Николай I Освободитель. Книга 7 (СИ)

— Какой-то поляк, — сыну явно личность террориста была не слишком интересна. — Бенкендорф уже который день роет землю, мы объявили по всей стране военное положение. СИБовцы перетряхивают буквально всех, перекрыли дороги, идет поголовная проверка, но…

Понятно, что точно установить организатора, того кто дергал за веревочки, в таких случаях практически невозможно. С другой стороны, и вариантов тут не много. Cui prodest — как говорили древние римляне. Кому выгодно? Так или иначе нити будут тянутся либо в Лондон, либо в Париж. Не бывает таких совпадений, чтобы и война, и восстание в Польше, и покушение на императора, а так же его семью совершенно случайно сошлись во времени в одной точке.

Я закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Сложно описать, что я чувствовал. Конечно особой страсти между нами с Александрой уже давно не было — до двадцатилетия свадьбы мы, получается, не дотянули считаных дней. Да и с братом последние лет десять мы не были особо близки… Наверное, самое главное чувство, которое меня переполняло в тот момент, был злость. Ярость в самом чистом виде. Жажда мести. Кто-то за все это непотребство должен был заплатить, и я был готов взять расчёт по самой верхней планке.

Остальные же новости за прошедшие две недели, пока я валялся в сумеречном состоянии, были куда более ожидаемыми и местами даже приятными. Во-первых, система несмотря на экстремальные условия и мою временную недееспособность показала свою устойчивость. Никто не пытался устроить революцию, переворот или еще как-то перехватить у моей команды во главе с наследником власть. Министерства продолжали работать, Саша занял пост регента и продолжил исполнять обязанности монарха вместо меня. Государственный организм получил удар и сумел отреагировать на него даже без «гениальных» наставлений одного не в меру деятельного попаданца. СИБ очевидно провалилась по всем фронтам, однако это опять же не вызвало коллапс, люди Бенкендорфа адекватно отреагировали и начали активно исправлять ситуацию. Как минимум в тех моментах, где ее исправить в принципе было можно.

Во-вторых, не развалилась армия и вообще боевые действия продолжались своим чередом. Главным военным событием стало морское сражение между балтийским флотом и отправленной англичанами сюда эскадрой под командой адмирала Уильяма Паркера.

На этот раз англичане решили продемонстрировать всю свою морскую мощь и привили в Балтийское море эскадру из двух десятков линейных кораблей, среди которых были четыре новейших парусно-винтовых 100-пушечника. В отличии от нас, англичане решили не брезговать переделкой парусных линкоров под паровую машину, — их можно понять, списывать безвозвратно такое количество еще недавно первоклассных боевых единиц было просто жалко — хотя, надо признать, процесс этот шел у них не слишком быстро. С изрядным скрипом, откровенно говоря.

Теоретически эскадра Паркера была сильнее всего нашего Балтийского флота, чем англичане беззастенчиво воспользовались, последовательно — и демонстративно — разгромив укрепления Ревеля и Свеаборга и высадив десант на Аландские острова. По хорошему русским кораблям стоило бы на эти провокации не вестись и в открытый бой не вступать, но учитывая контекст, Лазарев просто не мог не принять брошенный вызов. Его бы просто не поняли.

В итоге бой вышел неоднозначным. Попытка завязать правильное линейное сражение в связи с меньшим количеством кораблей — во всем Балтфлоте линкоров было всего 9 штук — ожидаемо провалилась, однако во второй фазе боя отлично показали себя винтовые фрегаты, вооруженные новой артиллерией. Избавившись от необходимости прикрывать своих больших и неповоротливых товарищей, свора «фельдмаршалов» изрядно покуражилась над англичанами. Имея лучший ход и заметно более дальнобойные орудия фрегаты сумели под занавес сражения у Аландских островов потопить аж пять вражеских кораблей. А от полного уничтожения британцев спас лишь слишком маленький боезапас «фельдмаршалов» и наступившая ночь.

В результате сражения мы потеряли шесть парусных линейных кораблей и два фрегата — один в самом начале боя, а на втором вышла из строя машина и его англичане просто разорвали, подойдя на пистолетную дистанцию. Плюс кое-какую мелочь из фрегатов и бригов, плюс один корвет типа «Б». Островитяне же потеряли семь линейных кораблей, из которых три были парусно-винтовыми линкорами, что в итоге давало право говорить обеим сторонам о своей победе, а по факту это была ничья с привкусом поражения, скажем так «по очкам». С другой стороны, поле боя осталось за нами, а адмирал Паркер был вынужден забрать десантные силы с Аландов и увести оставшиеся корабли из Балтийского моря, напоследок разрушив нашу базу — и подпалив находящиеся там весьма немаленькие угольные запасы — на острове Рюген. Просто потому что оставшиеся у него корабли были серьезно потрепаны — 84-пушечный «Монарх» в итоге до островов не добрался и просто затонул по дороге, доведя счет потерь до восьми вымпелов, а 80-пушечный «Кэмбридж» был вынужден интернироваться в Дании, чтобы не повторить судьбу своего собрата — а чинить их на Балтике британцам было негде.

Отдельной славой покрыл себя линейный корабль «Ростислав». Не молодой уже по меркам деревянного парусного флота корабль, вооруженный 94 орудиями во всем проигрывал своему 120-пушечному английскому визави. Тем более, что англичане уже во всю переводили свой флот на бомбические орудия а мы, сделав ставку на казнозарядки, в описываемый момент остались со старыми еще середины 1820-х годов стальными бабахами.

В общем командир «Ростислава» капитан 1 ранга Петр Фомич Мессер в середине боя лишившись ходя из-за потери мачты и будучи атакованным в рукопашную одновременно двумя английскими линкорами, приказал попросту рвануть крюйт-камеру. Корабль при этом погиб вместе с большей частью экипажа однако одновременно забрал с собой на тот свет — или правильнее сказать на дно — обе английские посудины. Пистолет Казарского в этом мире не случился, зато случился «последний аргумент Мессера» — выражение с подачи газетчиков надолго вошло в повседневный обиход обозначая отчаянное и вынужденное внешними обстоятельствами решение. Забегая немного наперед, в 1863 году на воду был спущен корабль «Память Ростислава», названный в честь героического предка ушедшей к тому времени в прошлое парусной эпохи.

В любом случае недопущение британского флота к столице империи иначе как успехом назвать сложно. Можно сказать, что Балтийский флот — на котором мы всю дорогу экономили как могли, если честно — со своей главной задачей на этот раз справился. Злые языки правда говорили, что англичане ушли только из-за приближения холодов, Балтийское море в эти времена замерзает чуть ли не до широты Кенигсберга и делать тут зимой решительно нечего. Кроме того стратегически Россия все так же оставалась в морской блокаде, совокупные силы Англии и Франции в разы превосходили Российские, и о выходе в открытый океан с Балтики и с Черного моря оставалось только мечтать.

Ну и конечно не было сомнений, что в следующем году вражеский флот повторит попытку. К английским кораблям вполне могут добавиться французские, а вот у нас уже на подобное Аландскому сражение просто не хватит сил. Физически. Останется только отсиживаться за минными банками да наблюдать за разорением собственного побережья. Впрочем, это были проблемы будущих периодов, о них можно было подумать немного опосля.

В остальных местах особых изменений не было. Суворов потихоньку давил восставших, оттесняя их в сторону Варшавы. Поляки огрызались, пытались пакостить, но в полномасштабное сражение с регулярными войсками вступать не торопились.

Австрияки захватили-таки Бухарест, при этом валашский владетель Александр Гика сумел сбежать, прихватив с собой казну, свежеизготовленные государственные регалии и теперь сидел в Измаиле ожидая, чем закончится балканский кризис. Вместе с ним к русским границам отступила и немногочисленная валашская армия, которая один-на-один с австрияками тягаться не могла, но и складывать оружие тоже пока не торопилась.

На севере объявилась еще одна английская — вернее на этот раз англо-французская для разнообразия — эскадра и принялась разорять и так не слишком обжитые места в районе Соловецкого монастыря. Там у нас была пара канонерок и одна батарея новых 107-мм орудий, так что я ожидал в скором времени оттуда хорошие новости. С другой стороны, даже в самом худшем случае никакого прока для себя кроме морального удовлетворения наши враги на севере добыть все равно были неспособны. Просто по причине дикости и малоосвоенности тех мест.

А на юге сводная англо-французская эскадра приходила к Александрии. Египетский флот сражения не принял, укрывшись в бухте, поэтому союзники постреляли по городу, в ответ получили несколько залпов от прикрывающих столицу Египта береговых батарей и убрались прочь. Сил на высадку десанта у них не было, а без этого обстрел с моря имел мало смысла. Несколько разрушенных сараев и десяток пострадавших гражданских серьезным аргументом для египетского шаха очевидно не были.

Вроде бы были какие-то столкновения на Тихом океане, но подробности до столицы пока не дошли.

Полноценное совещание у постели — врачи мне все так же не давали вставать — собралось только через три дня. Я уже немного пришел в себя и мог уделять рабочим вопросам не двадцать минут, а хотя бы пару часов в день, не боясь вновь выпасть в осадок с выматывающей головной болью. Ребра и рука правда болели все также, но думать это мешало гораздо меньше.

— По донесениям наших людей из Вены, Меттерних все же сумел дожать Фердинанда. Это так же подтверждается перемещением армии на север Чехии ближе к границам Пруссии, — Бенкендорф выглядел как побитая собака. Понятно, что основная вина за провал лежала на нем, как на главе спецслужбы, однако объективности ради, СИБ делала все возможное. Полностью обезопасить себя от подобных атак с использованием готовых идти на смерть фанатиков и в 21 веке не научились. Ну а про диверсии на железной дороги тем более говорить нечего — это скорее моя промашка. В отличии от Александра Христофоровича, я точно знал о том, что такое возможно из опыта будущего, но ничего не сделал. Бенкендорф естественно попросился в отставку и я даже ее принял… Но оставил исполняющим обязанности на время пока не будет найден и обучен другой подходящий кандидат на эту должность. Ну или пока он сам не переварит эту неудачу и не вернет себе уверенность в своих силах.

— А что Берлин?

— Дед шлет полупанические телеграммы, — хмыкнул сын. Его поведение пруссаков, которые в нарушение союзного договора англичанам войну весной не объявили, изрядно задело. Не захотел тогда Фридрих Вильгельм на старости лет влезать в общеевропейские разборки еще и за чужие интересы. Ну вот сейчас готовился пожинать плоды своей хуторянской политики по типу «моя хата с краю». — Спрашивает, что будет делать стоящая под Львовом армия Каменского.

— Отпишись, что мы очень заняты восстанием в Польше, и что очень мешают нам жить инсургенты, спокойно шастающие через прусскую границу, — усмехнулся я. Пруссаки всегда любили посидеть на двух стульях, пора показать им, что так серьезные дела не делаются. Потом повернулся к Красовскому и переспросил, — каковы перспективы сейчас войны с Австрией?

— Боюсь обрадовать нечем, Николай Павлович, — скривился Военный министр. — Против четырёхсот тысяч австрияков мы сможем выставить в лучшем случае сто семьдесят.

Закупоривание Черного моря позволило нам нам высвободить кое-какие силы сняв гарнизоны с прибрежных крепостей, однако это было, если честно, капля в море, на общий расклад сил эти несколько тысяч штыков и сотня-полторы устаревших орудий повлиять не могли.

— А если подождать, пока молодой Фердинанд завязнет под Берлином, а потом ударить во фланг?

— Такой вариант мы рассматривали с Иваном Ивановичем как наиболее благоприятный. Остальные — хуже. Вот только выдержат ли пруссаки? Особенно если к четыремстам тысячам австрийцев присоединятся армии Саксонии, Баварии и Сардинского королевства? Это еще по меньшей мере тысяч сто суммарно. Плюс Ганновер на севере, плюс Франция…

— Слишком много у нас врагов, как-то собралось, — я недовольно качнул головой. Во многом это было результатом моих собственных ошибок. Сосредоточившись на внутренних проблемах, внешнюю политику я как-то немного упустил. Может стоило австрияков раскромсать еще пятнадцать лет назад, сейчас бы вообще проблемы бы не было. — Александр Христофорович, что у нас по венграм?

— Венгры готовы и рвутся в бой, — кажется руководитель СИБ улыбнулся первый раз за вечер. — Готовы выступать хоть завтра. Сами чувствуют момент.

Вообще-то изначально мы готовились к венгерской революции 1848 года, но очень быстро стало понятно, что в этом варианте истории Австрийская империя рванет раньше. Слишком велико было технологическое, военное, культурное и идеологическое давление на эту страну со стороны Российской империи. У венгерской части элиты этого государства бурное развитие восточного соседа при явно искусственном торможении аналогичных процессов со стороны Вены, вызывало дикую изжогу. Ну и, конечно, наши люди тоже подсуетились.

За прошедшие пять лет на ту сторону Карпат было отправлено несколько десятков тысяч штуцеров, тонны печатных материалов и миллионы рублей серебром. Плюс уже на нашей территории была сформирована целая дивизия из русских и приезжих венгров, которая впоследствии должна была стать кадровым донором для формирования национальной венгерской армии.

— Отлично, в таком случае я даю разрешение на начало операции. Либо сейчас, либо никогда, — я повернулся к Красовскому, — Афанасий Иванович, согласуйте пожалуйста свои действия с Службой Безопасности и с МИДом. Нужно правильно подобрать момент, когда австрийская армия уже будет на территории Пруссии, в Венгрии начнется восстание, а мы быстро признаем их независимость. И чтобы удары армий Каменского и Паскевича были максимально синхронизированы по времени. Боюсь на долгую войну у нас сил не хватит, поэтому нужно нанести такой один удар, чтобы Вена уже не смогла оправиться. Если не получится разгромить австрийцев, до того как подойдет французская армия, у нас будут очень большие проблемы. Еще нужно прояснить позицию шведов. Это, сын, на тебе, пока Дмитрий Павлович опять расхворался. Тем более, что с Густавом ты давно знаком и в более-менее дружественных отношениях.

Несмотря на то, что Англия и Франция объявили войну России уже достаточно давно, никаких резких телодвижений ни первые, ни вторые пока не совершали. В плане войны на суше, я имею ввиду. Учитывая, скажем так, сомнительные успехи британцев на море, любая десантная операция была бы делом как минимум опасным, ну а на континенте у нас просто не было непосредственного фронта пока Австрия и Пруссия оставались нейтральными. Впрочем, последнее скоро должно было, судя во всему, кардинально измениться.

— Может мне тогда самому в Стокгольм сплавать? — Предложил Саша.

— Можно, — я кивнул. — Только со шведами заранее согласуй этот вопрос, все же такой визит во время войны может вызвать излишне негативную реакцию Парижа и Лондона, и результат поездки выйдет прямо противоположным желаемому.

Со шведами у нас сложились вполне рабочие и местами даже дружественные связи. Для шведских производителей рынок Российской империи был слишком важен, чтобы портить с нами отношения, да и русские войска под Стокгольмом там все еще отлично помнили. Плюс во многом благодаря позиции России Густав IV все же смог вернуть себе трон отца, так что от северных соседей мы ожидали как минимум благоприятного нейтралитета. Особенно учитывая то, что Дания — извечный противник и конкурент Швеции — тяготела наоборот к Парижу и Лондону.

— Еще вопрос по Персии, — когда казалось, что все самые насущные темы обсудили, вклинился цесаревич. — Шах не торопится отдавать Эриванское ханство. На все вопросы предпочитает не отвечать, тянет время… В общем, что делать, не воевать же с ним теперь.

Поскольку русско-персидской войны в середине двадцатых годов в этом варианте истории не случилось, Эривань все еще числилась вассалом Персидского шаха. По тайному соглашению о разделе Оттоманской порты, шах получал всю южную часть Междуречья Тигра и Евфрата, а также южную часть персидского залива, — сколько вообще сумеет удержать — но отказывался от земель, населенных христианами на Кавказе в пользу новоформируемого армянского княжества. Однако, видимо понимая все трудности России, в молодом — ему в этот момент было всего 27 — Мохаммед-шахе возобладала обычная человеческая жадность.

— Ничего пока делать ну нужно, — прикинув хер ка носу ответил я. — Пусть пока радуется своей находчивости, Персов взять за жабры мы сможем всегда. Достаточно будет намекнуть по дипломатическим каналам, что пожалевший малого, может лишиться гораздо большего. В конце концов ничто не помешает нам в будущем организоваться отдельное королевство со столицей в Багдаде.

«И назвать его Ирак», — мысленно добавил я. — «Чтобы всех запутать».

Интерлюдия 3

— Да как можно же так, — немолодой уже седоусый прапорщик тихонько помянул Бога и перекрестился. Потом выматерился и сплюнул на землю. — Хуже нехристей, право слово.

Картина, открывавшаяся всадникам отдельного уланского полуэскадрона на заросшей кустарником тропинке посреди Люблинской губернии, действительно поражала. Не так, как первый раз, всего за каких-то пару месяцев гоняющие по лесам восставших русские кавалеристы насмотрелись уже столько… Многие потом просыпались посреди ночи с криками, а ведь не юные институтки собрались, взрослые мужики.

Посреди небольшой полянки на как будто специально вытянутом в сторону суку висел мужчина. В смысле за шею висел, потихоньку раскачиваясь при каждом дуновении ветерка.

Сомнений в том, что здесь произошло в общем-то не было. Руки несчастного были связаны за спиной, по всему телу виднелись кровавые потеки и пятна, говорившие о том, что так просто «уйти» ему не дали. Лицо так и вовсе представляло собой сплошное кровавое месиво, так что опознать несчастного просто не представлялось возможным. Ну а чтобы окончательно избавить случайного прохожего от сомнений в подоплеке произошедшего к груди повешенного прямо гвоздями была прибита табличка с двумя словами: «Zdrajca ojczyzny». «Предатель родины» на польском. Так восставшие обозначали тех, кто каким-либо образом помогал русским войскам или вообще любым способом поддерживал Российскую империю.

— Петрович, возьми первый взвод, мотнись на тот хутор, что мы на карте рассматривали, глянь что там, — Муравьев тоже сдернул головной убор и перекрестился. — Думается, ничего кроме пепелища ты там не найдешь, но все же.

— Сделаем, ваше благородие, — кивнул прапорщик и свистнув своим подчиненным двинул по правому ответвлению от основной тропы, по которой двигался полуэскадрон.

— Иванов! Сними висельника, похоронить надо со всем вежеством, мученическую смерть принял. За отечество, не гоже вот так аки татя последнего на суку оставлять сушиться.

— Разрешите командовать дневку, ваше благородие? — К командиру рейдовой группы подъехал второй выделенный ему в подчинение подофицер. — Отобедаем заодно, раз такая оказия, а там как раз и в Бугаи двинем.

— И то дело, — корнет бросил взгляд наверх, солнце как раз поднялось максимально высоко, да и живот своим бурчанием напоминал о необходимости что-то в него забросить. — Только место надо найти поудобнее, а то как-то тут… Неуютно…

Старший подофицер кивнул и принялся раздавать команды солдатам. Те начали спрыгивать из седел, обихаживать лошадей, несколько человек рвануло в ближайшие заросли за дровами, пара специально выделенных для не самого приятного дела залетчиков, вооружившись малыми лопатками отправилась копать могилу для повешенного поляками хуторянина.

Поначалу молодой — да что там говорить — юный — корнет стеснялся того, что в его отряде командуют фактически два старослужащих подофицера, а не он, молодой лось, которого специально для этого в кадетском корпусе с пяти лет воспитывали. А потом смирился и стал, наоборот, впитывать житейскую мудрость проведших в армии по двадцать лет старых солдат.

Николай Михайлович Муравьев был частью обширного дворянского семейства, немалая часть из которого была приближена к телу Самого. Один его дядя был начальником личной императорской канцелярии, второй — министром, отец уже несколько лет губернаторствовал в Курске. Сам молодой Коля проходил обучение в столичном кадетском корпусе и с началом войны — хотя до выпуска ему нужно было проучиться еще два года — подал рапорт о зачислении в действующую армию. Вместе с половиной курса.

Вообще-то окончание столичного кадетского корпуса само по себе означало прекрасный старт карьеры. Выпустишься поручиком в гвардию, отслужишь несколько лет, обзаведешься знакомствами и связами, покутишь немного, не без того. Через пару-тройку лет получишь штабс-капитана и потом можно с повышением в чине перейти в армейский полк на должность заместителя командира батальона. А там глядишь и до комбата недалеко останется — в общем жаловаться не на что уж точно.

Побег же в армию — настроения после освобождения Царьграда были такие, что половина кадетов готова была просто сбежать и записаться добровольцами в качестве рядовых — стоил Муравьеву получения «не настоящего» офицерского звания корнета. Причем армейского, а не гвардейского, то есть строить всю карьеру теперь ему придется от самых низов.

С другой стороны, а кто если не он? С началом войны и объявлением мобилизации выяснилось, что армия имеет просто дикую нехватку офицеров. Это солдат можно набрать сколько угодно, а вот кто ими будет командовать — вопрос. Вся эта затея с ополченческими губернскими полками ожидаемо провалилась. Нет, как раз большая часть солдат на призыв Родины явилась вполне дисциплинировано, а вот офицеры-отставники… Особенно те которые постарше — нет.

Ну и правда, какой из тебя командир роты, если ты капитаном двадцать лет назад после Наполеоновских войн в отставку вышел и с тех пор оружие в руки брал только для охоты. Располнел, обрюзг, отдышка, подагра, геморрой. В общем почти половина этих самых офицеров-запасников оказались к службе просто не годны, причем часть из них искренне даже желала, как в старые времена идти вперед на французскую картечь. Во весь рост с прямой спиной и сверкающими на солнце орденами, так чтобы прямо с поля боя в валгаллу к Одину на пир… Да кто ж их пустит-то целыми полками солдат класть в землю, поди не двенадцатый год, не Москва за спиной.

Короче говоря, Муравьева приняли в армии как родного, повесили по одной звездочке на погоны и отправили командовать рейдовым полуэскадроном улан, который последние несколько недель прочесывал восточную часть бывшего герцогства Варшавского в поисках польских ребелленов. Иногда удачно, а иногда — вот как сегодня — нет.

С началом боевых действий все продуманные до мелочей штаты подразделений пошли известным местом. Для борьбы с польскими бунтовщиками не нужны были тяжелые и обладающие высокой огневой мощью дивизии. Легкие, впрочем, тоже были не нужны. Подразделения мгновенно начали дробиться на части, повышая маневренность и область охвата, на которой они могли оперировать. Наиболее подходящим для ловли бунтовщиков подразделением оказался конный полуэскадрон, состоящий из двух взводов и пяти-семи десятков сабель. Для изничтожения мелких банд этого было более чем достаточно, а в случае столкновения с более серьезными силами конники всегда могли быстро отступить, не вступая в сражение.

— Что у нас сегодня на пожрать? — Муравьев тоже спрыгнул из седла и передал поводья своей лошади рядовому, выполнявшему в отряде роль ординарца. Понятное дело, что в рейды нестроевых не брали, поэтому приходилось обходится своими силами.

— Чичас кашу с салом запарим, а потом кисельку разведем. А вечером суп из быстрой лапши с овощами, — отрапортовал сержант, колдующий над костром. Пока корнет обошел импровизированный лагерь, расставил караульных, проинспектировал процесс копки могилы, «кухня» уже приступила к готовке. — Ваше благородие, мяску бы добыть у местных, а то заканчивается выданный припас, на пару дней осталось.

— Разберемся, — кивнул Муравьев и немного подумав добавил, — на чай мне кипяточку организуй после обеда.

— Как же, сделаем, не извольте беспокоиться, — согласился сержант и вернулся к своим кухонным делам.

Кормили в русской армии хорошо. В отличии от большинства других европейских армий, которые по заветам еще Наполеона о том, что война должна кормить себя сама, полагались больше на изъятие местных ресурсов, империя к началу конфликта подошла с достаточно продвинутой системой продовольственного обеспечения.

Ежедневно на каждого солдата полагалось мясо, крупы, овощи, сливочное масло, сахар. В условиях нахождения в составе большого подразделения еда готовилась централизовано в полевых кухнях сразу на роту с контролем качества от полковых медиков и младших офицеров.

Широким был и ассортимент блюд — еще перед войной в этом направлении было проделано немало исследований и составлена военная поварская книга, где было четко расписаны варианты приготовления с возможностью замены одними компонентами других. Всего «в меню» насчитывалось полтора десятка супов и два десятка различных каш и других вторых блюд.

Во время маршей, активных боевых действий, когда полноценное питание организовать было просто невозможно, солдат переводили на «сухой паек». В его состав входило сушеное мясо или сало, сушеные овощи, картофельный порошок, быстрая лапша, сухое молоко, кисель, сухофрукты и сахар. Кроме того, офицеры получали еще сделанные специально для армейского ведомства шоколадные батончики, которые очень быстро превратились в войсках в ходовую меновою валюту.

Солдаты с одной стороны не слишком жаловали сухпай, жалуясь на его непривычные вкусовые характеристики, а с другой возможность в любой момент в отрыве от снабжения два-три дня нормально питаться без того, чтобы переходить на подножный корм, дорогого стоила. По принятому несколько лет уставу, каждый солдат в пехоте обязан был иметь в рюкзаке один дневной неприкосновенный запас пищи, а в кавалерии — два.

— Ну что там? — Опытный прапорщик со своими бойцами вернулся в лагерь как раз в тот момент, когда каша уже подошла, и ее начали раскладывать по мискам. Еда была встречена бойцами радостным гомоном, а вот подофицер вынужден был отвлечься от обеда для доклада.

— Одни угли, ваше благородие, — по лицу прапорщика было понятно, что эта небольшая прогулка удовольствия ему не доставила совсем. — Хорошо, что вы сами туда не поехали…

— Совсем плохо? — К горлу молодого корнета подступил ком, за прошедшие недели он уже многого навидался на этой войне, однако все равно каждый раз реагировал остро как первый раз.

— Баба, трое детишек… — Пожал плечами прапорщик, — издевались над ними явно, бабу ссильничали. Да так и бросили. Мы похоронили, крест поставили, но… Отпеть бы не помешало. Да и вообще…

Что именно «вообще» прапорщик объяснять не стал и так было понятно. Оставлять такое без наказания — как потом в зеркало смотреть будешь оставшуюся жизнь-то?

С началом восстания русским кровью откликнулась проводимая ими политика одновременно ассимиляции и терпимости. Последние двадцать пять лет императорское правительство способствовало переселению лиц русской национальности на территорию бывшего герцогства Варшавского. Тут строились русские школы, православные церкви, переводилось делопроизводство и вся бюрократическая переписка на русский язык.

Местами — в основном в восточных губерниях и уездах, а также в больших городах — доля русскоязычного населения доходила до уже 30–40%, а если брать среднюю температуру по больнице, то русскоязычных тут было около десятой части. Еще столько же примерно иудеев, немного немцев, прочей мелочи и польскоговорящих примерно 75%.

При этом государство откровенно лояльно относилось к католической церкви, никак не пытаясь ее зажимать, не дискриминировало поляков, разрешая им разговаривать на своем языке, издавать газеты, делать вывески и только в отношениях с имперскими органами требуя использовать русский. Более того выдавленные после 1812 года из региона бывшие шляхтичи — те, которые не смогли доказать свое дворянское происхождение, а таких было подавляющее большинство — постепенно начали возвращаться в родные места, и государство им никак опять же не препятствовало. Понятное дело, на дворянский статус претендовать они не могли никак, но записываться в мещане им никто не мешал.

— Вот суки, — ладони Муравьева непроизвольно сжались в кулаки. — Как думаешь, Петрович, местные поляки из этих как их…

— Из Бугаев, ваше благородие, — напомнил подофицер.

— Да, точно, из Бугаев. Как думаешь они в курсе произошедшего?

— Чего тут гадать-то — пожал плечами старый солдат. — Пожарище по виду уже с неделю стоит, да и этот покойник явно не со вчерашнего дня висел. Дорога тут одна, до деревни не больше пяти верст, ни в жисть не поверю, что местные поселяне не в курсе произошедшего.

— А учитывая, что тела соседей похоронить они не потрудились…

— Рупь за сто, они еще и поучаствовали. Небось скарб тутошний не солдаты растаскивали, к чему он им?

Обед прошел в мрачном ожидании. Быстро закидали в себя готовую снедь, собрались и вновь выступили, пока солнце было еще высоко. Благо дни стояли еще длинные, можно было не слишком торопиться.

Село Бугаи представляло собой типичный для этих мест образчик населенного пункта. Две перекрещивающиеся улицы, вдоль которых раскинулось несколько десятков достаточно бедно выглядящих домов, небольшая церквушка в центре и конечно же непременный — с держащим его местным жидом, конечно же — шинок, сейчас по смутному времени закрытый.

Хоть Привисленские губернии традиционно считались в Российской империи более богатыми, чем центральные и, тем более, северные, — видимо просто за счет ближайшего к Европе расположения и лучшего климата — на деле это было не совсем так. Действительно, такие города как Позен или Варшава, расположенные близ прусской границы и нанизанные на соединяющую две страны железную дорогу в последнее время совершили изрядный рывок в развитии. Как, собственно, и все территории, получившие доступ железнодорожной магистрали. Нормально чувствовали себя жители приграничья всегда имея возможность поживиться на мелкой контрабанде. А вот села и городки в глубине территории зачастую были гораздо беднее чем подобные населенные пункты условной Курской или, скажем Самарской губернии.

Во-первых, эта территория была исторически менее развита. Сначала тут властвовали сами поляки, при которых промышленность практически не развивалась, потом территория отошла Пруссии, для которых Польша была фактически сырьевой колонией, потом получила «независимость» и наконец отошла к России только в 1812 году. В процессе всех этих «переездов» по Польше туда-сюда не один десяток раз прокатывались армии, разрушая и грабя все, до чего могли дотянуться загребущие руки солдат.

Ну а уже при империи на территории четырех губерний — так «политкорректно» называли бывшее герцогство Варшавское дабы не упоминать старые топонимы — действовал специальный экономический режим. На развитие промышленности здесь государство банально не выделяло кредитов и субсидий. То есть хочешь построить мельницу здесь — пожалуйста, но сугубо за свои деньги. А если под Курском, то вот тебе льготный кредит на двадцать лет. Объяснялось это близостью к границе и опасностью потери этих земель в случае войны, мол нет смысла вкладывать государству в эти земли деньги.

Все это сказывалось на общем благополучии края, в том числе и на богатстве, вернее его отсутствии, вот таких мелких сел как это…

Едва на окраине показались русские солдаты, внутри села началось суматошное движение. Залаяли встревоженные собаки, начали разбегаться слоняющиеся по улицам дети.

В сами Бугаи уланы въезжать не стали, остановились на окраине, в двухстах шагах от крайнего дома. Просто на всякий случай, наученные уже, имели место случаи, когда вот так русские отряды, не осознавая, что передвигаются не по своей, а по вражеской территории, попадали в засады.

— Петрович, — Муравьев повернулся к своему заместителю, — пошли кого-то за старостой местным. Надо поспрошать его, кто это у них под носом зло творит невозбранно.

— Сделаем, ваше благородие, — решительный настрой корнета прапорщику явно понравился. Евсей Петрович Роднин, которого командир отряда, проявляя вежество называл по отчеству, поначалу к назначению совсем еще юного паренька своим командиром отнесся скептически. Однако корнет показал, что внутренний стержень имеет, мозга кой-какая между ушами у него водится, сопли наматывать на кулак не склонен, а в сложных ситуациях решения может принимать быстро. В общем, что из него, как из офицера, в будущем толк будет, если не сложит, конечно, голову по дурости молодецкой, ну, впрочем, от этого никто не застрахован, война вокруг, а не бал-маскарад, как ни крути.

Остальным своим подчинённым корнет приказал немного рассредоточиться, как бы охватывая край деревни.

— И будьте начеку, барабаннки держите под рукой, кажется мне, что тут нам не сильно рады, — добавил Муравьев пытаясь просветить взглядом ближайшие деревенские дома.

Еще через несколько минут вернулся десяток уланов, посланных за старостой. Судя по расплывавшемуся на лице полноватого лет пятидесяти мужчины фингалу, изначально идти на встречу армейцам он не пожелал, пришлось стимулировать тумаками.

— Чего вы робыте? — Поляк хоть и говорил с явным местным акцентом, путая русские и польские слова, но в целом понять его было вполне возможно. — Потворы! Рази можна так с людьми трактовач?

— Как тебя зовут, болезный? — Не обратив внимания на все возмущения спросил корнет. Поляк было попробовал опять начать поливать всех вокруг матом, однако был мгновенно прерван. По кивку Муравьева сидящий рядом в седле улан достаточно ловко ткнул старосту пяткой копья куда-то в спину. Тот тут же замолчал, раскрыв рот, отдышался пару секунд и представился.

— Назвам се Казимеж Орловский. Я, как се… Староста Бугаев.

— Рассказывай Казимир, кто сжег хутор в получасе езды отсюда, есть ли в селе бунтовщики, все ли мужики на месте али кто-то сбег к Хлопицкому? Чтоб, значит, русских людей убивать?