортовал, что готов ехать немедля.

Беринг подтвердил.

— Добро. — Петр достал с конторки исчерченный закорючками листок, тряхнул им. — Ну, садитесь, господа мореплаватели. А ты, Алексей Чириков, что помышляешь? С охотою или неволею пристаёшь к сему делу? Говори от сердца, знай: честь свою показать и славу отечеству добывать надобно и в морских службах дальних. Сиди. — Он ласково положил тяжелую горячую руку на плечо хотевшему встать молодому офицеру и, приковав его к стулу, сел напротив.

— Ваше величество, господин адмирал! — взволнованно отвечал Чириков. — Истинному морскаго флота служителю долгом своим и обязанностью почитать надлежит не токмо баталии, но и проведывание новых стран к умножению и пользе отечества нашего!

— Ей-ей, сват! — Петр от удовольствия даже подмигнул Апраксину. — Птенец крылья отрастил, достоин быть в чине лейтенантовом.

Радость зыбью плеснулась в синих глазах Чирикова. Он, вспыхнув до ушей, смущенно глянул по сторонам: заметил покровительственно благосклонное выражение на рыхлом лице Апраксина, лучистую мягкость взора Беринга.

Капитан дружески улыбнулся.

Петр, наслаждаясь смущением вновь испеченного лейтенанта, в упор смотрел на него. Верил: будущее за этим розовощеким птенцом родного гнезда.

Похлопывая то по своему, то по Берингову колену, пыхая табачным дымом, заговорил о предстоящей экспедиции:

— Путь ваш далек, а задача зело велика, мешкать не следует… Надлежит на Камчатке или в другом том месте сделать один или два бота с палубами. На оных ботах плыть возле земли, которая идет на Норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки. И для того искать, где оная сошлась с Америкою, и чтоб доехать до какого города европейских владений или, ежели увидите какой корабль европейской, проведать от него, как оной кюст[21]называют, и взять на письмо и самим побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту… приезжать!..

Он, почернев, откинулся на спинку стула. Заросшие седоватой щетиной щеки неистово задергались, глаза остеклянели, судороги перекосили разинутый рот. Трубка выпала из пальцев, стукнулась о половицу, рассыпая пепел и жар.

Моряки, вскочив, испуганно уставились в неузнаваемо искаженное муками лицо.

— Погодите, полежу… — Петр, задыхаясь, выдавил простые слова, кряхтя нагнулся за трубкой и, одной рукой прижимая к камзолу листок с недочитанной инструкцией, другой нетерпеливо махнул Апраксину. — Ступай с ними к Нартову… Покличу скоро…

Он проводил моряков страшным от обессиливающих страданий взглядом. Вот вразвалку, словно по корабельной палубе в непогоду, удалился Беринг… четко прошагал Чириков… медля, попятился к двери и скрылся за ней расстроенный генерал-адмирал. Так нехотя уходила жизнь.

Корчаясь громоздким телом, Петр сунулся на кровать.

За окнами кабинета угасал день.

Из «Юрнала бытности в Камчатской экспедиции мичмана Петра Чаплина:

1725 год, февраль

Воскресенье, 7. Поутру, не доезжая до Вологды за 20 верст, получили известие о кончине Е. И. В. Петра Великаго чрез посланнаго из Санкт-Питербурха к генералу-лейтенанту Чекину…»

ГЛАВА IV

СЕКРЕТНЫЙ ВОЯЖ

…От славных вод Балтийских края К востоку путь свой простирая… Ломоносов

«Юрнал бытности»

Семь раз прозвучало в окрестных сопках эхо прощального салюта двух корабельных пушек. Попутный ветер, певуче гудя в струнах такелажа, выгнул холщевые паруса, чуть накренил перегруженную лодию[22] и лениво повлек ее вслед за флагманским ботом. Нескончаемой, до горизонта, поймой раздались плоские берега Охоты. Радужно искрясь под солнцем, кое-где подернутые полуденным маревом, болотистые луга лавой малахита затопили приустьевую равнину. Волны некошенных от века трав вздымались к черным скалам снежного хребта, окаймляющего равнину на западе. Там, в излучинах, на грани лугов и стеклянной спирали реки затерялись древние строения Охотского острога, некогда заложенного опытовщиком Семеном Шелковниковым у выхода в загадочный Восточный океан: одиннадцать кособоких изб промышленных людей, царев амбар с мягкой рухлядью[23], тесное кружало, загороженный высоким тыном двор ясашного приказчика, два барака, возведенные служителями первой экспедиции Беринга, да часовенка с похилившимся крестом на ребристом, обомшелом в пазах, куполе. Блинчатые шатры чумов, раскинутых кочевыми эвенками и ламутами, разноцветными кочками пестрели на пойме. Рыжими лишаями расползлись по ней стада оленей. Их ветвистые рога были похожи издали на затейливый частокол, коим кочевники обнесли свои походные жилища.

Несколько диковинных вершников провожали экспедицию до устья. Служители, приводя в походный порядок загроможденную пожитками палубу, с любопытством разглядывали восседающих на оленях ламутов, их прокопченные солнцем безбородые лица, одежды из звериных шкур, островерхие шапки, отороченные яркой камкой.[24] Дикое гиканье неслось навстречу нарастающему шуму морского наката. Олени, мотая рогами и задрав куцые хвостики, гуськом мчали всадников вдоль берега наперегонки с лодией до тех пор, пока путь им не преградила дресвяная коса.

На ней, разделяя реку и море, клокотали вечные буруны. В неумолчном гуле прибоя на миг потонули все звуки; когда же лодия, повинуясь кормщику, проскользнула в неприметный глазу коридор меж бурунами и, обогнув косу, выбралась на простор Ламского[25] моря, истошные вопли всадников затерялись в хоре голосов, рожденных водным раздольем.

Дощатые борта лодии тягуче заскрипели. Шальная волна гулко ударила в бушприт, взметнулась над ним и каскадом освежающих капель брызнула в позеленевшие лица служителей.

— Держи гардевинд[26], Андрей Буш! Аль не протер зенки и Бахуса зришь?! — вспомнив пьяную предотвальную ночь в острожном кружале, сурово прикрикнул на кормщика из пленных шведов седоусый мореход Кондратий Мошков.

Буш виновато заморгал белесыми ресницами и всем телом налег на румпель.

Лодия плавно свернула и, переваливаясь с волны на волну, взбираясь, падая и снова карабкаясь на подвижные холмы зыби, поплыла прежним курсом в кильватер флагманскому боту.

Гигантской чашей расплавленного олова дымилось вокруг кораблей серое море. Неподалеку от лодии играл кит. Он пускал высоко в небо прозрачные фонтаны и, шумно вздыхая, без устали сверлил волны черной, словно отполированной, тушей. Над китом, картаво галдя, вели хоровод охрипшие чайки.

Томясь и страдая от качки, служители хватались за все, что попадалось под руку, шептали молитвы и тоскливо поглядывали за корму. Земля быстро таяла в солнечном блеске, еще близкая и уже недосягаемо далекая, постылая до минуты разлуки с ней, а теперь недоступно желанная каждому из служителей, несмотря на терпкую горечь воспоминаний: слишком много неизгладимых до смерти больших бед и маленьких радостей было связано с этой неровной молочно-синеватой полоской на горизонте. Она вобрала в себя бытие знакомого мира, девственную глухомань таежных джунглей величайшего из материков, бесконечные плесы пустынных сибирских рек, заросшие старинные тропы казаков-опытовщиков к берегам Восточного океана, уставленный могильными вехами тернистый путь, о котором Витус Беринг, рапортуя перед отплытием, кратко отписал в Адмиралтейств-Коллегию: «… идучя путем, оголодала вся команда, и от такого голоду ели мертвое лошадиное мясо, сумы сыромятныя и всякия сырыя кожи, платья и обувь кожаныя…» У перевала близ реки Юдомы навсегда остались лежать в мерзлой земле северо-востока заезжий искатель фортуны штурман Моррисон, геодезист Лужин, восемь якутских солдат и два плотника с Адмиралтейской верфи Санкт-Питербурха. Шестьдесят пять новых крестов желтели на таежных пригорках между Якутском и устьем Охоты — недолговечные памятники жертвам голода и цынги, принесенным Первой Камчатской экспедицией задолго до начала морского вояжа к таинственному Анианскому проливу. Никому не довелось сосчитать тех, кто не выдержал испытаний, положенных на долю исследователя, и предпочел бежать из экспедиции на верную гибель в тайгу, нежели плыть на край света в неведомый океан за Камчаткой и судорожно изгибаться над бортом в жесточайшем припадке морской болезни.

_{Карта пути Беринга и Чирикова из Камчатки в Америку и обратно в 1741 г. (путь нанесен по карте кап. Э. Бертольфа, 1922 г.)}

Качка выматывала служителей. Дородный экспедиционный иеромонах распростерся на койке в тесной клетушке отведенного офицерам руфа[27] и, кляня море, призывал всех известных ему угодников пощадить его душу. Причитания мешали соседям. Совсем юный, — лишения таежного перехода не согнали румянец с пухлых щек, — мичман Чаплин, недавно произведенный Берингом в этот чин из гардемаринов, досадуя, ждал, когда беспокойный поп умолкнет, ибо никак не мог сосредоточиться и внести в путевой журнал запись об отплытии из Охотска. Время от времени он посматривал в сторону оконца, где, разбирая стопу бумаг, примостился за крохотным столиком командир лодии лейтенант Чириков.

— Алексей Ильич! — встретясь, наконец, взглядом с лейтенантом, взмолился мичман. — Мочи нет, ей-ей! Голова звоном полнится от сей музыки!

— Отче Илларион, — посоветовал Чириков. — Ступайте на квартердек[28]. Враз полегчает.

Иеромонах грузно заворочался на койке.

— Ох, не приведи создатель терпеть муку подобную!.. Тошно мне, господин лейтенант. Мутит, будто натощак выдул мерник[29] зелия окаяннаго.

— Тебе, преподобный ярыжка, натощак и мало-то мерника, — насмешливо пробурчал, подойдя к двери, Кондратий Мошков. — Видь-ка, причасти пузо бездонное. Угощу ради жалости.

— Не срами особу священную, змей-искуситель! — сердито вскричал иеромонах, однако, соблазненный возможностью опохмелиться после разгульной ночи на берегу, поднялся и, шатаясь, последовал за мореходом.

Офицеры дружно засмеялись.

Грызя кончик гусиного пера, Чаплин перелистывал путевой журнал, изредка вчитывался в записи:

«…Март. 18. Прибыли на реку Юдому ко Кресту со всеми со мною материалы и с людьми благополучно. Г-н лейтенант изволил мне сказать, что геодезист Лужин умре сего месяца 11 числа…»

«…Июнь, 11. Отданы оставите пожитки после умершаго геодезиста Лужина по его духовной иеромонаху нашей команды крест серебряный и перстень, денег 37 копеек и прочия вещи, которых наберется Рублев на 10, а государев инструмент: квадрант, астролябия, готовальня с циркулями имеется при команде».

«…Август, 19. Сегодня перебрались все по судам. Г-н капитан и лейтенант Шпанберг на новом судне, которому звание «Фортуна»; на старом г-н лейтенант Чириков, при нем я и иеромонах, служителей 15 человек и 4 человека мореходов…»

Мичман перебирал в памяти события нынешнего утра. Перед глазами возникла нарядная пойма, пестрые жилища кочевников, всадники, мчащиеся на оленях вперегонки с лодией. Помедлив, он записал:

«…Август, 22. В начале девятаго часа г-н капитан со своим судном отвалил от берегу и среди реки Охоты лег на якорь; и в исходе отвалило наше судно. В начале одиннадцатая часа поднял парусы, пошли из устья реки Охоты по правую сторону имеющагося островка среди устья и легли на румб SOtO в двенадцатом часу в исходе…»

Это было все, что юноша сумел выжать из пера. Писать не хотелось. Он прочел вслух последнюю запись и протянул журнал Чирикову.

— Добавлять что полагаете, Алексей Ильич?

Лейтенант, не отвечая, рылся в тетрадях и книгах, найденных иеромонахом среди пожитков Лужина. Не зная грамоты, отец Илларион удовольствовался тем, что взял себе деньги, перстень и крест, а все остальное раздал служителям. Тетради и книги он подарил Чирикову. Занятый подготовкой к вояжу, лейтенант не прикасался к ним до выхода из Охотска и только теперь на досуге занялся разбором бумаг умершего геодезиста. В походной библиотечке Лужина оказалось немало книг, знакомых лейтенанту с юношеских лет, когда он был воспитанником Морской Академии: «География генеральная», «История об Александре Российском дворянине», оба тома «Арифметики» Леонтия Магницкого, «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению», «О должности человека и гражданина», «Трактат по механике». Тощая тетрадка в голубом сафьяновом переплете привлекла внимание Чирикова своим нарядным видом. Лейтенант раскрыл ее и тотчас впился в титульный лист. На нем было выведено четким почерком:

«Юрнал бытности в секретном вояже, предпринятом по велению Г-на Адмирала, Е. И. В. Петра Великаго, а лето 719–722 годы, штилизованный[30] мною, Федором Лужиным».

— Алексей Ильич, — протянул задетый невниманием лейтенанта Чаплин, — не осудите, что смел помешать вам. Удаляюсь балясы точить с мореходами. Буде случится нужда в чем, зовите.

Целиком поглощенный созерцанием неожиданной находки, Чириков не расслышал ни слова из того, что говорил мичман. Мысли взволнованного лейтенанта витали вдалеке. Тайна вояжа двух геодезистов, которую никто не разгадал в течение восьми лет, хранилась в тетради, раскрытой на столике. Должно быть, Лужин не успел уничтожить тетрадь перед смертью и, надеясь на молчание иеромонаха, завещал ему свои пожитки. Неграмотность отца Иллариона сыграла роль слепого случая: благодаря ей Чириков был на пороге тайны, унесенной в могилу царем-адмиралом и геодезистами.

Она интриговала каждого, кто слышал о трехлетней поездке Лужина и Евреинова на край света, к Восточному океану. Лейтенант не забыл торопливых сборов одноклассника по Морской Академии и несчастливого соперника в любви к Феничке Окляевой, дочери прославленного адмиралтейц-мастера, с коим лишь Петр тягался в искусстве строить стопушечные корабли. Утром геодезисты были затребованы из класса к царю, а на следующий день укатили из Санкт-Питербурха. «Твой талан[31], Алеша, — мрачно сказал Лужин на прощанье, предчувствуя, что запоздает и попадет на крестины. — Кабы не воля государева ехать, куда указано, — то не преуспеть тебе». Чириков порозовел, но смолчал, ибо давно владел сердцем дочери Федосея Скляева.

Внезапный отъезд Лужина и Евреинова вызвал немало толков в столице. Моряки и вельможи посудачили в Адмиралтействе, на ассамблеях, попытались выведать секрет у Апраксина, но ничего не добились. Генерал-адмирал, прикладывая руку к груди, клятвенно уверял, что геодезисты посланы Петром в уважение к просьбам философа Лейбница и Парижской Академии ради известия об Анианском проливе между Азией и Америкой. Столичные хитрецы в ответ сочиняли всевозможные небылицы, пока время не заставило заняться другими делами. Иные новости заинтересовали Санкт-Питербурх: долгожданный Ништадтский мир после двадцати одного года войны со шведами, помыслы Петра о пути в Индию через Каспий, приготовления к персидскому походу. Третье лето пропадали без вести геодезисты. Чириков тем временем закончил курс в Академии, пробыл две навигации на кораблях Балтийского флота и по ходатайству профессоров вернулся в классы учителем нового набора геодезистов. Ветераны петровского флота пророчили юному унтер-лейтенанту карьеру моряка-ученого. Федосей Скляев без колебаний выдал за него Феничку. Свадьбу сыграли на берегу Невы, в тесной Исакиевской церкви, в присутствии царя, генерал-адмирала и прочих флагманов. Спустя неделю Петр отправился вниз по Волге в персидский поход и на сутки задержался в Казани. Там, на исходе третьего года, предстали перед царем заросшие дорожной грязью геодезисты. Денно и нощно, подряд восемь месяцев, загоняя лошадей, скакали к нему с берегов Восточного океана, чтобы рассказать обо всем, зачем ездили на край света.

Возвращение их прошло почти не замеченным: страна жила персидским походом. Впрочем моряки дознались, что царь объявил благодарность посланцам: значит, они успешно выполнили его поручение. Расспрашивать геодезистов было бесполезно: они отшучивались или молчали. Евреинов уехал на побывку в Москву и вскоре погиб; Лужин опять поступил в Академию и находился в ней до назначения в экспедицию Беринга.

Текст инструкции, зачитанный царем на прощальной аудиенции, несказанно поразил Чирикова. Петр возлагал на экспедицию задачи, порученные ранее геодезистам. Гордясь доверием, польщенный негаданным повышением прежде срока в чин лейтенанта, Чириков не преминул подивиться тому, что вновь надлежало искать пролив между материками. За что же получили благодарность геодезисты?.. Он поделился своим недоумением с Берингом. Капитан одобрительно посмотрел на него: ему понравилась рассудительность помощника. По словам Беринга, царь посылал Лужина и Евреинова проведать путь к островам сокровищ на Восточном океане. Воспитанный, подобно всем западноевропейским мореплавателям той эпохи, на традициях космографии, капитан был убежден в существовании таких островов и заранее радовался возможности испытать фортуну. Чириков скептически отнесся к рассказу командующего, ибо принадлежал к молодому поколению моряков, которое стояло на голову выше своих учителей. Оно брало от космографии все пригодное и отбрасывало то, что составляло удел досужей фантазии. Здравый смысл человека, свободного от предрассудков, подсказывал лейтенанту уверенность в нелепости собранных в космографии слухов о черве, рождающем золотой песок, об островах из драгоценных камней. Он честно высказал капитану свои мысли. Беринг усмехнулся и порекомендовал расспросить геодезиста. Лейтенант так и поступил, но Лужин упорно отмалчивался, пока не замолчал навсегда, сраженный цынгой и голодом на перевале у Юдомского Креста. Тайна вояжа осталась неразгаданной. Кто помышлял, что она затерялась в пожитках, завещанных пьянчужке иеромонаху?

Дневник начинался рассказом о вызове геодезистов в царский домик на берегу Невы:

«… О душевным трепетом переступили мы порожек государева кабинета. Господин генерал-адмирал Апраксин сидел в кресле за круглым столом, а государь, прислонясь к конторке, показывал генерал-адмиралу лекальную бумагу.[32] На оной приметил я план новаго корабля, штилизованный, надо полагать, самим, государем, который зело искусен в корабельном деле и спорит в сем с иноземными и нашими ботовых дел мастерами. На столе, яко жезлы нептуновы в три зуба, стояли шандалы[33], меж ними великий земной глобус. Огарки свеч в шандалах еще курились: должно быть государь бодрствовал во всю ночь напролет.

Подозвав нас к себе и поглядев в глаза, он молвил с приветною улыбкою:

— Здорово, птенцы мои. Хочу препоручить вам дело достойное. Но прежде, нежели об нем поведать, желаю слышать ваши познания в науке географической.

Признаться, мы оробели изрядно, хотя и знали о сем предмете, яко нас в навигацкой школе и в академических классах обучали.

— Ведомо ль вам что об Анианском проливе, також о Восточном океане? — спросил государь.

Иван Евреинов отвечал, будто на экзамене господину профессору:

— Страна Симова жребия[34] спадает в море-океан Восточный близ царства Китайскаго, которое меж востоком и полуночью стоит в углу сего моря-океана. А ехать к тому морю надобно чрез сибирские земли по рекам великим Иртышу, Енисею, Лене, Амуру до Камчатки, а далее простирается конец света зримаго. За ним на восток море-океан протягается к Новой Гишпании; к полуночи граничит сциты и татаре и многие незнаемые дикие люди живут; к западу ханский рубеж; к полдню разные островы, означенныя в книге, глаголемой: «Космография, сиречь описание сего света земель и государств великих».

Государь слушал с вниманием и, тем ободрясь, Иван брякнул про то, что слыхали мы в остерии от иноземных мореходов:

— Еще знаю о златых и серебряных землях на Восточном океане, где есть островы, кои распускаются в воде наподобие сахару, но то не сахар, а минерал-руда, серебряная и златая.

Господин генерал-адмирал посмеялся:

— Сия побасенка для увеселения штилизована корабельщиками.

Государь, хмуря чело, обратился ко мне:

— Тож и тебе ведомо, Федор Лужин?

Я репортовал, что сказанное Евреиновым своими ушами слышал.

Господин генерал-адмирал разгневался: