Не бойтесь кобры

— Ну и старики у тебя! Острые на язык, — тихо сказал Абдуллаеву Арипов. — Накидают они нам с тобой вопросов…

Собрание закончилось, старики расходились довольные. Саттар-бобо и еще несколько аксакалов подошли к Арипову.

— Спасибо, товарищ первый секретарь, что народ не забываете, советуетесь. Да иногда и нам глаза открываете, — взяв протянутую руку Арипова в обе ладони, улыбаясь, говорил Саттар-бобо. — А то живем своим маленьким делом и не всегда видим большое.

— Спасибо и вам, отец, — Арипов пожал на прощанье каждому старику руку.

Провал

Виктор Михайлович и Халил выехали на лошадях к себе в лагерь. Увязался за ними на ослике и Шариф-бобо.

Баскаков старался поддерживать с ним разговор.

— А вы держались молодцом, Шариф-бобо. Не побоялись первым заявить, что согласны на переезд.

— Эх, сынок, да пропади оно все пропадом, скорее бы затопило все здесь водой, устал я, сил моих нет! — в сердцах ответил старик и неожиданно всхлипнул.

— Что с вами, отец? — удивленно спросил Баскаков.

— А ничего, я свое вспомнил, — уже взяв себя в руки, сказал Шариф-бобо и, подстегнув ослика, вырвался вперед лошадей. Он сидел маленький, ссутулившийся, во всей его фигурке угадывалось внутреннее напряжение. Точно была в нем сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

Да, старик всем нутром чувствовал — быть взрыву. Когда эти люди приехали в Коккишлак и поставили близ его дома вагончики, Шариф-бобо от злости себе места не находил. Снуют туда-сюда, спорят, землю копают… Это его страшно раздражало. Но потом он вдруг успокоился. «Если все вокруг затопят водой, — рассуждал он мысленно, — может быть, это будет и к лучшему. Не сам ли аллах посылает ему спасение? А там, на новом месте, пойдет другая жизнь. На новом месте всегда хорошо — подальше от старых грехов…» Вот почему Шариф-бобо был так активен сегодня в чайхане. Злые слова Хусайнова, его отца — не в счет. Шариф-бобо знает — всерьез что-либо сказать они не смогут. Сразу заткнутся. Знают, шакалы, чем могут поплатиться. Хотя они вцепились в его душу, но и он держит их крепко. Во время войны сюда в горы, на дальние заимки, поползло всякое отребье — в основном дезертиры, бежавшие от военного призыва. Местные жители вылавливали их и сдавали властям. Но ишан Бабакул со своим пятнадцатилетним сыном Балтой пригрели-таки пятерых дезертиров. Не из сострадания пригрели. Ишану нужны были батраки, и он заставил отщепенцев работать на себя — выращивать картофель для продажи в городе, ухаживать за скотиной. Шариф-бобо, работая в лесничестве объездчиком, набрел однажды в дальнем урочище за Гиссарским перевалом на заимку дезертиров. Как раз ишан и его сын Балта грузили картофель на ослов. Вот была история! Все забегали, засуетились. И Шариф-бобо понял, что его могут убить. Особенно злобно смотрел на него здоровенный, рябой лицом парняга. Кара-сундук была у него кличка. Шариф-бобо положил руку на двустволку, готовый пустить ее в ход, а дезертиры и хозяева заимки были без оружия.

— Что, соседи, может, надо помочь? — спросил Шариф спокойно.

— Ага, помоги, — буркнул ишан.

Так и поехали они вниз, в долину, груженные мешками с картошкой, ишан Бабакул, его сын Балта, Кара-сундук и Шариф.

По дороге ишан уговаривал лесничего не выдавать его.

— Я же молчу, уже столько лет, — намекнул он на их общую тайну.

— Но ты с меня за это молчание вон сколько золотишка вытянул. Все драгоценности мои у тебя на сохранении.

— Аллаху так угодно, — вздохнул ишан.

— А не сатане ли? — зло спросил Шариф-бобо.

Война закончилась, а дезертиры по-прежнему жили в горах.

Трое из них не выдержали и решили, наконец, сдаться властям. Они спустились с гор и пришли в дом ишана, чтобы попросить свою долю заработанных денег. Ишан Бабакул, боясь разоблачения, напоил беглецов водкой и к утру перебил их, пьяных и беспомощных. А затем, выбрав большой холм, закопал их там. Соорудив над их могилами надгробье, какие обычно делают на могилах святых, он пустил слух по Кокдарьинской долине, что аллах самолично построил святой мазар, захоронив здесь сердца всех убиенных на войне.

Но двое из дезертиров остались жить в горах, это Кара-сундук и Шакир. Они не отважились спуститься в долину, видно, грехи их были большими… Однажды к дому Шарифа-бобо пробрался Шакир и попросил его передать письмо своей матери.

— А то умру, никто и не узнает.

Видно, горестно было на душе у этого человека.

Года через два на козьей тропе Шариф-бобо встретил последнего дезертира. Это был рябой Кара-сундук. Он стал еще угрюмей. Раздался в плечах, почернел, взгляд и вовсе стал шальным и диким. Мурашки пробежали по коже Шарифа-бобо.

От него лесничий узнал, что от тоски, видно, Шакир тяжело заболел и скончался. И теперь Кара-сундук живет один.

— Дурят меня старый ишан и его сын Балта. Ну и я буду поступать с ними так же. Картошки не обещаю, а вот мед буду тебе привозить.

— Привози, — коротко ответил лесничий.

Несколько лет он был связан с дезертиром, но когда подросла внучка, Шариф-бобо отказался от услуг Кара-сундука.

Многие годы не видел дезертира, но знал, что Кара-сундук еще жив.

…Они остановились в горловине глубокого ущелья, зажатого головокружительной высоты скалами. Это как раз и был створ, где намечалось строительство плотины. Река здесь была бурной, и облако водяной пыли приятно обдавало лица свежестью. Лошади крутили головами и фыркали, а осел Шарифа-бобо стоял словно вкопанный, не шевелясь.

— Аксакал, вы как-то спрашивали, насколько глубоко будут затоплены скалы. Так вот, сейчас я вам покажу.

Старик слез с осла и встал возле Баскакова.

— Так вот, как бы вам яснее показать. — Взгляд Виктора Михайловича скользил по природным стенам. — Нашел. Вон там, вдалеке, над пропастью в скале видите пещеру?

— Где, где, сынок? — старик с беспокойством смотрел вверх, а когда понял, куда показывает Баскаков, замолк. Потом, пряча испуг, проговорил: — Это не пещера, а каптархона — жилище диких голубей. — И зябко поежился.

— Ну, хорошо, — сказал Баскаков. — Пусть будет каптархона. Вот до этой самой каптархоны и дойдет плотина. А по плотине пройдет широкая бетонная дорога. Так что в вашу каптархону можно будет пешком ходить.

— А когда вы начнете строить свою плотину?

— В этом году, пожалуй. Так, что ли, Халил? — для пущей важности Баскаков обратился к молодому инженеру.

— Как только исследуем створ, выясним — нет ли там свища или провала, так и начнем строительство, — солидно проговорил Халил.

— Только вот больно крутые и отвесные скалы, как туда заберешься? — Голос Баскакова звучал озабоченно.

— Детки мои, — торопливо, запинаясь, заговорил Шариф-бобо, — а ведь у вас ничего не получится. И водохранилищу здесь не бывать. Не то место выбрали. Да и вообще, нельзя…

— Что-то я вас не пойму, уважаемый аксакал. То вы первым согласились на строительство водохранилища и переезд, а то вдруг несете какую-то чепуху!

— Вовсе и не чепуха. Я же говорил вам про озеро Албасты. Оно проглотит всю воду. Плотину вы построите, дорогу проведете. Но воды-то не будет, она вся уйдет в Албасты.

— Ну ты, дед, и даешь, — рассердился Баскаков, не понимая, что случилось с Шарифом-бобо.

— Вся вода до капли из водохранилища уйдет в Албасты! В этом озере живет чудовище.

— Слышали уже, слышали и про озеро Албасты, и про тропу кобры, но оползни-то происходят здесь совсем по другой причине, наука выяснила! Вот так-то, отец, — в сердцах сказал Баскаков.

— Тропа кобры — это одно, а вот Албасты — это пострашнее.

— Ну, хорошо, хорошо, подумаем и о вашем Албасты! Но водохранилище строить будем. Это не моя прихоть, а государственный заказ, отец. Понимаешь? Государственный!

Шариф-бобо задумался, потом вдруг совершенно спокойным тоном произнес:

— Я совсем не противник строительства. Даже помочь вам хочу. Я здесь все места и скалы знаю.

Баскаков обрадовался такому повороту в разговоре.

— Вот и хорошо, отец!

— Хотите, я вам завтра тропку покажу вон на те неприступные скалы, — и Шариф-бобо показал камчой в сторону створа Кокдарьи.

— Это как раз то, что нам надо! — обрадовался Баскаков. — Ловлю вас на слове, отец. Завтра утром, часов в шесть, всей экспедицией и выйдем!

— Мне не привыкать, я все равно рано встаю…

На другой день чуть свет Шариф-бобо уже стоял со своим осликом у вагончика Баскакова. От вчерашнего бодренького старичка не осталось и следа. Шариф-бобо был какой-то помятый и бледный, видимо, провел бессонную ночь. Но когда Баскаков появился на ступеньках вагончика, он тут же изобразил на лице улыбку и вежливым голоском произнес традиционное приветствие:

— Салом алейкум, мир да труд вам, товарищи инженеры.

— Здравствуйте, отец, спасибо за добрые пожелания и за то, что согласились нам помочь, — ответил Баскаков, а в душу ему впервые закралось неясное подозрение.

Шариф-бобо уверенно повел изыскателей в горы. К полудню вышли на едва заметную козью тропку, которой, похоже, пользовались и люди. Местами в расщелинах встречались остатки золы, значит, здесь жгли костры для обогрева или готовили пищу. Или это были жертвенники, какие встречаются возле святых мест?

К концу дня узенькая тропка привела к большой естественной площадке среди скал, удобной для работ по закладке шурфа.

Баскаков был доволен, от подозрений не осталось и следа.

— Ай да Шариф-бобо! Вывел все-таки нас на самую идеальную площадку. Спасибо!

Старик в ответ пробормотал что-то невнятное и тут же отправился обратно. Удерживать его не стали. Здесь уже могли обойтись и без него.

Халил вместе с Сумароковым, жилистым немолодым взрывником, с которым ходил на тропу кобры, принялся за установку движка для бурения.

Баскаков внимательно изучал круто падающие отвесы створа. Ему нужно было выбрать самое подозрительное место и заложить туда шурф. Взрыв покажет, есть ли в скале свищ, разлом или еще какая трещина, способная пропускать воду.

Целую десятидневку готовились к взрыву. И вот, наконец, все ушли в укрытие. Нажата кнопка «Пуск» — и скалу тряхнуло до самого основания. Грохот обрушился на людей, оглушил, умчался в глубь гор, и долго жило вдали громовое эхо.

Еще неделя ушла на подготовку водяной пульпы, подкрашенной охрой. И вот пошла закачка. Люди работали с какой-то жадностью и нетерпением.

Вначале вода бежала, бурля и клокоча, но затем остановилась. На поверхности плавала легкая, как пудра, каменная пыль, та, что образовалась от взрыва.

— Урра-аа! — громко закричали люди.

Кричали все, но только не Баскаков. Он сосредоточенно смотрел на пыль, что была на поверхности воды. На его изыскательском веку всякое бывало: иной раз вода стоит по целым суткам, а потом вдруг закипит, закрутит воронки и уйдет через расщелины.

Но на этот раз долго ждать не пришлось. Уже через полчаса в самом центре водной глади вдруг образовалась маленькая, словно перевернутый цветок вьюнка, воронка, и вот ее завертело, углубило, и мутная от краски вода с шумом и хлопаньем всосалась в скалу.

— Дело табак, — Баскаков безнадежно махнул рукой.

— Может, слишком мощный взрыв был, — пытался успокоить его Халил, а сам готов был расплакаться от обиды.

— Нет, Халил, это провал.

— Как говорится, лыко да мочало — начинай сначала, — разочарованно проговорил Сумароков. — Придется искать новый створ. А на это уйдет не менее полугода, а там еще переутверждение смет, заседание госкомиссии и прочее, и прочее…

Он-то не хуже Баскакова знал, чем кончаются такие провалы, не первый год в экспедиции.

— Давайте без паники. Нужно проверить: свищ это или разлом, — сказал Баскаков. — Давайте, ребята, действуйте. А я в Ташкент махну за электронно-лучевой пушкой, попробуем прощупать скалу. А уж потом панихиду по ней справлять. Я думаю, это дело рук нечистого.

Халил и Сумароков посмотрели на начальника экспедиции с недоумением.

— Да, да, именно дело рук нечистого… Самое главное, никому ни слова о нашем провале. Договорились?

Магические четки Раббии-бегим

Халил последние два дня работал, как одержимый, не зная устали. Он обладал хорошими навыками скалолаза, за двое суток обследовал весь вертикальный срез правого створа, там, где была обнаружена утечка воды. Халил искал разлом, но не находил. И это его радовало. Не отставал от него и взрывник Сумароков, хотя он был менее сноровист. Однако Сумарокову не повезло. Он не рассчитал прыжок, и его занесло, ушибло о ребристый выступ скалы.

Халилу пришлось все бросить. Чтобы доставить раненого в лагерь, понадобилась помощь двух рабочих экспедиции. На переход у них ушли целые сутки.

А Шариф-бобо все эти дни был взволнован — то бегал по дворику без дела, то сидел неподвижно на огромном стволе орешины, которую вынесло когда-то селевым потоком.

Раббия чувствовала, что с ним происходит что-то неладное, пыталась расспрашивать, но старик сердился.

— С чего ты взяла, внученька, что мне худо? Все у меня в порядке: и голова не болит, и ноги бегают, слава аллаху.

Раббия, однако, видела, что у деда не столько ноги, сколько глаза бегают. Так и стреляет дед ими в сторону гор, где работают изыскатели.

«Может, он близко к сердцу принимает дела экспедиции, а я по своей глупости чего-то не понимаю?» — успокаивала себя девушка.

Как-то утром Раббия встала раньше обычного и не обнаружила деда дома. Стреноженный осел пасся недалеко от двора на сухостое, там, где весной были паводковые воды. Внучка в беспокойстве побежала к вагончикам.

Но и там деда не было. Раббия, к своему удивлению, увидела его на том самом огромном валуне, на котором они с Халилом недавно сидели.

Отроги гор на западе были еще лилово-темными, а на востоке вот-вот должно было взойти солнце. «Молится, что ли?» — промелькнула мысль. Но нет, дед смотрел в противоположную от восхода солнца сторону.

Раббия хотела окликнуть деда, но воздержалась и неслышно подошла к валуну. В это время долину Кокдарьи озарило яркое солнце. Из темно-лиловых окрестные горы стали красно-бурыми. А дед все высматривал что-то там, вдали, из-под ладони. Затем он достал из-за поясного платка четки и стал шептать молитву. Раббия не раз наблюдала, как это делалось, и знала, что дед всегда молится, повернувшись лицом на восток, а сейчас он отвешивал поклоны на запад. Все еще шепча молитву, дед снял с четок одну из бусинок и бросил ее в сторону скал. Никогда раньше эти четки в руках деда Раббия не видела. Да и откуда ей было знать, что вот эта связка тяжелых янтарных зерен, среди которых находились три бусины лунного цвета, принадлежала знаменитой бабке Шарифа Раббие-бегим, той, что в течение тридцати лет была распорядительницей у Бош-хатын — старшей жены эмира Абдуллахана.

Раббия-бегим, когда пришел ее последний час, решила завещать четки любимому внуку.

— Держи, Шариф, эти четки и внимательно слушай, — сказала старуха. — Они особые, магические, мне их передал по наследству мой дед, а ему они достались от суфи из Магриба. На них печать последнего из имамов, прямых наследников пророка Мухаммада. В миру этими четками не пользуйся. А когда будет нужно, сними одну из бусин, ту, что из лунного камня, произнеси заклинание, и кара падет на тех, кто вызвал твой гнев. Запомни эти три магических слова, но без особой нужды не упоминай их, а то навредишь самому себе. Вот эти слова: «Пусть у врагов моих в голове станет пусто, нечистой станет их душа, пусть кругом для них будет бездна кромешная». Голова, душа, бездна. Запомни.

В память о Раббие-бегим и назвал Шариф-бобо свою внучку. А четки он хранил всю жизнь, берег, как последний патрон, на трудный час жизни. И вот теперь этот час настал. Шариф-бобо решил навлечь божью кару на экспедицию Баскакова.

— Дедушка, что ты здесь делаешь? — внезапно окликнула его Раббия, когда ей надоело наблюдать за странным поведением деда.

— Не мешай, — отмахнулся старик от внучки, даже не повернувшись в ее сторону.

Раббия последовала примеру деда и тоже взобралась на валун.

— Дедушка, ну что ты все-таки здесь делаешь в такую рань? — уже более требовательно спросила Раббия.

Зная настойчивый нрав внучки, Шариф-бобо сменил тон, голос его стал задушевным, ласковым.