Третий всадник

– Серьезнее не бывает. Поверь, кровавый след по этому делу длинный.

– И когда вы Кащеевым заинтересовались?

– Дня два назад.

– Быстро вражины сорганизовались, – помрачнел «кум». – Значит, кто-то кроме меня за ниточки в моей епархии дергает… Ну пальчики-то мы переломаем этим умельцам.

– Как их только найти?

– Я найду… Но только не сразу.

– А мне сразу нужно. Хоть какая зацепка. Информация нужна как воздух. Общался же Кащеев с кем-то накоротке, вещал про жизнь тяжелую.

– В общем, да, – согласился Белкин. – Наших камерных агентов он послал по известному всем адресу, как те ни старались в его доверие войти. А вот с одним бедолагой накоротке сошелся.

– С кем? – заинтересовался я. – И как они сдружились?

– Да сидит у нас один железнодорожник. Когда крестьяне Кащеева били, он его из свары вытащил. Защитил, хотя и самому досталось. А потом еще выхаживал. И народ говорит, о чем-то они так заговорщически шушукались между собой.

– Узнать бы о чем.

– Это надо у железнодорожника спросить.

– А скажет? – с сомнением спросил я.

– Конечно, скажет. Особенно если ты его от имени ОГПУ освободить пообещаешь.

– А сколько ему дали?

– Да десятку по «дедушкиному указу», – небрежно отмахнулся «кум», будто речь шла о штрафе за плевки в общественном месте. – Но его все равно выпускать пора.

– И сколько он отсидел?

– Три месяца.

– Из десяти лет! Тогда как его выпустишь?

– А, все равно незаконно сидит… Ох какой скандал будет, когда все вскроется. Прокурор у нас попляшет джигу так, что ботиночки сотрутся об асфальт! – потер руки Белкин, мечтательно улыбнувшись.

– Поясни, – попросил я.

Он и пояснил. У меня только челюсть отвисла.

Работал на железной дороге некий Борис Илизарович Притыкин, двадцати пяти годков от роду, крестьянского происхождения. Жил себе и не тужил у своей пожилой тети в Нижнепольске. Жена в это время в колхозе батрачила, не успел ее в город перетащить, не отпускали. И тут за сокрытие хлеба районный народный суд отвешивает ей десять лет лишения свободы. А у нее на руках трехмесячный ребенок. И после суда все это пищащие и требующее еду счастье остается муженьку. Да тут ему и тюрьма за радость покажется. Он и побежал к прокурору – решать вопрос если не по закону, так по совести.

Прокурор оказался настолько же отзывчивый, насколько юридически безграмотный. Вошел в положение отца-одиночки, когда тот объявил, что готов сидеть вместо жены. Подписал труженик юстиции заключение железнодорожника под стражу, а заодно вынес постановление об отмене приговора суда в отношении его жены.

– Потрясающе, – оценил я. – Где таких юристов берут?

– Краткосрочные прокурорские курсы, – улыбнулся Белкин. – А там больше преданность и сознательность воспитывают. Остальное приложится.

– Ну да, – кивнул я. – Учился читать да писать, а научился петь да плясать.

– Вызволишь железнодорожника да еще жену пообещаешь не трогать – он для тебя горы свернет, – произнес Белкин. – Я такую породу знаю.

– Это понятно после разговора станет. Пойдем побеседуем с ним?

– Говорю же, нечего тебе в нашей богадельне маячить. Завтра партию заключенных на работы на водоканал направляем. Там вам и встречу устроим. Будешь?

– Как штык.

– Смотри не подведи, – потряс Белкин пальцем.

– Точность – вежливость королей. И ОГПУ. По рукам.

Я пожал «куму» пухлую ладошку. По его счастливым глазам было видно, что он затевает какую-то свою интригу. Но меня это не волновало. Меня интересовало, что наговорил Кащеев своему приятелю. В тюрьме и в поезде люди бывают чрезвычайно откровенными со случайными попутчиками.

Хотя загадывать нельзя, как оно будет. Но очень уж хочется…

Глава 14

В строительном вагончике было тесно и зябко. Железнодорожник сидел на табурете, положив руки себе на колени, и скорбно смотрел в пол. Похоже, ничего хорошего от меня он не ждал.

Мы были почти что ровесниками, но выглядел он гораздо старше и меня, и своих лет. Худощавый, широкие жилистые руки-лопаты, скуластое лицо уже покрыто морщинами. Видно, что человек живет тяжелым физическим трудом и жизнь его не баловала.

– Слышал, что Кащеева зарезали? – не стал я тратить время на прелюдии и интерлюдии, а сразу приступил к основному разделу нашей «музыкальной пьесы».

– Как не слыхать? Слыхал, – как-то вяло произнес железнодорожник. – Все же от смерти не убежишь, коли она за твоей спиной встала. То крестьяне едва не забили. Вытащил я его. Так смерть все равно его нашла.

Похоже, настрой у гражданина Притыкина сейчас фаталистически-философский. В подтверждение этого он горестно вздохнул и добавил:

– И я здесь сгину, невинная душа. Потому что судьба такая на роду написана. А судьба-злодейка всюду встретится, ее конем не объедешь.

– Ты эту поповщину мне брось, – прикрикнул я. – Руки опускать – последнее дело. Тем более когда рядом есть ОГПУ, которое всегда советскому человеку поможет.

– Прокуроры с судами уже помогли. И жене. И мне.

– Ну что касается тебя – так это ты сам накуролесил. Вместе с прокурором. Грех обижаться.

– Я не обижаюсь. Говорю же – судьба такая.

– А такую поговорку слышал? Не нам судьба – судья, а мы судьбе – хозяева… В общем, такая петрушка у нас получается. Ты нам поможешь, глядишь, и я твоему горю помогу, Борис Илизарович.

Железнодорожник недоверчиво посмотрел на меня:

– И чем же вы, гражданин начальник, мне поможете?

– Все зависит от того, чем поможешь ты. У нас пока не коммунизм. Каждому по труду. Вот и потрудись на славу.

– Это как же?

– Ты с Кащеевым последние его дни общался. Вот и поведай для начала о чем.

Притыкин задумался. Наморщил лоб. Видно было, что не хотелось ему говорить на эту тему, но куда денешься.

– Общался. Мужчина он знающий, образованный. Таких в камере не слишком жалуют. Особенно если служил в «Заготзерне». Так что больше не на кого ему опереться было.

– Так о чем у вас разговоры были? Да не тушуйся ты. Приятелю своему ты все равно хуже не сделаешь. А государству нашему советскому поможешь. Глядишь, и государство тебе снисхождение выпишет.

Он еще подумал. Потом пожал плечами. Таиться было глупо. Разочаровывать ОГПУ еще глупее. Поэтому выдал он мне все. Говорил долго, с толком и расстановкой, но я не перебивал. Пусть выскажется.

Его угрюмые описания тюремной голодной жизни вполне можно опустить, как не представляющие особой ценности. А вот их разговоры с Кащеевым по душам – это куда интереснее.

Конечно, многого ему бывший складской работник не рассказывал. Но кое-что любопытное до сокамерника донес. Например, что шайка расхитителей, с которой его повязали, была не единственная, с кем он работал. Якшался в числе прочих с настоящими разбойниками с большой дороги. В основном брал на себя хозяйственные, а не боевые функции, сам на дела не ходил. Одна такая шайка-лейка до сих пор на свободе. Они залетные, но в области закрепились жестко. И им нужно кое-чего по железной дороге перебросить. А тут у Притыкина все карты на руках.

Борис Илизарович и правда знал на дороге почти всех. Будучи вполне пронырливым, поработал он и кладовщиком, и путейским рабочим, и даже на маневровом паровозе покатался помощником машиниста. Завел множество знакомств. И, прознав про все это, Кащеев впился в него как клещ. Все намекал, что живет Притыкин голодно, а мог бы на бутерброды масло с икрой густо мазать. Надо только с правильными людьми правильные дела иметь.

Разговоры эти про бутерброды с икрой и про какие-то выгодные дела звучали в камере как-то отдаленно и даже смешно до абсурда. Притыкин их поддерживал только потому, что о чем-то говорить надо было. Но однажды вечером Кащеев объявил:

– Боренька, ты долго тут не просидишь. И так над тобой уже вся тюрьма потешается. Скоро до большого начальства дойдет твоя история, и тебя пинком отсюда, с казенных харчей, погонят.

– Твоими бы устами, Клим Маркович, да мед пить, – отозвался железнодорожник.

– Мед пить – это да. Это хорошо. Это тебе не с хлеба на квас перебиваться. А ныне и хлебушка с кваском уже нет, иначе бы твоя женушка зерно не воровала.

– Твоя правда.

– Дам тебе адресочек тайный. Как выйдешь, сходи по нему. Человек там живет отзывчивый. Глядишь, тебе поможет. А ты ему. На взаимной помощи весь мир держится.

– Да бросьте, Клим Маркович. Кто ж меня выпустит? Так, чую, и сгину на каторге. Десять лет еще сидеть.

– Но если все же выпустят, адресочек не забудь. Сходи, заодно там обо мне расскажешь. Меня на этап готовят. Только сердце сжимает. Предчувствие нехорошее. Вряд ли оттуда вернусь.

– Ты так не говори! Не раскисай! – всполошился железнодорожник, который уже однажды спас жизнь приятелю и потому относился теперь к ее сохранности трепетно.

– Да не раскисаю, – грустно произнес Кащеев.

Сбылись его предчувствия. Смерть с косой настигла расхитителя социалистической собственности. Притыкин после этого впал в тоску и фатализм. А у меня появилась хорошая возможность.

– Поработаешь на Страну Советов? – спросил я. – Не щадя живота.

– Так всегда работал, – заметил Притыкин.

– Теперь поработаешь на ее передовой отряд.

– Это в армию, что ли, опять идти?

– На ОГПУ. Соглашайся. И я тебя отсюда забираю.

– А в чем работа? – с сомнением, но и с надеждой глянул на меня железнодорожник.

– По адресочку этому сходишь. А потом мне за чашкой кофию про врагов, что там затаились, расскажешь. Годится?

– Это что, я как бы у вас на службе буду?

– Ну как бы да… Грамотный?

– Ну да. Читать-писать умею.

– Ну вот и пиши. – Я вытащил из портфеля листок бумаги, а из кармана на груди импортную чернильную самопишущую ручку «Паркер» со стальным пером, большую редкость и мою гордость, доставшуюся мне по случаю.

С усмешкой посмотрел, как Притыкин растерянно крутит ручку в пальцах, и спросил:

– Никогда не видел такую? Автоматическая ручка называется. Перо макать в чернильницу не требуется… Пиши аккуратно. «Обязуюсь сотрудничать с органами и доносить ставшую известной мне информацию об антисоветском и преступном элементе»…

Я надиктовал подписку о сотрудничестве, которую знал наизусть. Притыкин аккуратно, прикусив язык, выводил буквы. К моему удивлению, текст вышел каллиграфическим и почти без ошибок. Оперативный псевдоним я ему присвоил «Отелло» – известный мавр тоже от женщин пострадал.

На том и расстались. Временно.

Пришлось идти к Русакову и докладывать ситуацию. Без него мне не справиться.

Тот побарабанил ладонью по столу и оценил:

– Казус интересный… Ладно, бумагу на освобождение твоего «Отелло» мы составим. Освободим дурака. Думаю, и с его женушкой вопросов не будет… Ты только результат дай, Александр Сергеевич.

– О нем мечтаю денно и нощно, – отчеканил я с преданным видом.

– Мечтать мало, – усмехнулся Русаков. – Шевелиться надо.

– Шевелимся мы, шевелимся…

Глава 15

Железнодорожник неуверенно мял в руках картуз, топчась на крыльце добротного одноэтажного каменного дома. Потом все же решился и начал с каким-то отчаяньем дергать за веревку звонка.

Некоторое время ничего не происходило. Потом послышался звук отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась, теперь ее защищала массивная цепочка. Голос с ярко выраженным местечковым акцентом укоризненно произнес:

– Вы считаете меня глухим? Или вам просто нравится дергать за веревочку, неизвестный мне товарищ?

– Мне это… – Притыкин совсем засмущался. – Мне Иосифа Давыдовича.

– К вашим услугам. Только если по служебному вопросу, то это в контору.

– Нет, – совсем потерялся железнодорожник. – Не по служебному.

– Неужели нас связывают личные отношения? – делано удивился хозяин дома, который, кажется, просто потешался над незадачливым посетителем.

В Притыкине вспыхнула волна неприязни к незнакомцу. Он насупился, но продолжил: