Деревенский батюшка

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Деревенский батюшка

Сергей Гусев-Оренбургский

Деревенский батюшка

Жил в селе Зимогорах священник, по имени отец Андроник, человек уже пожилой, но еще крепкий и бодрый, знавший болезни только по их названию, несмотря на свои шестьдесят лет. Семейство его состояло душ из двенадцати, всяких полов и возрастов, так что старинный и обширный поповский дом всегда был наполнен веселым оживлением, смехом, спором, гамом голосов. Часто там слышались звуки гитары, на которой мастерица была играть старшая дочь, вдова, крики играющих детей, а на дворе звякали колокольчики пар и троек заезжих гостей. Сам о. Андроник был человек веселый, весьма общительный, в прежние годы и выпивал изрядно, но при всем, том, видом был скромным, обхождением со всеми вежлив, не взирая на лица и звания, а нравом такой мягкий, добрый и в то же время до неуступчивости справедливый, что прихожане его высоко ценили и никак не хотели отпустить, когда он несколько раз собирался, в виду многосемейности, перевестись в более богатый приход. Зимогоры -- село небольшое и бедное, затерявшееся в глуши лесов, могло бы дать пропитание священнику лишь начинающему и не обремененному детворой. Супруга о. Андроника нисколько не приняла во внимание этого важного обстоятельства и в первые же годы совместной жизни два раза подряд осчастливила его двойнями, а затем уже с аккуратностью каждогодно рождала по одному домочадцу. Но от этого о. Андроник становился только веселее.

-- Обилие велие! -- радовался он.

Иногда, при гостях, нахваливал попадью.

-- Продолжай, продолжай, дорогая супруга, -- шутил он, -- и да будет потомство наше, как песок морской, во исполнение завета Господня: плодитеся, множитеся, наполняйте землю...

Однако, приходилось подумать к об "обладании землею". О. Андроник взял на себя исполнение этой части библейского завета, и исполнил в точности. Так как настаивать на плате за требы по выработанной практикою таксе он не мог и не любил, прихожане отвели ему земли больше, чем полагалось, Впоследствии он стал еще приарендовывать землю. И развел обширное хозяйство. Дни и ночи проводил он на лесных полянах, лично принимая участие в работах. Эта трудовая жизнь, почти крестьянская, и существовавший, несмотря на все труды, недостаток, в средствах наложили с течением времени отпечаток на весь обиход жизни и на самую внешность о. Андроника. От природы человек крупный, мощный, жилистый, одной рукою поднимавший пятипудовые мешки, он видом напоминал добродушного, лохматого, меднолицего хозяйственного мужика. Ходил в домодельных сапогах, научившись шить их сам, и вечно в заплатанном подряснике, потерявшем от времени и цвет, и форму. Впрочем, и подрясник был для него как бы присвоенным званию мундиром, в котором ему было неудобно и тесно: большею частью ходил он в нем -- распахнувшись, и при каждом удобном случае снимал его, оставаясь в широких черных брюках и цветной рубахе на выпуск, подпоясанной выцветшим кожаным ремнем. Не удивительно, что при косьбе он шел первым и только покрикивал:

-- Не отставай, ребятушки-и...

Уходил впереди, останавливался, ждал.

-- Ну-ко, ну-ко, догоня-й, милые друзья!

"Милым друзьям" жилось у него, как у Христа за пазухой. Они были как бы членами семьи. Только вечерний чай да чествование гостей происходили интимно в комнатах, завтраки же и обеды -- в кухне, за общим столом. вместе с работниками, сидели и члены батюшкина семейства, под председательством самого батюшки, неукоснительно благословлявшего трапезу и читавшего молитвы перед едой и после оной. Всегда присутствовали за трапезой и разные убогие люди, иные -- случайно приглашенные, -- нищие, проходимцы, странники, другие -- в качестве постоянных нахлебников, как дурачки Якимушка и Маша-аляля. Долго сидеть за трапезой батюшка не любил: уважал людей, управлявшихся с едой быстро.

-- Время -- дело золотое, -- говорил он, -- ну-ко, ну-ко, за работку поторапливайся!

Первым выходил на дому с топором, с косой, с граблями или с требником, смотря по надобности.

И был первым во всякой работе.

Он любил сам навивать сено на воза, сооружать ометы, пахать дымящуюся весеннюю землю. Сам с особенным благоговейным чувством, разбрасывал семена. Даже сам ездил зимой за дровами, потому что любил лес в его серебряном уборе, таинственно-сказочную лесную тишину, навевавшую странные, необычные мысли о чем-то загадочном и вечном. И жалко ему было будить эту тишину звенящим стуком топора, он вслушивался в нее, сплетался с нею нитями души, ему самому непонятными. Но, когда принимался за работу, разгорался, и весело ухал. И чувствовал, что оживает лес от его работы. Возвращался из леса веселый и особенно в этот день добрый. Дома он сам плёл плетни, из плетней сооружал клети и закуты, сам летом их обмазывал. А в осеннюю пору помогал жеребиться кобылам, ягниться овцам. Прихожане только дивились: как это батюшка везде успевает. Иногда даже опытные мужики приходили к нему за хозяйственными советами.

-- Как, батюшка, вот то-то и это-то?

-- Да вот, так-то и так-то.

-- Стало быть, вот этак?

-- Так, так!

Посмеиваясь, исполняли его совет, и всегда выходило правильно.

-- Мужицкий батька! -- восторгались они.

Однако, эта жизнь, исполненная забот хозяйственных, не мешала ему быть и образцовыми священником. Все дела приходские исправлял он исправно, и всегда так, как подсказывала ему совесть. Он делал все, что почитал долгом своим: поучал, увещевал, советовал, внося и в советы и увещания свои добродушную хозяйственную сметку, что чрезвычайно нравилось мужикам. За долгую жизнь в селе он так сжился с мужиками, что и сам был как бы первым из мужиков. Ни чинился, ходил к ним в гости, случалось -- бражничал, но никогда при этом не упускал случая дать какой-нибудь полезный совет и оказать свое "отеческое", как он говорил, влияние.

Придет, бывало, к мужику.

-- Здравствуй, Кириллыч!

-- Здравствуй, батюшка.

-- Принимай, в гости пришел.

-- Ми-лости про-о-сим!

-- А угощать чем будешь?

-- Чайком-сахарком да доброй беседой. Самоварчик баба живо наставит, того-сего из печи достанет. Ну, и... конешно-што...

Мужик смеялся:

-- Молочка!

-- Это которое наскрозь-то видать?

-- Оно, батюшка.

-- Вижу, вижу; знаешь обычай. И не откажусь. Притомился как-быдто. И с чего, братан ты мой? Недельку попахал, а в левой пятке ломота. Стары кости...

-- Шутишь, батюшка... всем бы таким старикам-то быть.

-- Аль, думаешь, мне износу нет?

Так, перешучиваясь с хозяином, шел батюшка в избу, снимал стеснявший его подрясник и бросал его куда-нибудь в угол на лавку, как мужики бросают зипуны. Вся изба так и расцветала улыбкой от его прихода. Баба весело гремела самоваром, суетливо собирала на стол, звонким смехом отзывалась на батюшкины шутки; ребятишки жались к нему, как к доброму великану, всегда имеющему про запас для них милое словцо, а то и леденец в кармане. Даже старая старуха свешивала с печи сухие, черные ноги и принималась говорить о близкой смерти, но говорила о ней так, словно собиралась на свадьбу ехать. Когда появлялся на столе кипящий самовар, батюшка, потирая руки, говорил:

-- Люблю, люблю сию китайскую музыку!

Хитро подмигивал мужику:

-- Кабы да в теплой бы компании...

Но уж батюшкин обычай знали, и к мужику спешно собирались его приятели. Изба наполнялась бородатыми людьми. Все лавки заняты, люди распоясаны, потны, веселы, шумливы; дуют на блюдечки, хрустят сахаром, ведут речи о всех заботах, о всех новостях дня и года. Не забывают от времени до времени и протянуть к батюшке волосатую руку с блестящим стаканчиком, но это только усиливает веселое и добродушное настроение.

Батюшка, широко улыбаясь, ладонью отирает усы.

-- Живи-живи да не ухни! -- говорит он, принимая протянутую рюмку, -- воистину, не в вине, други мои, скорбь, но в сердце нашего порочности. Что исходит из сердца? Ненависть, свара, вражда, жестокость, себялюбие, к делу Господню нерадение... блуд и пьянство. Сердцу же доброму вино не повредит, ибо меру свою оно знает

и блюдет, дабы добрая веселость не перешла в безумных уст гоготание. Потому-то и Христос благословлял вино на браке в Кане. Не в пище вред, -- в объедении, не в вине грех, -- в опьянении.

Он выпивал и добродушно смеялся:

-- Так-то, светики!

Подмигивал кому-нибудь, рыжему и скуластому:

-- Андрю-ха-а...

-- Что, батюшка?

-- Зашибаешь?

Рыжий брался за бороду:

-- Случается...

-- И перешибаешь?

Рыжий смущенно ухмылялся и опускал глаза:

-- Всяк бывает...

Батюшка весело грозил ему:

-- Не годится дело, светик, не годится. Как пастырь, говорю... и друг! Добра желаючи. Вот так, в компании... для духа веселости, и во славу Божию... можно! В меру прочих, без превышения... А ведь иной... сам знаешь, перешибет, так... зверем становится, себя не помнить. Бес-то и тут, чтобы повредить. Того только и ждет. Много вреда делает и в семье, и в хозяйстве.

Он неопределенно посмеивался:

-- Правда?

-- У нас в Андрюхе-то семь бесов, а не один, -- смеялся какой-нибудь неопытный, -- намеднись над женой каку расправу учинил...

-- А ты кто, судия? -- немедленно со строгостью обрывал батюшка,

И помолчав, начинал посмеиваться.

-- Ох, как мы легко в чужи-те глаза засматриваем, да все сучки там примечаем! А в своём-то, бревнышко-то, видим? То-то, мне невдомек, старики все спрашивают: кто, мол, это у баб больно любит фартуки щупать? Не знаш-ли ты, Лаврентий?

Старики смеялись, покачивая головами, а неопытный Лаврентий отворачивался и делал вид, что не слышит.

Но батюшка все не оставлял его

-- Не осуждай, -- говорил он, -- никогда не осуждай, но совет дай. По-милому, по-душевному совет дай. Подойди вот так к нему да в пояс поклонись...

Батюшка, как бы в пояснение своих слов, вставал и делал поясной поклон рыжему.

-- Не бей, миленький, жену, не бей, Христа-ради, и даже не ссорься с нею... грех это!

Рыжий не знал, куда девать глаза.

-- Да, ведь, я ж... батюшка...

-- К примеру, к примеру, Андрюша, говорим, -- тихонько хлопал его по плечу батюшка, -- я даже таким словам и веры не даю! Какой же лиходей свою жену будет забижать? Не верю, не верю. Мало што болтают! Вон, говорит, Елисей скотину чем ни попадя хлещет...

Старый Елисей от неожиданности багровел и поднимал руки с дрожащими пальцами.

-- Батюшка... да, ведь, оно... ежели... когда и...

-- Не поверю! Никогда не поверю! -- как бы отодвигал батюшка такие обвинения ладонями вытянутый, рук. Скотину бить? Разве это можно! Кто кормит-то нас, кто труды-то с нами несет... хлестать?! Она ж такая тварь Божия, как и мы... она ж страдает! Она ж Богу жалуется! Она ж через это на работу сил лишается! Это все едино, кабы я в лес поехал да зачал с деревьев сучья обрубать за то, что они от ветра качаются... либо рожь начал топтать, что мол плохо растет. Нет, не верю... зря болтают. Не такой Елисей старик. Хор-роший он старик! Станет он скотину бить... так я и поверил!

Он посмеивался Елисею:

-- Правда?

Тот только облизывал губы, точно их кислым мазнули.

А батюшка опять обращался к рыжему;

-- А уж о жене что и сказать? С женой об руку пойдешь на суд Господень. А она бита! В синяках! Что Господь-то скажет? Все святые засмеют!.. Нет, никогда такой болтовне не поверю!

Он брал рюмку.

-- Давайте-ка, други мои милые, выпьем еще по единой для души веселия... да и оставим... буде... чайком побалуемся. Савельевна! Наливай-ка зельица китайского, угощай гостей веселее, чтоб голов не вешали!

Смущение быстро проходило, и уж опять разгорался веселый и жаркий разговор. Но невольно он вращался вокруг затронутых тем. Припоминали мужики разные поучительные истории, а о. Андроник говорил:

-- Вот я вам, детки, из книги святых писаний повесть расскажу...

И текла мирная беседа...

...Медленно, почти незаметно, но неуклонно год за годом из-менялось при о. Андронике село: уходило в область преданий беспробудное пьянство, даже был закрыт приговором питейный дом, смягчались нравы. Люди стыдились даже кричать на скотину, не только бить. И уж так это вкоренилось, что драчун не показывайся и на улицу, -- засмеют. Нигде не слышно было матерного слова. Даже на базарах -- местах свободного разгула -- зимогорцы отличались степенным видом своим, опрятностью в одежде и любовью к мирной беседе о вещах "душевных".

В шестьдесят лет о. Андроник, напоминавший льва крупными чертами лица своего и гривою седых волос, мог бы с некоторой гордостью сказать о себе, что он не даром прожил жизнь, не даром потрудился и уничтожил много вредного и злого среди прихожан. А церковная школа, одна из лучших в епархии, построенная им почти трудами собственных рук, им всхоленная и взращенная, как детище, во многом довершила его дело, И в тоже время донесла славу его даже до владычных покоев. Но о. Андроник, в естественной скромности своей, считал деятельность свою самою обычною, просто свойственною всякому священнику. И почестей не любил. Много раз предлагали ему благочиние, он отказывался:

-- Со всеми я в мире, а тогда вражда пойдет... на всех не угодишь, ведь!

Так он ответил и самому владыке, причем вспоминал об этом случае всегда с особым веселием:

-- Здорово я влопался тогда!

Дело в том, что владыка приехал в Зимогоры неожиданно Он проезжал трактом на ямских по делам в соседний город и, будучи в епархии недавно, нарочито приказал свернуть в село, наслышавшись от благочинного о зимогорском священнике.

Был вечер.

Карета подкатила к крыльцу Поповского дома, из нее твердой поступью вышел высокий, седой старик, с хмурым лицом и острым взглядом. Благочинный и протодьякон, его неизменные спутники, быстро подскочили, чтобы почтительно поддержать его под руки.

Но он отстранил их.