Античная литература

Патрокл, как и большинство мужей, — прекрасный воин, однако, как подчеркивает Ахилл, отличается от других доброжелательностью, мягким характером (Ил. XVII 670). Старец Нестор, переживший три поколения людей и живущий с четвертым, отличается жизненным опытом, которым всегда обосновывает свои утверждения. Поэтому этот почтенный царь Пилоса всеми любим, уважаем, всем необходим. Диомед, как бы своеобразная его противоположность, — самый молодой герой «Илиады». Он старше только Ахилла, но когда Ахилл не участвует в битвах, ему отводится роль самого молодого воина. У него нет жизненного опыта, но в нем пылает юношеский напор, который Гомер подчеркивает особо. Диомед сам предлагает отправить себя в опасный ночной дозор, постоянно призывает других к сражению, отказывается отплыть домой даже тогда, когда Агамемнон предлагает оставить неприступную Трою и, не будучи способным устоять на месте, всегда оказывается в гуще битвы не только сражаясь в первых рядах, но и прорываясь далеко во вражеский строй. Он единственный вступает в единоборство с богами: осмеливается напасть на Ареса, Аполлона, а Афродиту даже ранит. Друг Диомеда Аякс Теламонид — высокий, широкоплечий, спокойный, неторопливый герой. На поле битвы он возвышается как башня или стена. Он так же храбр, как и Диомед (недаром Диомед заявляет Агамемнону, что все могут плыть себе куда хотят, а он вдвоем с Аяксом останется биться с троянцами), только его храбрость иная. Храбрость Аякса — это храбрость спартанцев, которым закон запрещал отступать, это храбрость римлянина Горация Коклеса, который один остался защищать мост через Тибр, это храбрость воинов всех народов и всех времен, которые, как крепости, сдерживали нападения врагов.

Главный герой «Илиады» Ахилл силен и могуч, но Гомер особенно подчеркивает не его физическую силу, а склонность к гневу и злобе. Дважды в поэме Ахилл загорается страшным пламенем гнева: сначала он разъярен из-за Агамемнона, забравшего Брисеиду, и перестает участвовать в сражениях, потом он взбешен из-за гибели Патрокла. Мстя за смерть друга, он начинает бесноваться как страшная, сметающая все на своем пути огненная стихия, становится кровожадным, смакующим ужасы убийств. Умертвив Гектора, он оскверняет его тело, влача его привязанным к боевой колеснице. Однако пламя мести, ослепившее его сердце и ум, в конце поэмы угасает: когда царь Приам приходит с просьбой отдать ему тело Гектора, Ахилл горько рыдает вместе с несчастным отцом, а его сердце охватывает сострадание и покой. Сын смертного отца Пелея и богини Фетиды — трагический герой: он знает, что, если перестанет воевать и вернется домой, то сможет жить долго, но в безвестности, а если останется, то ему суждено вскоре погибнуть, однако его имя будет окружать вечная слава. Пока не погиб Патрокл, Ахилл выбирал жизнь и собирался отплыть на родину, утверждая: «С жизнью, по мне, не сравнится ничто» (Ил. IX 401). Когда же его друг пал в битве, жажда мести слилась у Пелида со страстью к военной славе, и он вернулся на поле сражений.

Хотя верховного вождя ахейского войска Агамемнона характеризуют самые почетные эпитеты («властитель мужей, пастырь народов» и т. п. ) главное качество Агамемнона — неспособность оценить ситуацию, неумение найти справедливое решение. В начале поэмы он отказывается вернуть отцу Хрисеиду, которую впоследствии он все равно должен отдать, потом делает ошибку, забирая себе у Ахилла Брисеиду, и из-за этой ошибки гибнет множество ахейцев. В IV песни он оказывается неспособным правильно оценить храбрость и героизм Диомеда, в IX песни, созвав совет, делает неправильный вывод о необходимости бегства. Ту же самую ошибку Агамемнон повторяет и в XIV песни. Гомер не говорит прямо, но, по-видимому, можно думать, что из-за такого непредусмотрительного вождя ахейцы надолго задержались у Трои, не будучи в силах взять ее. Агамемнон старается исправлять свои ошибки, спрашивает мнения других, и, может быть, поэтому ахейцы не меняют своего верховного вождя.

С оглядкой на Агамемнона все время живет его брат Менелай, у которого похищена жена и сокровища и который, как представляется, должен бы встать во главе ахейского войска, приплывшего мстить троянцам за понесенный урон. Однако Менелай отличается от других героев тем, что не хочет быть первым, не стремится превзойти других, нерешителен и безынициативен. Агамемнон говорит о нем так: «Смотрит всегда на меня, моего начинания ждущий» (Ил. X 123).

Немного похож на Менелая его красавец-соперник троянец Парис, называемый также Александром. Гектор должен постоянно его побуждать к бою, подбадривать и упрекает его подобно тому, как и Агамемнон Менелая (Ил. IV 423). Парису мало дела до сражений, устраиваемых Аресом, он больше склонен служить Афродите.

Верховного вождя троянского войска Гектора Гомер представляет как защитника родины, взявшего на себя тяжелую ношу ответственности за судьбу Трои. Для Гектора честь заключается не в гордости по поводу числа убитых врагов, в силе или умении владеть оружием, но в совершенно конкретном деле — защите родины. До последнего вздоха он защищает своих сограждан, родителей, сестер и родственниц, любимую жену и маленького сына, хотя и предчувствует, что «будет некогда день, и погибнет священная Троя» (Ил. VI 448). У Гектора болит сердце, что он не в состоянии прогнать пришельцев, не в состоянии защитить свою семью от грозящей беды. Поэтому его последняя встреча с Андромахой дышит глубокой скорбью (Ил. VI 390—502).

Заставляющий улыбнуться эпизод, в котором маленький сын не узнает и пугается отца, надевшего шлем, не может развеять страшного предчувствия и только делает его более трагическим. Сцена свидания Гектора и Андромахи показывает возможность другой жизни для мужей, беспрестанно убивающих друг друга, и благодаря этому эпизоду Гектор становится самым человечным героем «Илиады»: здесь он показан не только как воин, но и как любящий муж, нежный отец. Гомер не делает Гектора сверхчеловеком. Столкнувшись лицом к лицу с разъяренным Ахиллом, он пугается, но потом собирается и вступает в поединок, предлагая перед ним договориться, что тело погибшего победитель отдаст похоронить близким. Взбешенный Ахилл только издевается над таким предложением, но Гектор уже больше не боится. Когда он лишается копья и понимает, что придется погибнуть, он смело нападает на Ахилла с мечом, являя потомкам, как говорит Гомер, урок славной жизни и славной смерти.

В «Одиссее», как и в «Илиаде» Гомер пользуется тем же самым принципом индивидуализации, выделяя одну какую-либо черту характера героя. Некоторые действующие лица фигурируют в обеих эпических поэмах. Менелаю, Нестору, Агамемнону (с последним Одиссей встречается в подземном мире) поэт не добавляет ничего нового, а образ Одиссея во второй поэме, названной по его имени, намного богаче, чем в «Илиаде», где автор прежде всего подчеркивал сообразительность Одиссея. Сын Лаэрта говорит Ахиллу:

Ты знаменитей меня, а не меньше того и сильнее В битве копьем; но тебя, о герой, превзойду я далеко Знанием. (Ил. XIX 217—219).

Ум Одиссея — это не мудрость, подкрепленная жизненным опытом, а дар богов, придающий ему способность рационально анализировать сложившуюся ситуацию и находить лучшее решение. В «Одиссее» раскрываются другие стороны этого дара. Читатели удостоверяются, что Одиссей — практичный человек: осматривая необитаемый остров, он думает, что здесь росли бы хорошие хлеба и виноград. Он знает людей и умеет добиться их доверия, к каждому обращаясь так, чтобы расположить его к себе. Так, в VI песни он хвалит красоту царевны Навсикаи, желает ей счастливо выйти замуж, и, расположенная такими речами пришельца, девушка его кормит, одевает, показывает дорогу к городу. Одиссей любит подарки и богатство, но не это и не перечисленные выше качества подчеркнуты в «Одиссее». В «Илиаде» прежде всего отмечаются его ум и сообразительность, а во второй поэме главной его чертой является желание вернуться на родную Итаку. Сообразительность здесь только средство, помогающее этому желанию исполниться.

Двадцать долгих лет ждет Одиссея супруга Пенелопа, обливающаяся горькими слезами за прялкой и ткацким станком, видящая пророческие и обманчивые сны, слушающая рассказы зашедших путников, — а не слышал ли кто о пропавшем муже. Противоположность этой верной женщине — много раз упоминаемая и осуждаемая в поэме жена Агамемнона Клитемнестра, жившая с любовником Эгисфом, пока Агамемнон воевал в Трое, и погубившая вернувшегося мужа. Ожидание Пенелопы — это титанический труд, героический поступок, и Гомер не ошибается, говоря, что «и будет слава за то ей в потомстве» (Од. XXIV 192—198).

Другие действующие лица «Одиссеи» характеризуются также выделением одной какой-либо черты характера. Телемах — тип добродетельного сына: он изо всех сил старается заменить пропавшего отца, отправляется на его поиски. Калипсо — дочь титана, однако, хотя она и могущественная богиня, ничего титанического в ней нет, и Гомер характеризует ее как и людей, выделяя одну черту — одиночество. Эта нимфа живет на уединенном острове, который кажется далеким даже имеющему крылатые сандалии Гермесу. Одинокая богиня искренне радуется занесенному бурей Одиссею и хочет, чтобы он остался у нее навсегда. К сожалению, это ей не удается, Одиссей отправляется в путь, и Калипсо опять остается одна. Дочь царя феаков Алкиноя Навсикая только мелькает в поэме, но успевает оставить впечатление чистой юной девушки. Навсикая — смелая девушка, она не пугается Одиссея, покрытого илом и ряской, помогает ему, но идти с ним в город не хочет, поскольку незамужней девушке не подобает показываться с мужчинами. Гомер подчеркивает ее добродетель, сравнивает ее с зеленью распускающейся пальмы, с чистотой неба или родника.

Боги

Много раз молодые, бессмертные, счастливые боги Олимпа вмешиваются в жизнь людей, помогают, вдохновляют, побуждают, советуют, мешают, губят и т. д. Иногда, особенно неспециалисты, утверждают, что Гомер, как архаический поэт, еще не способен выразить чувства, психические процессы и поэтому привлекает на помощь богов. Вряд ли стоит доверять этому утверждению, проистекающему из чрезмерного высокомерия нашего века. Когда Гомер хочет, он прекрасно обходится без богов. Так, Приам говорит Гекубе, что он решил отправиться в лагерь ахейцев выкупить тело Гектора. Жена пытается его отговорить, но старец заявляет, что не изменит своего решения. Ему, конечно, нелегко спорить с Гекубой, но он сдерживает себя. Однако, когда любопытные троянцы, узнав новость, начинают собираться у входа во дворец, Приам не выдерживает: рассердившись, он хватает палку, прогоняет зевак и кричит на бездельничающих сыновей (Ил. XXIV 237—264). Здесь нет никаких богов, чувства людей человечны и искусно показаны Гомером. Боги не приказывают Ахиллу гневаться на Агамемнона и удалиться с поля боя, не боги вкладывают в уста Гектора слова, полные нежной любви к Андромахе. Когда Гектор стоит один против Ахилла, когда боги его покидают, он находит силы напасть на Ахилла с мечом (Ил. XXII 300—305). Гомер знает, как человека охватывает печаль (Од. XXIV 315), как сжимает сердце пронизывающая боль (Од. IV 716), как в тревоге бьются в груди сердца (Ил. IX 8), и отмечает тончайшие чувства. Вот Талфибий с Эврибатом приходят забрать Брисеиду. Им неудобно и стыдно за такой приказ Агамемнона, поэтому они стоят молча, но Ахилл понимает их положение и не гневается на них как на исполнителей приказа.

Таким образом, боги в поэмах Гомера появляются не из-за неумения или примитивизма поэта. Видимо, привлекая богов на помощь, старый певец хотел показать, что все происходит от бога: важные мысли и великие дела, успехи и поражения. «Храбростью ты знаменит, но она дарование бога», — говорит Агамемнон Ахиллу (Ил. I 178), «Трепетать не велит мне Афина», — утверждает Диомед (Ил. V 256), «И Афина ему ободрила сердце», — комментирует Гомер твердые и решительные слова Телемаха (Од. III 67—77).

Известный исследователь античности У. Виламовиц-Меллендорф выразил мнение, признанное некоторыми учеными, что в эпосе Гомера представлены божества двоякой природы: демоны и боги [19, 363—365]. Иногда боги проявляют себя как особые силы, скрытые в самом человеке. Такие внутренние советники или помощники, по мнению ученого, должны быть названы демонами. Другие владыки мира должны называться богами. Для обозначения богов Гомер на самом деле употребляет оба эти слова, но, по-видимому, не распределяет их значения так строго, как представляется уважаемому исследователю. Например, мы встречаем названных словом «демон» Афродиту (Ил. IV 420) и Аполлона (Ил. XV 418). Очевидно, что автор эпоса употребляет эти слова как синонимы [8, 49—54].

Люди в поэмах Гомера не являются абсолютными орудиями богов. Они могут и не послушаться бога, и жители Олимпа это знают. Прилетевшая сдержать ярость Ахилла Афина говорит ему: «Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен, с неба сошла» (Ил. I 207). Зевс сожалеет, что Эгисф не послушался совета богов жить добродетельно и поэтому погиб от руки Ореста (Од. I 28—43). Люди у Гомера гордятся, когда получают какую-нибудь милость от богов, но в то же время они и скромны, поскольку знают, что храбрость, физическая сила, доброе сердце, сообразительность, золотые руки и множество других вещей — не их заслуга, а дар богов.

Иногда утверждают, что боги Гомера аморальны: ругаются между собой, обманывают одни других, даже дерутся, внушают людям безнравственные помыслы [25, 409]. Некоторые исследователи считают такие описания комичными [18, 247, 26, 323—330], хотя думают, что это не доказывает атеизма Гомера. Действительно, можно согласиться, что на радостном празднике феаков прозвучавшая после веселых танцев песнь Демодока о неверности Афродиты (Од. VIII 266—366) развлекала присутствующих, однако по поводу комизма других сцен можно спорить: например, вряд ли можно считать комическим эпизод, в котором сотрясающий Олимп Зевс обещает Фетиде позволить троянцам потеснить ахейцев и сердито угрожает Гере (Ил. I 495—567). Думается, что бесчестные и недобрые поступки богов появились в эпосе из-за того, что в гомеровской мифологии нет специальных злых божеств, что функции и хранителей добра, и носителей зла предоставляются одним и тем же богам.

Прочие черты поэтики «Илиады» и «Одиссеи»

Распространено мнение, которое некоторые исследователи особенно подчеркивают, что эпос — это произведение, в котором коллективные интересы выше личных [26, 119]. Когда дело касается Гомера, это положение справедливо только с определенными оговорками. В «Илиаде», действительно, ахейское войско представляет собой некоторый коллектив, хотя подчеркивается и то, что для каждого отдельного воина поход — это средство обретения славы. В «Одиссее» никаких общественных интересов нет. Одиссей один противостоит ветрам, волнам, богам и людям. Поэтому, характеризуя гомеровский эпос, видимо, нужно бы больше подчеркивать не примат общества, но изображение объективных событий. Гомер спокойно рассказывает о мире, в котором беспрерывно чередуются жизнь со смертью, удача с неудачей, счастье с несчастьем. Иногда поэт появляется и сам, обращаясь к музам: «Мужа воспой ты мне, Муза» (Од. I 1); «Расскажите мне теперь, Музы, жительницы Олимпа» (Ил. II 484). (Ради точности здесь приводятся дословно переведенные цитаты.) Таких обращений в поэмах можно встретить только несколько. Чаще поэт ломает иллюзию объективного повествования и свою точку зрения высказывает при оценке того или иного поступка героев поэм. Так, в начале «Одиссеи», сказав, что царю Итаки не удалось спасти друзей, он не удерживается от замечания: «Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы, съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога» (Од. I 7—8). Определение «муж неразумный» заслуживает и Агамемнон, поверивший обманчивому сну (Ил. II 38), и Азий, не послушавший Полидаманта (Ил. XII 113), и другие неразумные герои (Ил. XII 127; XVI 46; XVI 686; XVII 236; XVII 479; XVIII 311 и т.д.). Конечно, эмоциональных оценок событий или действующих лиц поэм не слишком много. Гомер спокойно рассказывает о том, что происходит в пестром мире.

Героическим эпосом поэмы Гомера называются потому, что их герои могущественны, дали обжитого богами поднебесья величественны, замки городов высоки, ворота крепки, башни огромны. Героический эпос — это обычно поэмы активного действия [1, 49—90].

Для описания величественного мира прошлого подходящими становятся сложные эпитеты. Это длинные, медленно произносимые слова, множество которых возвышается над более короткими, как бы меньшими словами: длинноодежные троянки, мило улыбающаяся Афродита, эгидодержец Зевс, блещущий шлемом Гектор, многовесельные корабли, меднопорогие дома и т. д.

Однако Гомер видит мир как гармоничное целое и такой эпический монументализм прекрасно соединяет с его противоположностью — детализацией и бытом. Поэт подробно изображает битвы, спортивные состязания, стирку, охоту, пиры, дворцы, пастушеские занятия. Так, в XIX песни «Одиссеи» царь Итаки, притворившийся нищим, возвращается в свой дом. Бедный странник заслуживает благосклонность Пенелопы, и она приказывает Евриклее помыть ноги гостю, отказавшемуся от купания. Поэт неспешно рассказывает, как старушка взяла блестящий медный таз, налила холодной воды, затем столько же горячей и, начав мыть гостю ноги, нащупала шрам, по которому узнала хозяина. Вместо того, чтобы сказать, какие чувства охватили Евриклею, поэт спокойно вспоминает, откуда взялся этот шрам. Он подробно излагает, как когда-то дед этого странника приветствовал прибывшего к нему погостить внука, как его угощал, как уложил спать, как наутро все отправились на охоту, как Одиссея ранил огромный вепрь, как заживала рана, как он вернулся домой. И только рассказав обо всем, Гомер возвращается в покои Пенелопы, где нащупавшая шрам Евриклея лишается дара речи, но поэт успевает заметить, что нога Одиссея, которую нянька отпустила от неожиданности, ударилась об таз, как тот зазвенел, наклонился и вода пролилась на пол.

Все эти бытовые мелочи, описания вещей и работ не противоречат возвышенному и величественному слогу Гомера, не вызывают комического эффекта. Это происходит из-за особой эстетической установки Гомера. Он ведь все прославляет: богов и людей, животных и растения, воду и землю, оружие и посуду. Мир представляется поэту прекрасным: прекраснокудрая Калипсо, прекраснообутые ахейцы, прекраснокудрявые их жены, хорошо застроенная Итака, прекрасногривые кони, прекрасновенчанная Микена и т. д. Гостящие в доме Менелая юноши идут купаться в красивую купальню, красивый, как бог, Телемах отправляется в путь, Ахилл играет на красиво украшенной лире, Одиссей гордится, что может взять в руки красиво изогнутый лук, его соратники красиво натягивают паруса, изящно танцуют веселые танцоры у феаков, сын Приама красиво запрягает повозку. Поэт любуется каждой изящной вещью, каждым умело выполняемым делом, и такая его эстетическая установка уравнивает и великие дела, и мелочи.

«Красотой Гомер считает прежде всего то, что соответствует традиции, принятому порядку, старинным обычаям. Красиво не перебивать говорящего, принять чужестранца, защищать родину, победить или умереть на войне. Красиво то, что гуманно, солидарно; не красиво обижать нищего, гостю красивее переночевать у хозяина, а не на дороге, красиво помочь друзьям, не красиво волочить убитого врага по грязи. Красиво все, что целенаправленно, что происходит вовремя, обдуманно, разумно» [27, 115]. Сияние и блеск меди, серебра, золота в мире Гомера подчеркивают не столько его богатство, сколько свет, сияние, красоту. Этот красивый, блестящий мир — не рай, не имеющий никаких недостатков и зол, а космос — стройное, гармоничное целое. Рядом с красотой и добром существует множество страданий и мук, предназначенных для людей, проживающих короткую жизнь. Ахилл говорит Приаму, что во дворце Зевса стоят две амфоры: в одной — несчастья, в другой — блага. Из них владыка богов и людей, смешав, посылает людям и радость, и горесть. Как пример, Ахилл вспоминает судьбу своего отца Пелея: боги щедро одарили его богатством и властью, даже дали ему в жены богиню, однако Пелей дождался только одного сына, который не опекает своего старого отца, потому что отбыл на войну (Ил. XXIV 527—543). Человек в эпосе Гомера мудро осмысляет свое место в мире:

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков: Ветер одни по земле развевает, другие дубрава, Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают; Так человеки: сии нарождаются, те погибают. (Ил. VI 146—149).

За житейскую мудрость, выраженную в этом и других местах поэм, греки почитали Гомера как философа и учителя. Многие строки в обеих поэмах звучат как вечные истины:

«Дух терпеливый Судьбы даровали сынам человеков» (Ил. XXIV 49); «Не бесславно ему, защищая отчизну, Здесь умереть» (Ил. XV 496—497); «Благородно Быть для друзей угнетенных от бед и от смерти защитой» (Ил. XVIII 128—129); «Сколь здесь благие дела нам спасительней дел беззаконных» (Од. XXII 374); «Несказанное там водворяется счастье, Где однодушно живут, сохраняя домашний порядок, Муж и жена, благомысленным людям на радость, недобрым Людям на зависть и горе, себе на великую славу» (Од. VI 82—85); «Кто здесь и сам без любви, и в поступках любви не являет, Тот ненавистен, пока на земле он живет, и желают Зла ему люди; от них поносим он нещадно и мертвый; Кто ж, беспорочный душой, и в поступках своих беспорочен — Имя его, с похвалой по земле разносимое, славят Все племена и народы, все добрым его величают» (Од. XIX 329—334);

Поэт показывает, что иногда люди преступают установленные богами границы. Ахилл непомерно гневается, оскверняя тело Гектора, сватающиеся к Пенелопе женихи без всякой меры своевольничают в чужом доме, но нарушенная гармония была восстановлена, когда Ахилл заплакал вместе с Приамом или когда Одиссей отомстил женихам. Нарушивший меру, космический порядок, человек должен заплатить за свой грех. Когда вернувшийся Одиссей жестоко расправляется с женихами, Гомер поясняет:

«Диев их суд поразил; от своих беззаконий погибли» (Од. XXII 413).

Прекрасный, гармоничный мир, состоящий из противоположностей, поэт воспевает в поэмах прекрасной, симметричной формы, в поэмах, которые написаны певучим размером — гекзаметром, основа которого — чередование долгих и кратких слогов. Гекзаметр — означает «шестистопный». Гекзаметр — шестистопная строка, основная стопа которой — дактиль, состоящий из одного долгого и двух кратких слогов. Два кратких слога могли быть заменены одним долгим. Такая стопа называлась спондеем (- -). Пятая стопа строки обязательно должна была быть дактилем, последняя стопа — спондей или хорей. В середине третьей стопы, а иногда после второй и четвертой делается пауза, называемая цезурой (лат. caedere — резать).

Нужно обратить внимание, что стихосложение новых времен опирается совсем на другой принцип: чередование ударных и безударных слогов. Античные рапсоды всегда исполняли поэмы в сопровождении кифары. Видимо, наполовину исполняемый нараспев, наполовину декламируемый гекзаметр звучал похоже на песенную поэзию наших дней.

Гомера надо читать неспешно, стараясь вслушаться в его мысли и слова. Сколько мы услышим, зависит от нас самих, потому что, по словам Диона Хрисостома (40—115 гг. н. э. — греческий философ и оратор), Гомер каждому — и старцу, и мужу зрелого возраста, и ребенку — дает столько, сколько тот способен взять (Dio Chrys. XVIII 8).

ЛИТЕРАТУРА

1. Bowra C. M. Heroic Poetry, New York, 1966.

2. Eichhorn F. Homers Odyssee, Gottingen, 1965.

3. Finley M. The World of Odysseus, Harmondsworth, 1962.

4. Finley M. The Tojan War, London, 1964.

5. Germain G. Essai sur les origines de certains themes Odysseens et sur la genese de l’Odyssee, Paris, 1954.

6. Guterbock H. G. The Troy and Trojan War, Bryh Mawr, 1986.

7. Herman G. De interpolationibus Homeri, Lipsiae, 1832.

8. Kullmann V. Das Wirken der Gotter in der Ilias, Berlin, 1956.

9. Lesky A. Geschichte der griechischen Literatur, Munchen, 1971.

10. Lachmann K. Betrachtungen uber Homers Ilias, Berlin, 1865.

11. Nilsson M. P. Homer and Mycenae, Philadelphia, 1972.

12. Nitzch G. V. Erklarende Anmerkungen zu Homers Odyssee. Hannover, 1826—1840, I—III.

13. Page D. L. History and the Homeric Iliad, Los Angeles-Berkeley, 1959.

14. Parry M. L’epithete traditionnell dans Homere, Paris, 1928.

15. Parry M. The Making of Homeric Verse, Oxford, 1971.

16. Pillo G. Le code secret de l’Odyssee, Paris, 1969.

17. Schadewaldt W. Von Homer Welt und Werk, Leipzig, 1944.

18. Whitman C. H. Homer and the Heroic Tradition, New-York, 1965.

19. Willamowitz-Moellendorf U. Der Glaube der Hellenen, Berlin, 1931.

20. Willamowitz-Moellendorf U. Die Heimkehr des Odysseus, Berlin, 1927.

21. Wolf F. A. Prolegomena ad Homerum, Halle, 1795.

22. Андреев Ю. В. Раннегреческий полис, Л., 1976.

23. Андреев Ю. В. Поэзия мифа и проза истории, Л., 1990.

24. Гордезиани Р. Проблемы гомеровского эпоса, Тбилиси, 1978.

25. Зайцев А. И. Древнегреческий героический эпос и «Илиада» Гомера. — Гомер. Илиада, Л., 1990.

26. Лосев А. Ф. Гомер, М., 1996.

27. Лосев А. Ф., Шестаков В. П. История эстетических категорий, М., 1965.

28. Сахарный М. Л. Гомеровский эпос, М., 1976.

29. Снисаренко А. Б. Курс — море мрака, М., 1982.

30. Шталь И. В. Одиссея — героическая поэма странствий, М., 1978.

31. Шталь И. В. Художественный мир гомеровского эпоса, М., 1983.

Гесиод. Киклические поэмы. Гомеровские гимны.

Гесиод

Второй известный греческий поэт, автор эпических поэм — это Гесиод, живший в конце VIII в. до н. э. или в начале VII в. до н. э. в Центральной Греции, у подножья горы Геликон. Сохранилось два его сочинения: «Теогония» и «Труды и дни». В первой поэме Гесиод пытается систематизировать греческую мифологию, рассказывая, как появился мир, какие боги являются старшими, какие младшими, каковы их родственные связи. Больше внимания в поэме уделено старшим, а не олимпийским богам. Подобный характер имела и поэма о рождении героев «Каталог женщин», от которого сохранились только фрагменты. Авторство Гесиода в отношении других ранее приписываемых ему поэм («Щит Геракла» и другие сочинения, известные только по фрагментам или названиям) в настоящее время не признается.

Другая его поэма «Труды и дни» — первое сочинение дидактического (поучительного) жанра в европейской литературе. Дидактический жанр, введенный Гесиодом, просуществовал в течение всей античности и был очень популярен. В новое время, как известно, дело обстоит иначе: произведения явно дидактического характера порицаются, а на скрытые дидактические намеки смотрят с предубеждением. Теперь для дидактики осталось место только в духовных проповедях. Так произошло, видимо, из-за иного понимания роли и места писателя в обществе. В наше время творцы уже не считают себя воспитателями или учителями общества. Античный поэт считался и чувствовал себя опекаемым и вдохновленным богами (музами, Аполлоном), имеющим право и обязанность передавать знания и напоминать различные принципы морали.

В поэме «Труды и дни» автор обращается к брату Персу, который некогда подкупил нечестных судей и обидел его, присвоив большую часть отцовского наследства. Гесиоду пришлось немало потрудиться, а Перс быстро растратил легко полученное богатство. Тогда автор и создал поэму, намереваясь поделиться практическим и теоретическим опытом. Поэма не имеет ни сюжета, ни какого-либо действия, ни действующих лиц. Не очень ясна ее композиция [1, 239—274]. Одни исследователи делят ее на две части [6, 18], другие — на три, третьи — на четыре [10, 167—168], но все обычно соглашаются, что эти разнообразные поучения связаны общей дидактической установкой. Утверждается [4, 184—185; 5, 82], что главные темы поэмы Гесиода — труд и справедливость. Поэт вводит обе эти темы во вступлении к поэме (11—26), показывает связь между ними (27—41), мифами обосновывает эти фундаментальные истины (42—201), потом более подробно говорит отдельно о справедливости (202—285) и о труде (285—828).

Как и полагается эпическому певцу, Гесиод начинает поэму обращением к музам, которых он считает дочерями Зевса, призывая их славить могущественного отца, а Зевса — провозглашать справедливость. Поэту, видимо, очень хочется объяснить, как появились несправедливость и раздор, и он рассуждает, что есть две Эриды. Одна покровительствует желанию людей подражать лучшим, догнать и превзойти других, возбуждает здоровое, способствующее прогрессу соревнование. Так поступает старшая, сидящая у корней Земли, рожденная Ночью Эрида. По-видимому, здесь звучат отголоски древней доиндоевропейской хтонической лунарной мифологии. Гесиод не развивает мотива чрезвычайно важного пребывания Эриды у корней земли, который, возможно, означает желание всех растений и живых существ тянуться вверх, распространяться вширь, превосходить других, он подчеркивает только характерное для человеческого рода желание работать больше и лучше, увидев, как хлопочет другой. Вторая, появившаяся позже, Эрида поощряет войны, распри, споры, несправедливость. Поэт призывает Перса не общаться с ней.

Начав с Эрид, Гесиод продолжает далее мифологические темы, затем подходит к морали и конкретным советам по земледелию. Поэт призывает быть трудолюбивыми и добросовестными. Побуждая соблюдать свою выгоду, Гесиод порицает бесчестное присвоение чужого богатства, обман. «И никогда правосудных людей ни несчастье, ни голод / Не посещают» (230—231; Гесиод. Труды и дни. Земледельческая поэма. Пер. В. В. Вересаева. / О происхождении богов. М., 1990, с. 175), — утверждает он. Зевс заботится о справедливости, дав людям этот закон жизни и прислав на землю свою дочь Дику (Справедливость), а также тридцать тысяч стражей справедливости. Не подчиняющихся этому закону, бесчестно живущих людей настигает кара богов: «Беды великие сводит им с неба владыка Кронион» (242). Честность и справедливость должны восторжествовать: «Под конец посрамит гордеца непременно / Праведный» (217—218). Боги наказывают не только самого бессовестного человека, но и его потомков (240—241). Поэт прославляет труд, потому что только «труд человеку стада добывает и всякий достаток» (308), только трудолюбивого человека любят боги (309). В понятие честной жизни, проповедуемой Гесиодом, входит набожность. Поэт неустанно призывает почитать богов (241—336; 456; 706 и др.). Уже давно замечено, что идею поэмы Гесиода «Труды и дни» можно было бы выразить призывом: ora et labora (лат. ‘молись и трудись’).

Кроме общих поучений, поэт приводит множество конкретных советов. Хотя он сам не любит морских путешествий, но может рассказать, как содержать вытащенный на берег после окончания навигации корабль, когда отплывать и т. п. Больше всего поучений и советов в поэме обращено к земледельцу, поднявшемуся на заре: «Утром пораньше вставай и старайся домой поскорее / Весь урожай увезти, чтобы пищей себя обеспечить» (576—577). Поэт учит, когда что сеять, а когда жать, когда подрезать виноградные лозы и когда молотить хлеб. Он знает, из скольких деталей состоит телега, как изготовляется соха или пестик, как сушить виноград и т. п. Поэтому Гесиод не может не заслужить нашего уважения как первый европейский поэт, прославивший долю простого земледельца, скажем даже, маленького человека. А поскольку таких людей во все времена во всех краях — большинство, поскольку на плечах простых людей держится мир, так вместе с тем он прославил и основу существования всего человечества. В сверкающем и лучащемся мире гомеровского эпоса больше всего внимания уделялось героям, царям, богам. Боги «Илиады» и «Одиссеи» любят и опекают героев, а боги поэмы Гесиода любят работающих людей. Поэт сам понимает свою роль и значение и представляет свое сочинение не как будничную бытовую поэму, а говорит торжественно, как вдохновленный богами учитель и поэт, выражающий мысли Зевса:

Все же и при этом тебе сообщу я, что в мыслях у Зевса, Ибо обучен я Музами петь несравненные гимны. (661—662)

Это произведение Гесиода, полное мудрых рассуждений и поучений, как и произведения Гомера, рано стало греческой классикой. Его читали в школах, множество строчек Гесиода стали сентенциями: «Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил» (265); «Злее всего от дурного совета советчик страдает» (266); «Нет никакого позора в работе: позорно безделье» (311); «Брать хорошо из того, что имеешь. Но гибель для духа / Рваться к тому, чего нет» (366—367); «И не откладывай дела до завтрева, до послезавтра» (410).

Не раз высказывалось мнение, что дидактические мысли Гесиода не оригинальны, что они взяты из библейской «Книги Притчей» [2, 78; 7, 408]. Может быть, не стоит безоглядно доверять таким утверждениям. Во-первых, нет никаких доказательств, что Гесиод был знаком с Библией. Во-вторых, вечные ценности являются общечеловеческими, их постоянно повторяют и напоминают люди всех народов. Например, в поэме Гесиода звучит призыв: «Помни всегда о завете моем и усердно работай, / Перс, о потомок богов, — чтобы голод тебя ненавидел, / Чтобы Деметра в прекрасном венке неизменно любила / И наполняла амбары тебе всевозможным припасом. / Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца» (298—302). Усердные искатели влияний связывают его с притчей Соломона: «Кто возделывает землю свою, тот будет насыщаться хлебом; а кто идет по следам празднолюбцев, тот скудоумен» (Притч 12, 11). Мысли, конечно, схожие, но их можно найти и в пословицах разных народов, например, в русских: «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», «Терпенье и труд все перетрут», «Труд человека кормит, а лень портит», «Что потрудимся, то и поедим», «Гуляй, да дела не забывай» и др. [см., например, 10, 500—514]. Наверное, никому не придет в голову мысль утверждать, что на Гесиода оказало влияние русское народное творчество, но можно думать, что Гесиод черпал мысли не только из личного опыта, но и из выраженного в пословицах коллективного опыта греков, который он облек эпическим одеянием.

Поэт говорит серьезно, почти торжественно. В приведенных выше строчках звучит эпический эпитет «прекрасновенчанная» («Деметра в прекрасном венке»). Гесиод употребляет и другие эпитеты этого стиля: эгидодержец Зевс, прекрасноволосая Елена, светлоокая Афина и т. п. На эпический уровень Гесиод поднимает не только пословицы и поговорки, но и более длинное дидактическое повествование — басню: в поэме «Труды и дни» мы находим первую в Европе басню о ястребе и соловье (202—211). Считается, что, приводя ее, Гесиод хочет сказать: несправедливость господствует в животном мире, а людям боги предписали жить по справедливости [3, 35].

Влияние Востока иногда усматривается и в рассказанной Гесиодом истории человечества [10, 141; 11, 28—63]. Утверждается, что можно найти общие черты между увиденным иранским пророком Заратуштрой деревом с золотыми, серебряными, медными и железными венками или истолкованным пророком Даниилом в Ветхом Завете сном царя Вавилона, индийскими легендами и описываемыми Гесиодом в «Трудах и днях» пятью веками человечества. К сожалению, о прямых влияниях можно только догадываться, никаких ясных доказательств нет. Заратуштра (VII—VI вв. до н. э.), возможно, жил позже Гесиода, неизвестно, слышал ли Гесиод о Библии или об индийских легендах. Вряд ли нужно было так далеко искать эти сюжеты. Это могли быть похожие рассказы, по-своему трансформированные у каждого народа, передававшиеся из уст в уста, которыми поэт творчески воспользовался так же, как пословицами или басней.

Ведь историю человечества Гесиод рассказывает не просто так, а имея перед собой ту же самую дидактическую цель: честно прожившие свою жизнь люди золотого века по воле Зевса после смерти превратились в добрых демонов, которые ходят по поверхности земли; имевшие грехи люди серебряного поколения стали подземными демонами, а бесчестно жившее медное поколение погибло. Далее Гесиод вводит не упоминаемый более никем век героев. Это, без сомнения, воспоминания о микенских временах, которые воспел и Гомер. Походы предков в чужие страны, их завоевания очень нравятся поэту, и тех героев после смерти он отправляет на острова Блаженных. Эта часть поэмы диссонирует с остальным текстом, потому что вообще Гесиод порицает войны, раздоры, распри, в изображаемых им золотом и серебряном веках, помнящих, по-видимому, доиндоевропейские времена, нет войн, а пришедшее в мир с войнами медное поколение не заслуживает у поэта ни одного хорошего слова. Такие противоречия встречаются и в других местах. Поэт прославляет сидящую около корней Земли мирную Эриду, перенимая таким образом доиндоевропейские идеи, однако он также пересказывает и миф о Пандоре, характерный для индоевропейского мировоззрения.

Литература

1. Diller H. Die Dichterische Form von Hesiods Erga. — Hesiod, Darmstadt, 1966, 239—274.

2. Dornseiff F. Antike und Alter Orient. Leipzig, 1959.

3. Nestle W. Griechische Geistesgeschichte von Homer bis Lukian. Stuttgart, 1944.

4. Nicolai W. Hesiods Erga, Heidelberg, 1964.

5. Mazon P. Les travaux et les jours. — Hesiode. Theogonie. Les travaux et les jours. Les bouchier. Paris, 1928, 71—85.

6. Schmidt E. G. Einleitung. — Hesiod. Samtliche Werke. Leipzig, 1965, 9—51.

7. Spinner S. Herkunft, Entsthung und antike Umwelt des hebraischen Volkes. Wien, 1933.

8. Thomson G. Die ersten Philosophen, Berlin, 1961.9. Willamowitz-Moellendorff U. Hesiods Erga. Berlin, 1928.

10. Даль В. Пословицы и поговорки русского народа. М., 1957.

11. Тренчени-Вальдапфель И. Гомер и Гесиод. М., 1956.

12. Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981.

Киклические поэмы

Гомер и Гесиод не были единственными создателями эпических поэм. Были еще и поэмы, которые, собранные в единое целое, охватывали мифологическое событие от начала до конца. Еще в античности они были названы киклическими (гр. ‘кюклос’ — ‘круг’) поэмами. По поводу их датировки ученые спорят, но большинство считает, что они были созданы в VIII—V в. до н. э. В античности автором некоторых эпических поэм считали Гомера, в настоящее время указывают других сочинителей. Авторство некоторых поэм совершенно неясно.

Троянский цикл составили «Киприи», изображающие события до Троянской войны (созданы Стасином или Гегесием), об оказавших помощь троянцам Пенфесилее и Мемноне рассказывала «Эфиопида» (автор — Арктин), события после гибели Гектора изложили «Малая Илиада» (автор — Лесх) и «Разрушение Илиона» (автор — Арктин), возвращение ахейцев воспела поэма «Возвращения» (автор неизвестен), последние путешествия Одиссея описывала «Теспротида» (автор неизвестен), а его смерть — «Телегония» (автор — Эвгаммон). К Фиванскому циклу относились «Эдиподия» (автор — Кинетон), «Фиваида» (автор неизвестен) и «Эпигоны» (автор — Антимах). Были киклические поэмы о битвах богов и на другие темы. Ни один эпический цикл не сохранился, за исключением коротеньких фрагментов. В античности из циклических поэм черпали материал трагики и другие авторы.

Гомеровские гимны

Благодаря большому авторитету Гомера в античности, ему приписывали 33 сохранившихся стихотворения, написанных гекзаметром, так называемые «Гомеровские гимны». Теперь считают, что Гомер не был их автором, но кто их создал, — неясно. Гимны датируются VIII—VII вв. до н. э. Они посвящены Зевсу, Гере, Посейдону, Аполлону, Аресу, Гермесу и другим обитателям Олимпа, а также не принадлежавшим Олимпу божествам Дионису, Матери Богов, Гее, Селене, Гелиосу и другим. Одни гимны длинные, занимающие более, чем полтысячи строк, другие — короткие, имеющие 10—20 строчек. В них не только прославляется бог, которому посвящена песнь, но рассказываются связанные с ним мифологические истории. Например, в гимне к Деметре изображается похищение Персефоны, странствия Деметры в поисках ее, основание Элевсинских мистерий. В гимне к Гермесу излагается история похищения коров Аполлона. Некоторые «Гомеровские гимны», видимо, были созданы для хора и имели влияние на развитие греческой хоровой лирики.