Русская война 1854. Книга четвертая

Обычно на этом месте любые другие слушатели начинали теряться, но капитан Щербачев только присвистнул и пробормотал что-то вроде «это что, сейчас была почти теория относительности»? А потом принялся засыпать старого математика вопросами. Сначала общими. Можно ли применить эту модель искривленного пространства для космоса? Может ли быть той самой искривляющей силой гравитация различных тел? Удивительные вопросы, которые, только прозвучав, продвинули Николая Ивановича на годы вперед… А капитан тем временем перешел к практической плоскости. Можно ли будет рассчитать с помощью этих формул движение электронов в лампочке? Или же идеальные формы для движения механических аппаратов в жидкой либо воздушной среде?

И плевать ему было на то, что Николай Иванович ничего не видит. Сам математик прекрасно ориентировался на слух, ну и зрение было совсем не нужно, чтобы писать формулы. Единственная сложность заключалась в том, от чего Лобачевский давно отвык — самому понимать чужие идеи и задачи. Но и тут капитан нашел выход. Для математика делали модели того, о чем они говорили, и тот мог ощутить их с помощью рук.

Николаю Ивановичу иногда становилось стыдно от того, сколько времени на него тратят, и пару раз он сказал об этом капитану. Но тот только рассмеялся, перечислив все то огромное множество вещей, которые он сумел улучшить благодаря точной науке. Так, расчеты Николая Ивановича пошли на поиск формы для новых печей, он же проводил вычисления для весьма вежливого офицера Петрушевского, занимающегося каким-то новым порохом. Ну и работа с собственным учеником Александром Федоровичем Поповым, которого старый математик рекомендовал за его исследования в области электромагнетизма и создаваемых им волн.

— Что скажете? — в кабинет Николая Ивановича зашел молодой матрос, только недавно прошедший курсы техников при ЛИСе, и протянул старому математику пахнущую деревом свежую заготовку.

Еще одно условие, на котором настоял капитан. Если Лобачевский помогал что-то изобрести, ему давали этого коснуться. И вот сейчас в руках у Николая Ивановича лежала новая, похожая на саблю, лопасть винта. Именно он рассчитал ее с учетом прочности доступных им металлов и воздействия воздуха на летательные аппараты. Капитан сказал, что это возможно. Он попробовал, нашел решение, и теперь все боковые заносы, которые так мешали «Пигалицам» — в смысле «Чибисам»! — станут в разы меньшей проблемой.

— Красиво, — выдохнул математик, закончив осматривать лопасть.

— Да, жалко, нашим сейчас приходится летать без них. Это надо же… — моряк хотел сплюнуть, но сдержался. — Приходилось ставить почти морские винты на самолеты. Но ничего, мы тут не зря хлеб едим, соберем «Пустельги» даже раньше срока!

И он погрозил кулаком неизвестному врагу. Николай Иванович этого не видел, но почувствовал движения воздуха и улыбнулся. Приятно было работать с такими людьми, которые горят своим делом. И в такой атмосфере, когда даже недавний нижний чин разбирается в небе и небесных машинах больше, чем лучшие умы в одном из крупнейших университетов страны.

— Обязательно соберем, — Лобачевский кивнул своему собеседнику.

Пора было возвращаться к работе. Ее оставалось еще много, и это было прекрасно.

* * *

Вчера мы взяли Босфор и Дарданеллы, угольной пыли им в глотки!

Вечером была эйфория и растерянность, утром меня отчитали за эпопею с султаном — обидно, но справедливо. А теперь мы все снова работаем. Надо распределить наши небольшие силы так, чтобы сдержать удар, с какой бы стороны он ни пришел. Из осажденного Константинополя, из турецкой глубинки, где, так и не покинув проливы, высадился Мехмед IV, или же со стороны моря. Тут я не мешаю нашим генералам и адмиралам — должны справиться. А мне самому нужно, чтобы наша техника в полном составе вернулась в строй и выполнила свою задачу.

Поэтому сейчас я вернулся к нашей стоянке у Румели-Хисар и вместе с Рудневым проверял каждый из броневиков. Капитан мрачен и не настроен болтать — новости про погибшего Димку и сожженные машины выбили его из колеи — вот только нет у нас времени на душевные терзания!

— Что с подшипниками? — мы сняли цепи и теперь изучали, как сказался день настоящих боевых действий на подвеске.

— Держат, — Руднев медленно, но все же переключился на любимых «Медведей». — Идея поставить два шарика в ряд в подшипнике вроде бы несложная, но насколько крепче она все сделала.

На самом деле два шарика в ряд — это только верхушка айсберга. Зимой стало понятно, что перебор уже готовых подшипников — это не выход. Их просто не хватало под наши нужды. Пришлось вспоминать, как все это могло бы работать в мое время, и восстанавливать технологическую цепочку. Сколько крови она мне попила!

Кажется, каждый видел подшипник — а как его сделать? Выточи шар… А как? Причем не один, а тысячи, да так, чтобы они идеально совпадали друг с другом по размерам. В итоге пошли маленькими шагами: для начала, как разделить металл по объему и придать частичкам хотя бы похожую форму? На такой уже простой вопрос решение нашлось быстро — стали тянуть проволоку нужной толщины, резать ее на цилиндры, а потом обжимать их на прессе. Получались маленькие «Сатурны» с ободком по центру — еще далеко до нужного результата, но это уже был хороший первый шаг.

Дальше стачивали «пояс астероидов», потом загоняли в шлифовальный станок… Десять-двенадцать часов работы давали вполне приемлемый результат. Казалось, вот они идеальные шарики для подшипника, но… Он были слишком мягкими. На этом этапе подключили Обухова и Лобачевского. Первый помог подобрать подходящий сплав — до этого-то мы искали сталь, чтобы та выдерживала высокие температуры, а тут нужна была устойчивость к физическому истиранию. А второй рассчитал усадку металла после термической обработки, а еще предложил использовать для тяжелой техники не шарики внутри подшипников, а цилиндры.

Для самолетов и дирижаблей это было бы лишним весом, а вот для «Медведей», где надежность была на первом месте, подошло идеально. В общем, колеса держались сами и держали нагрузку. Эх, поскорее бы вышли паровики нового поколения. Они должны будут дать при сходных размерах уже почти двести лошадей, и тогда нам точно хватит мощности, чтобы потянуть нормальные гусеницы. Ну, и броню, думаю, уже нужно будет улучшать…

— Да, удачно получилось с подшипниками, — согласился я. — А что пушки?

— Работают! — Руднев даже воодушевился. — Ваш инженер Петрушевский очень хорош. Когда он впервые рассказал о пищали Федорова 1661 года, я не поверил. Но есть все же польза и от музеев!

Иван Григорьевич сейчас говорил об Оружейной палате в Московском Кремле, которую всего 4 года назад специально для коллекции старинного оружия построил Константин Тон. Я вот, если честно, уже привык смотреть на местные пушки как на данность. Иногда ставил в планы подумать про заряд с казны, но без конкретного примера не решался отвлекать людей. А тут Петрушевский вспомнил, нарисовал схему клинового затвора, и дело пошло.

Сначала собранные мной инженеры предлагали что-то вроде затвора Варендорфа 1861 года. Это когда затвор закрывается и фиксируется цилиндром, проходящим сразу и сквозь него, и сквозь ствол. Звучит надежно, но сразу понятно, что плотно такую штуку не сделать, и пороховые газы при выстреле будут вырываться наружу. А это и опасно, и мощность у выстрела крадет. Вторая идея была в классических клиньях — вроде вставили двухсоставную железку, повернули, чтобы каждая деталь вошла в свой паз, и готово. Это уже напоминало ранние пушки Круппа. Час подумали, а шагнули на 5–10 лет вперед. И это был еще не конец!

Третья идея заключалась в использовании винтового поршня. Попробовали рассчитать нагрузку и ведь почти отказались, уж больно длинным он выходил, но тут опять помог наш математик. Предложил использовать нарезку винтов двух и более диаметров и добавить между ними промежуток вообще без резьбы. На первый взгляд звучало странно, но сработало и открывалось почти так же быстро, как клиновый затвор, давая при этом гораздо более равномерное распределение газов внутри ствола[4].

В общем, пушка нового образца была придумана и должна была дать фору любым современным изобретениям наших противников, но… Пока мы сумели изготовить ствол только для одной такой, и сейчас он стоял на «Медведе» Руднева. Ну да ничего, если дальше все пойдет так же, то уже через месяц из Севастополя привезут новые стволы, и мы переоборудуем все броневики. Благо платформа изначально рассчитывалась под модернизацию вооружения и паровых машин.

— Как точность и мощность? — я продолжил расспрашивать Руднева.

— Хватает, — вот капитан и улыбнулся. — Серьезно! Если бы мне кто-то сказал еще год назад, что 18-фунтовая пушка будет бить как 36-фунтовая, я бы не поверил.

— Думаю, даже еще мощнее…

Я мысленно кивнул, вздыхая про себя. Тоже еще одна невидимая борьба. Вернее, даже несколько. Первая — я и инженеры уже мерили пушки по диаметру ствола в миллиметрах, а офицеры еще называли по-старому, по весу снарядов, что получалось в них засунуть. Так, 18-фунтовая пушка была на 136 миллиметров. Вторая вечная борьба — это сражение за вес, на земле и в небе, и мы смогли уменьшить нагрузку от установленного на «Медведя» ствола до семисот килограммов. Мелочь? Нет, это запас по скорости, проходимости и возможному усилению брони. И, наконец, третья борьба — это мощь. Мощь, которую мы смогли даже преумножить за счет нового пороха.

Жаль, что и тут все еще было далеко до идеала. И это при том, что нам даже не нужно было изобретать технологию. Только копнули и сразу нашли работы наших, академика Гесса и полковника Фадеева, о свойствах пироксилина за 1846 год. Тогда же немец Шейнбейн представил это вещество в Базельском обществе, он же и дал ему название. В общем, нам нужна была сущая мелочь — придумать, как делать, использовать и хранить новый порох в достаточном объеме.

Начали мы с хлопка. Именно из него делают нитроцеллюлозу, ставшую основой пороха 20 века. Длинные волокна подаются на барабаны, обдаются смесью из азотной кислоты, кислота стекает, волокна перетягиваются на следующий барабан — и новое промытие. Собственно кислота и делает обычную целлюлозу нитро. Нам же нужно было только отслеживать, чтобы процесс дошел до нужной стадии.

Дальше. Сушка нитроцеллюлозы: тут, к счастью, «придумать» простенькую центрифугу и промывку спиртом — да, он тоже сушит — было несложно. А потом новый выбор. Мои познания о порохах были не сильно велики, а местные научные журналы пока не особенно исследовали практические варианты рецептов. Большинство смотрели на вопрос так: бахнуло и ладно. Мне же нужен был нормальный стабильный результат.

К счастью, над проблемой работал не только я. Собирающий таланты «Севастополь» привез не только Лобачевского, но еще и множество менее известных ученых и просто горящих наукой офицеров. Они и подкинули варианты. Первый — смешивать два вида нитроцеллюлозы разной степени нитрации[5], второй, предложенный Петрушевским — смешивать один из видов с нитроглицерином[6]. На нем мы в итоге и остановились. Я помнил, что был еще пирроколодий, придуманный Менделеевым, но ничего похожего никто так и не предложил.

Тем более что оставалась еще одна проблема. Главная и старая, как этот мир.

Что такое старый порох — это 15% хорошего, не забитого золотой и смолой угля, 10% серы и 75% селитры. Селитра как основа для пороха была топливом любого противостояния за последние столетия. Есть селитра — воюем, кончилась — ну, пора подводить итоги. Недавно из-за нее, как оказалось, была целая война. У нас ведь как ее собирали — по отхожим местам, ну или в специальных ямах выращивали годами. А тут в Южной Америке нашли гуано. Оно же слежавшееся за века птичье дерьмо — на скалистых островах рядом с Боливией, Чили и Перу его были тонны.

И вот в 1840-м французский химик Александр Коше открыл способ получения нитрата натрия из гуано. А к нему оставалось добавить только соли, и вот уже готовая селитра. В моей истории в 1856 году, как только узнали об этом, в США даже приняли «Акт о гуано», который позволял их гражданам занимать любые острова со столь ценным ресурсом, а самим Штатам защищать имущество своих граждан. Но это дело будущего, а пока…

Кажется, раз мы уходим в бездымные пороха, то селитра — это уже прошлое, кому она нужна, но вот какая проблема. Чтобы нитрировать целлюлозу, нужен азот. А азот сейчас получают только из селитры. Вот и весь сказ. Именно поэтому у меня пока так мало нового пороха, и именно поэтому часть всех наших усилий сейчас направлена на поиск возможности промышленного получения азота.

С одной стороны, это даже неплохо: если получится, азот — это еще и удобрения, которые в местные голодные годы будут очень и очень кстати. Возможно, не меньше пушек или новых летательных аппаратов! С другой стороны, хрен его получишь! Я вот помню немца Габера, который за свою установку по получению азота — кстати, как раз для пороха — получил Нобелевскую премию в 1918-м. Так там, пусть температура и невысокая, но давление нужно под 170 атмосфер и катализатор из урана. В общем, пока мы были в тупике, но друг Лобачевского, Попов, хотел попробовать извлечение азота из атмосферы с помощью электрических разрядов. Звучало странно, но вдруг получится… В общем, ждем. И продолжаем работать над тем, над чем можно работать.

Оставив Руднева, я отправился к летным мастерским, по пути невольно бросая взгляд в небо. И ведь «Севастополь» с Михаилом улетел только сегодня утром, раньше чем через неделю и думать нечего об ответе из столицы на наши новости. Но все равно ждешь.

— Господин капитан, господин капитан! — мне навстречу бежал незнакомый нижний чин в форме Владимирского полка. — Там ваша «Пигалица» того!

— Взорвалась? — почему-то в голову пришло только это.

— Нет! Сашку Петрова убила! Он ее пнуть хотел, чванился… А она его словно молнией!

Не взорвалось ничего, но ситуация выходила ненамного лучше. Удар молнией — это явно статическое электричество после полета на высоте. Обычно мы его собираем на разрядники — по факту, резисторы — готовимся защищать будущую электронику, да и в целом неприятно, когда тебя постоянно током щекочет. Но во время боя что-то могло повредиться, и тогда неизвестный дебошир получил бы полноценный разряд.

Мог он убить? Мог, но, возможно, еще не все потеряно. Я перешел на бег.

21 марта 1855 года

Михаил отправил отцу телеграмму еще из Севастополя. Значит, тот уже 4 дня как в курсе их авантюры, но подробности сможет узнать только от него. Молодой великий князь в предвкушении смотрел на немного подзабытый ландшафт столицы. Всего шесть утра, город еще не проснулся… Он не успел ничего додумать, потому что из Петропавловской крепости донесся звук выстрелов. Три штуки, ровно в шесть утра. Все как и положено по Печальному ритуалу.

По спине Михаила побежали мурашки.

Глава 9

Иногда память выкидывает странные фортели. Ты лишь пару раз читал памятки по первой помощи, но тут, увидев, лежащее без движения тело и услышав, что человек только-только перестал дышать, сразу же вспомнил, что делать. Каждое движение вспыхнуло, словно отпечатанное в мозгах огненными письменами.

— Давить на грудь, чтобы она ходила примерно на 5 сантиметров. Ритм — чуть больше 2 толчков в секунду… — я говорил, чтобы точно все вспомнить, и сразу делал. — Тридцать ударов и два вдоха.

Первый подход, второй…

— Ваше благородие, — меня попытались остановить.

— Невместно мертвого мучить, — на плечо даже легла чья-то рука.

И тут тело получившего разряд солдата снова выгнулось дугой. Глаза распахнулись, расширились, и он вдохнул полной грудью. Закашлялся скопившейся в горле слюной и дальше задышал уже обычно, осторожно.

— Сашка! Вернулся!

— Капитан вернул Петра с того света!

Вокруг все громче раздавались перешептывания. Еще бы, в реальной истории подобный массаж впервые показали только в 1903 году. Стоп, а почему солдата называют то Сашкой, то Петром? Решив, что это хороший повод сменить тему, я и спросил его об этом.

— А это прозвище, — голос солдата еще хрипел. — Меня иногда так называют, потому что я всегда в церковь хожу, если есть возможность. Темные, не понимают, что близость к богу — это часть каждого русского человека. Про это сам министр просвещения граф Уваров говорил!

Так я узнал, что Сашка — не крестьянин, а наследственный мещанин, который, запомнив знаменитую триаду Уварова про самодержавие, православие и народность, начал считать себя немного выше всех остальных. Обычных, необразованных и грубых. Вот только эти крестьяне в отличие от образованного Сашки на самолет не кидались.

— Зачем «Чибиса» пинал? — убедившись, что парень окончательно пришел в себя, я продолжил расспросы.

— Ой, — Сашка сразу покраснел.

А потом выдал такое, от чего уже я серьезно задумался. Как оказалось, он по своей привычке посещать храмы и здесь решил пробраться в церковь. Воспользовался тем, что у турок не было нормальных укреплений на границе Перы, смешался с толпой, а потом сходил на службу. Вот только его все равно заметили, к счастью, не стража или солдаты султана, а местный батюшка. Он почти час расспрашивал Сашку про все, что творится у нас в лагере и армии в целом, а потом как бы невзначай поделился своими подозрениями о том, что летающие машины — это явления, противные божьей воле.

— … и так на меня посмотрел. Словно спрашивая, а понимаю ли я тогда, чье это творение? — Сашка волновался. — Ну, я понял, конечно. Пообещал, что буду все рассказывать о дьявольских машинах, а потом пришел, увидел и не удержался. Пнул, а меня словно божественная молния ударила. Это что значит, ваше благородие? Что ошибся священник?

— Ошибся, — просто ответил я.

Про себя же добавил, что ошибся константинопольский грек, когда решил, будто может вмешиваться в мои дела. И тут еще вопрос, что это больше — излишнее церковное рвение или осознанная работа на врага?.. В нашей истории всегда говорилось, что Николай зря не использовал потенциал греков, которые хотели бы выступить против турок. Вот только, а сколько из них на самом деле были готовы сражаться после веков службы? А сколько искренне склонили голову перед новым господином — и неважно, где он сидел, на османском троне или во дворцах Лондона и Парижа?

Приказав доставить пострадавшего в больницу, я пошел обратно к Рудневу, заодно отправив одного из солдат к Квицинскому. Если я прав, и все это не случайность, то нам стоит ждать появления врагов раньше, чем мы думали.

* * *

На следующий день мы начали патрулировать территорию, добавив к облету ближайших окрестностей и дальние рейды. Несколько «Пигалиц» отправились вдоль побережья, мы же с Ильей Алехиным в качестве второго пилота летели вдоль реки Марицы. Запаса топлива точно должно было хватить до Адрианополя и, если повезет, до Пловдива. А если где турки и будут собирать крупные силы, чтобы снять осаду со столицы, то в европейской части страны это возможно было только там.

— Господин капитан, — Илье надоело лететь молча, и он позвал меня через переговорную трубу. — А почему туркам нужно собираться именно в крупных городах? У меня есть знакомый в Дунайской армии, так они у какой-то деревни стоят, и ничего.

— Тут дело в управляемости, — ответил я. — Наша армия, если раскидать ее по множеству направлений, сможет собраться после этого в единый кулак. Вернее, так думают наши генералы, хотя лично я считаю, что правильнее было бы по-суворовски не разделяться, а просто быть там, где нужно, сразу всеми силами.

— То есть турки не могут делиться, потому что разбегутся?

— Вряд ли прям разбегутся. Для многих из них служба — это билет из голода и нищеты, но… Чтобы организованно собраться в войско, у них уйдет немало времени.

— А если сразу собираться всем вместе, но не в городе?

— И это было бы хорошим решением, если бы у них были магазины[7], как у нас. Взять ту же Дунайскую армию, она ведь пришла туда не просто так, а сначала полгода Паскевич готовил там припасы, чтобы ей было чем сражаться и что есть. Турции такой организации не хватает, и это ограничивает их в маневре.

— Получается, чем ты слабее, тем проще тебя предсказать.

— Именно.

На какое-то время мы замолчали, переключившись на виды под нами. Мне по воспоминаниям из будущего казалось, что Турция — это пустынная страна, но сейчас… Несмотря на раннюю весну, под нами раскинулись сотни садов. И ведь точно. В прошлом тут была Фракия — одна из житниц Восточной Римской империи, в будущем Болгария, которую пустынной никто не назовет. Вот и сейчас в больших городах Османской империи царила грязь, а тут были покой и красота…

— Господин капитан, — Илья снова меня позвал. — А вы того священника нашли? Ну, который солдата подговорил самолет пнуть?

— Он не подговаривал, — поправил я. — Наоборот, предпочел бы, чтобы тот солдат сидел тихо. Но не учел, какая у нашего Петра широкая натура. Там вообще переплетение случайностей. Что я прилетел именно когда он возвращался и еще не успел успокоиться, что поврежденный в бою разрядник не заменили, что удар пришелся именно на открытый металл и…

— Провидение.

— Что?

— Божественное провидение. Местный священник предал веру, и бог от него отвернулся.

О такой трактовке вчерашних событий я даже не думал, а вот Илья говорил уверенно, словно уже не раз успел это обсудить. Ох, как бы это все не закончилось новыми неприятностями. А то ведь это в России церковь плотно контролируется Священным синодом и не идет против того, что полезно государству и делает его сильнее. А тут… То ли действительно вера, то ли священник решил просто защитить тех, с кем удобнее.

В Турции ведь христианам — богатым христианам — живется не так и плохо. Взять ту же военную службу. Для мусульман есть ежегодный призыв, когда общины должны выставить 25 тысяч солдат в возрасте от 20 до 26 лет. А христиан в армию не берут, не достойны — конечно, нужно платить специальный налог, но так а где налогов нет? В общем, некоторые греки уже привыкли к своей жизни и не хотели ничего менять.

Марица внизу тем временем сделала большой изгиб, и мы увидели окраину Адрианополя. Это после войны 1877−78 годов он придет в запустение, а сейчас это довольно оживленный город, где живет почти 50 тысяч человек. Вот только… Я ожидал чего угодно. Мирной жизни, огромной армии, которую соберет под свои знамена сбежавший султан, но ничего этого не было. Город казался замершим, а над зданием дворца Эдирне вился французский флаг.

— Что тут происходит? — Илья вытащил подзорную трубу и принялся вглядываться в городские улицы, пытаясь разобраться, что же тут случилось.

— Кажется, Адрианополь берут все, кому не лень, — я вспомнил, что Николай уже захватывал этот город во время прошлой русско-турецкой войны, но потом оставил, решив не обострять.

— Тут на самом деле французы. Посты стоят по всему городу, их тут не меньше полка, — Илья продолжил докладывать. — Может быть, подлетим поближе?

— Не будем спешить. Или ты забыл про митральезы? Не хотелось бы попасть под их огонь. А то ведь и зацепят, чего доброго.