Столичный доктор

– Да вы прямо расцвели, барин. – Я добился даже похвалы за обедом у Кузьмы.

От слуги опять попахивало алкоголем, но так, умеренно. Я даже задумался о том, чтобы тоже отметить свои успехи рюмочкой белой. Спросить водки не успел, на лестнице застучали шаги, в комнату зашли Серафим и незнакомый пучеглазый полицейский в шинели и фуражке. Оба поздоровались, перекрестились на образа, замялись в дверях, не зная, что делать.

– Кузьма, прими у господ верхнюю одежду и принеси стулья, – первым очнулся я.

– Прошу прощения за беспокойство, Евгений Александрович. – Священник переглянулся с полицейским. – Мы с Емельяном Алексеевичем только что из Екатерининской больницы. Пытались передачу оставить для доктора Зингера. Я бы исповедовать его мог при желании…

– Не томите, отец Серафим! – ускорил я священника.

– Доктор совсем плох. В беспамятстве третий день.

Полицейский пригладил пушистые усы, опять перекрестился. Пучеглазый оказался местным участковым приставом Блюдниковым. Фактически главой УВД района, переводя на современный мне язык. В ведении Блюдникова был весь Арбат вплоть до Троицких ворот, Остоженка и Никитская улица.

– Евгений Александрович, Арбату нужен свой доктор.

Пристав быстро освоился, уселся со священником за стол. Даже согласно кивнул, когда Кузьма вынес водку в графине и рюмки.

– Пять тысяч душ пашпортного составу, отходники, купцы, горожане… Все уже воем воют: найди нам доктора.

– Почему же вы этим занимаетесь, а не градоначалие?

Визитеры заулыбались.

– Они там без барашка в бумажке не почешутся, – пояснил Блюдников. – А у меня супруга третий день дохает так, что стены дрожат. Везти ее в Екатерининскую? Так ее там не примут.

Я задумался. Вот она, местная арбатская власть, сидит передо мной. Не генерал-губернатор на Тверской управляет городом, а вот такие люди. И поди им откажи…

– Господа, вы же знаете, что я повредил спину.

– Все понимаем! – Серафим аккуратно, без маханий выпил свою рюмку, занюхал хлебом. – Хотя бы несколько дней приемных. Вторник и четверг. С нашей стороны – любая помощь. Объявим среди прихожан сбор средств, да и тузы наши арбатские не поскупятся. Так, Емельян Алексеевич?

Пристав, косясь на бутылку, согласно покивал.

* * *

Четверг наступил уже на следующий день. Серафим оставил мне на бумажке адрес: дом Пороховщикова, прием с девяти утра до часу дня, потом обед, который мне сервируют в местном трактире, а после этого уже до упора, с трех пополудни до самого вечера. К бумажке прилагались ключи. А вот трудовой договор не прилагался. С зарплатой тоже ясности не было: чего-то мне там тузы соберут, а когда и сколько – не ясно. Деньги от студентов уже заканчивались, опять «семейство Баталовых вплотную подошло к финансовой пропасти».

Давши слово – держись, не давши – крепись. Взял с собой главный врачебный инструмент – часы-брегет – и по свежевыпавшему снежку доковылял, опираясь на Кузьму, до дома Пороховщикова. Вот и утренняя гимнастика у меня. Сильно лечебная. Грохнешься на нечищеной брусчатке – по второму кругу сломаешь спину.

Приемный покой Зингера находился в полуподвальном помещении в правой части дома. И там стояла конкретная такая холодрыга. Две длинные комнаты (зал ожидания и смотровая, совмещенная с кабинетом) были напрочь выстужены открытой форточкой. Из оконных щелей невыносимо сквозило, и я первым делом отправил Кузьму за газетами и варить клейстер. Будем утепляться. Сам же занялся двумя печками, благо возле них лежали дрова и розжиг. Вот отлично, просто замечательно: у дома нет центрального отопления, выживай как можешь.

После того как в печках разгорелся огонь, я осмотрел помещения. В первой комнате стояли лавки. На этом вся обстановка заканчивалась. Во втором была ширма, кушетка, письменный стол, пара стульев, раковина с рукомойником, который заполнялся водой сверху. На стене прибита полочка, а на ней стояли медицинские справочники. Еще был в наличии довольно просторный шкаф, запирающийся на второй ключ на связке.

Открыв створки, я обнаружил «аптеку». На полках стояли различные склянки с таблетками, каплями, лежал набор хирургических инструментов. Разумеется, слуховая трубка и жгут. А еще целый ящик разных трав, которые были рассортированы по бумажным конвертам. Ромашка, очанка, аир болотный, чего тут только не было. Вот и лечи как хочешь. Что там доктор выписывал в фильме «Не горюй» у Данелии женщине, упавшей с пяти ступенек? Подорожник?

Пришел Кузьма. Начал, вздыхая, заклеивать окна.

– Как закончишь, сделай мне чаю. И себе тоже, – распорядился я.

– Дык чайника нет. Надо за ним идти домой.

– Так сходи! И заодно инвалидное кресло притащи – мочи нет ходить.

– Раньше бы сказали, когда за газетами посылали!

– Вот ты мастер пререкаться… Перед уходом залей воды в рукомойник!

Я, перебирая руками по столу, добрался до стула, со счастливой миной приземлил пятую точку. Так, теперь посмотрим, какую документацию должен вести московский доктор. На столе в беспорядке были навалены рукописные врачебные карты. С ятями и фитами я уже освоился, почерк, к удивлению, был разборчивый, все в принципе понятно.

Чего только в картах не было… Капкан для ног – подагра, вороньи сапоги – трещины на ступнях. И грудная жаба, по-научному – стенокардия. Понятно, что не лечится. Она и в будущем будет бичом врачей и скоропомощников.

Много было карт женщин с грудницей. Я так понял, что так Павел Тимофеевич помечал мастит. Из лечения в основном назначались разные травяные сборы, прогулки, усиленное питание. Само собой, микстуры. Те самые, с наркотиками. Некоторые названия ставили в тупик. Ну что такое, например, чесоточный морс с розовым маслом? В чем лечебный эффект? Загадка. Лекарства фасовались не только в привычные таблетки, порошки и мази, но и в забытые уже «лепешки», «кашки»…

К удивлению, в приемном кабинете присутствовала и государственная отчетность. Зингер вел аптечный журнал отпуска лекарств, плюс некие списки пациентов с диагнозами и назначениями для медицинского департамента при МВД. Сто лет пройдет, а врачи все так же загружены писаниной. Причем в буквальном смысле: все документы заполняются от руки, все заверяются личной печатью доктора. Который у меня не было. Вот сюрприз! Надо ехать в Министерство внутренних дел, разбираться. Или дома поискать, должна где-то лежать, наверное. Не могла ведь ее актриска на память забрать?

Первый пациент нарисовался быстро. Некий шумный армейский поручик с традиционными подкрученными усиками и не менее традиционным выхлопом от ночного кутежа.

– Доктор, я к вам по деликатному поводу!

– Представьтесь сначала.

– Поручик Радулов Станислав Сергеевич. – Военный даже щелкнул каблуками сапог.

Потом снял шинель, отряхнулся от снега. Здравствуй, настоящая русская зима. Морозы за сорок, метели… А ведь я к такому совсем непривычный! В будущем если минус двадцать стукнет в столице на пару дней, все, тушите свет, ледяной апокалипсис наступает. Ладно, привыкну.

– Евгений Александрович Баталов, – назвался я, вытащил из стопки чистую карту. Начал заполнять. Возраст, род службы…

Пока писал, резко осознал, что приемному кабинету очень скоро понадобится, во-первых, уборщица, а во-вторых, мне кровь из носа нужен фельдшер. Без помощника я тут очень быстро сдохну, особенно если поток пациентов будет большой. Ладно, полы может помыть и Кузьма. Хотя начнет ныть. Но как без фельдшера?

– На что жалуетесь? – начал я с традиционного вопроса.

Поручик вздохнул, выглянул в соседнюю комнату. Там никого не было. Радулов плотно прикрыл дверь, помявшись, произнес:

– На жопу.

Ну вот. Первый геморрой на мою голову. И как его лечить? Лигирования нет, свечей нет. Прописывать холодный огурец внутрианально? Даже не смешно. Так, главное сохранять на лице покер-фейс, не улыбаться, вообще никак не реагировать. Еще обиженных пациентов мне не хватает.

– Пожалуйте за ширму.

Ситуация оказалась проще, чем я опасался. Обычный гнойный фурункул на правой ягодице. В народе неправильно его называют чиреем. Достал из шкафа спиртовой раствор в бутыли, помыл руки с мылом. Перчаток нет, халата нет, маски – тоже. Последнюю можно сделать самостоятельно. Нужно! И срочно… Очки! Вот что мне еще требуется. Очки без диоптрий. Вот брызнет фурункул гноем, и привет воспаление роговицы или конъюнктива. А до антибиотиков полвека пехом и ползком. И глаз терять совсем не хочется – у меня их всего два.

Продезинфицировал место операции, аккуратно вскрыл фурункул. Гноя было немного, быстро почистил внутри, залил спиртом. Заклеил пластырем, огромный моток которого лежал в нижнем ящике шкафа.

Поручик вел себя достойно, болтал ни о чем. Судя по его рассказам, чирей на заднице у кавалеристов – обычное дело. Занятия в манеже, неудачная посадка в седле, натер попу. В ранку попали бактерии, привет, фурункул.

– Сколько с меня, доктор? – Радулов натянул штаны, достал бумажник.

– Сколько не жалко.

Расценок я не знал, поэтому, чтобы не смущать поручика, отправился мыть руки. Да и армейские поручики, настолько я помню, миллионерами редко были. Странно, конечно, что он не обратился за помощью к войсковому лекарю, по службе.

По возвращении обнаружил на столе серебряный рубль. Ну что ж… С почином.

* * *

Стоило печкам нагреть помещения, как на огонек потянулся народ. В основном обычные москвичи: чиновники, студенты, военные. Были купцы, причем парочка старообрядцев, с бородами, двуперстным крещением. По нему их и опознал. Случаи все несложные: ОРВИ, растяжения, даже мозоли. Последние я никогда не удалял, но быстро набил руку. Распарить, надрезать… Все-таки в хирургии пятнадцать лет, кое-чего нахватался.

Потом пристав привел жену, мадам Блюдникову, морщинистую женщину с сединой в волосах. И кашляла она очень плохо. Послушал легкие, дал градусник. Итак, что у нас в наличии? Плохие хрипы в правом легком, температура тридцать восемь с половиной. Самая гнилая лихорадка, от такой кидает то в пот, то в озноб, что здорово изматывает. Будь я в двадцать первом веке, назначил бы флюорографию, анализы на инфекцию и сразу бы прописал антибиотики широкого спектра. Исключить бактериальное воспаление легких. Но где я и где тот самый век?

Чем же лечить? Нашел в аптечном шкафу грудной сбор: чабрец, корни алтея и солодки, молотый подорожник. Ну куда без последнего?

– Заваривать кипятком и пить два раза в день, – написал на листочке я способ приема, поставил жирную кляксу. – Купить в аптеке микстуру от кашля. Принимать на ночь.

Черт, а стоит ли на ночь назначать опиум или героин? Угнетенное дыхание, и привет.

– Нет, давайте днем, после обеда. Если состояние ухудшится, везите в больницу. Все ясно?

Получил еще полтора рубля мелочью, многочисленные благодарности. А на душе неспокойно. Все это не лечение, а фигня на постном масле. Либо выживет, либо нет. Отличная вероятность: целых 50 %. Нужны антибиотики. И сделать их не так просто. Выделить пенициллин-то можно. Что там? Плесень на среднеазиатской дыне амери? Но как его потом культивировать в промышленных масштабах? Автоклавы и прочие гаджеты из будущего – вот где главная засада.

За обедом в соседнем трактире я продолжал размышлять над лекарствами. Пока самым реальным представлялось создание знаменитого стрептоцида. Рецепт я знал: для синтеза нужно медленно нагреть анилин вместе с серной кислотой, выделится сульфаниловая кислота. Для чего нужен стрептоцид? Да примерно для всего. В любые раны, при ангине, а главное, при трахоме. Это же бич нынешней офтальмологии! Даже сейчас у меня на приеме была крестьянка с гнойным глазом. Потерла лицо грязными руками – и вот, получите, распишитесь за накладную на гроб, потому что ослепшая долго не проживет.

Значит, мне надо идти на медфак МГУ. Без вариантов. Привлекать химиков, синтезировать стрептоцид. Да, с него и начнем.

* * *

Под конец дежурства началось то, чего я боялся больше всего: плохие роды. У купца Калашникова рожала жена Матрена. Причем мучилась она уже больше суток, и никто из родни почему-то не почесался вызвать акушера или отвезти страдалицу в больницу: мол, так родит. Странное дело, уж повитуху пригласить должны. Купцы, не рвань подзаборная.

К купцу домой ехал уже в инвалидном кресле – у самого были такие боли, что хоть на стенку лезь. Слава богу, догадался собрать тревожный чемоданчик и положить бутылку с хлороформом. Оказалось, повивальная бабка была, да не одна, аж две проводили консилиум, поминутно крестясь на иконы. Пока мыл руки и разгонял бестолковых повитух вместе с родственниками, вспоминал курс акушерства. Эх, надо было еще справочник с собой взять, тупая я башка. Хорошо, повитухи рассказали о схватках и времени отхождения вод.

После ощупывания живота ситуация прояснилась. У купчихи оказалось тазовое, ножное предлежание плода и выраженная слабость родовой деятельности. Со слов моих предшественниц, схватки короткие и слабые. Безводного периода – несколько часов. Если не брать оперативную хирургию и обвития пуповиной, самое дерьмовое, что может быть.

Так, что же делать?.. Поворот по Брекстону-Гиксу? Это не то. Что же в голову лезет ерунда всякая? Никаких перспектив для дальнейшего благополучного родоразрешения не вижу. Решил извлечь плод за ножной конец, потому что на головку снаружи опоздали. Матка в тонусе, ничего не получится. Рисков, конечно, куча. В первую очередь, можно убить плод. Во время манипуляций сломаешь нежные косточки, пока на свет появится, умрёт от травматического шока. Или ещё чего натворишь по неопытности.

Старая добрая деревянная трубка-стетоскоп. А ведь до сих пор в ходу, в смысле в двадцать первом веке. Прослушал сердцебиение плода. Тут все не очень хорошо. Учащенное и приглушенное. Теперь пульс Матрены. Частит, но в пределах нормы.

Снял пиджак, закатал рукава рубахи, после чего усыпил через тряпочку бледную, потную роженицу, приготовился. Черт, как не хватает стерильных перчаток! Ведь сколько руки ни мой и ни дезинфицируй в спирте, все одно можно что-то занести. Зато хлороформом воняет, как бы самого не срубило. Лишь бы не закурил никто рядом. Я форточку велел открыть, но вдруг? Штука хоть и не такая взрывоопасная, как эфир, но все равно летучая.

А теперь начинается самая жесть. Не дай бог, кто увидит, как я засовываю ладонь во влагалище… Запер дверь на щеколду, вдохнул, выдохнул. Самого трясет, но глаза боятся, а руки делают. Так, где у нас головка ребенка? Справа. Значит, раздвигаем половые губы, засовываем во влагалище правую руку. Женщина сквозь наркоз стонет, на меня начинает литься слизь и сукровица. Продвигаюсь в матку. Тут уже полное открытие давно. Когда там я учил-то акушерство? Да, обязательные роды принял, так, во-первых, под надзором старшего товарища, а во-вторых, для студентов подбирали варианты «не мешай, само получится».

Дождавшись окончания схватки, я нащупываю ножку. Уже легче. Вторая где-то рядом должна быть! Так, без паники, вот она. Помогаю себе второй рукой, немного нажимая сверху на живот роженицы. Пот льет на глаза, а помочь некому. Нет, обязательно нужна медсестра или фельдшер. Все маленькое, хрен поймешь там внутри. Гинекологическое кресло! Полцарства за него отдам.

Потянул за ножки плода. Осторожно, никаких резких движений, а то сейчас будут ножки отдельно от ребенка! Пару раз пальцы соскользнули. Наружной рукой придерживаю дно матки, хотя головой понимаю, что толку от этих манипуляций мало. Вроде все. Ребенок пошел.

Я понимаю, что мне прилично так повезло. Если бы таз прошел дальше, полностью закупорив родовые пути, фиг бы там я так его вытащил, только кесарево. При все тех же шансах 50 на 50.

Плод родился до головки и повернулся спинкой кпереди. Слава богу, запрокидывания ручек не было, иначе я и не знал бы, что дальше делать! Я положил ребенка на свою руку, засунул указательный палец ему в рот, чтобы зафиксировать шею, и наконец-то извлек головку! Прямо гора с плеч!

Ну-с, кто у нас тут? Синий, сморщенный, весь в слизи. Как бы не уронить. Судя по самому важному органу между ног, мальчик. Я шлепаю по попке ребенка, дожидаюсь первого крика, после чего укладываю рядом на кровать, перевязываю и перерезаю пуповину. Остается дождаться выхода последа и… мыться! От ста граммов тоже не откажусь.

Убираю тряпку с хлороформом с лица родильницы, хлопаю ее по щекам. Пульс? Медленный, где-то шестьдесят ударов в минуту.

О! Глазками моргает.

– Парень у тебя родился, – кладу ребенка на грудь. – Радуйся!

Глава 5

Купец оказался радушным и гостеприимным. На радостях натопил мне баньку во дворе дома, приказал накрыть поляну. Сам лично пропарил и помог с перемещениями – спина после «поворота на ножку» просто отваливалась. Пока я мылся, Кузьма успел наклюкаться наливки, которую ему поднесла счастливая мать Калашникова, причем до состояния «пою песни». Решил, что буду наказывать слугу за пьянство рублем. Как выяснилось, Баталов платил небольшие деньги Кузьме. Давал в конце месяца трешку или пятерку, чем радовал последнего неимоверно.

Зря я думал, что, попарившись и скромно отметив рождение ребенка рюмкой водки с грибочками, я буду свободен. Свобода вообще очень относительное понятие. Вот, например, одежда. Если у вас ее заберут в стирку, вы лишитесь свободы? Голым же не пойдешь по улицам, так? Или вот такое понятие, как свобода для… Калашников ничтоже сумняшеся позвал к себе всех окрестных соседей: наследник родился! До этого одни девки выпрыгивали из жены, а тут пацан. И какой важный… Заставил всех поволноваться, вон, даже дохтура вызывали, важного человека. Приват-доцента!

Это слово купец за время застолья произнес раз двадцать на разный лад. И откуда только узнал? А наш доцент то, доцент се… И ведь не было его на родах. Более того, зашел к жене на минутку, погладил по плечу – и за стол. Тут же товарищи пришли! В буквальном смысле: члены одного товарищества, которое торговало сукном. То есть товаром. Свобода «для» состояла в том, что надо уважить товарищество, выпить со всеми, рассказать, какой я молодец, за что будет заплачено целых двадцать рублев! Это, конечно, Калашников по-пьяни нагусарил. Дескать, смотрите, мне по плечу, я крут.

Я бы постеснялся взять такую сумму за роды. Да, они были сложными, ребенок заставил меня поволноваться. Но брать за одни роды месячный оклад рабочего? Спас Кузьма. Хоть и пьяный, он протиснулся между галдящими купцами, сгреб купюры.

– Сохраню для барина! – Слуга засунул деньги за пазуху, махнул поднесенный шкалик.

Я так пить, как пили за столом, физически не мог. Купцы запросто наливали по чарке (то есть по полстакана) и пили будто воду, тут же добавляя новую порцию. Не то телосложение и здоровье, поэтому отправился проведать Матрену. Та уже порозовела, смогла сама сесть в кровати. Ребенок присосался к груди, словно пиявка, аж причмокивал. Вокруг вились взявшие вынужденный перерыв повитухи, наверное, отрабатывали гонорар.

– Намаялся баламошка, – засмеялась мать. – Ужо какой голодный!

– Корми, корми. – Я взял женщину за запястье, померил пульс. – Сейчас идет самое важное молоко, молозиво. Самый ценный иммунитет в ребенка заходит.

Матрена на меня посмотрела удивленно, но ничего не сказала. Говорит доктор непонятные слова, и ладно, главное, что всё позади уже.

Я поправил махровый халат, который мне выдали вместо испорченной рубашки.

– Пульс хороший. Дай-ка ребенка посмотрю.

В универе мы проходили шкалу Апгар: насколько жизнеспособен младенец по сумме ряда показателей. Дыхание, давление, рефлексы, цвет кожи и прочее. Когда родился, то было баллов семь, наверное. Но я же протер чистой тряпицей рот от слизи, и сейчас уже прямо молодец, уверенные баллов девять! По уму надо сразу завести на него карту и вписать показатели, ведь отдельного педиатра на Арбате нет. Так что это мой пациент и дальше. Но как измерить вес? Или давление? Какие там антибиотики? Стрептоцид? Простая манжета! Дайте мне ее, и я переверну мир. Где Рива-Роччи на пару с Коротковым? Быстрее уже делайте сфигмоманометр, невозможно работать ведь!

– Как решили назвать ребеночка? – поинтересовался я, разглядывая орущего пацана: бяда, от сиськи отняли.

– Макар, – улыбнулась Матрена. – По святцам так положено. Пьют там мои?

– Как не в себя, – покивал я. – Где мне можно прилечь на ночь? Умаялся, да и темно уже…

– Велю постелить.

И тут на моих глазах женщина, которая мучилась более суток и только что перенесшая тяжелейшее испытание – я вводил руку чуть не по локоть, – подхватывает ребенка и встает с кровати. Матрена оказалась сильно пониже меня, широкая в кости, полненькая. Нет, есть все-таки дамы в русских селеньях, коня на скаку в горящую избу введут и выведут.

* * *

Утром проснулся рано, растолкал Кузьму, который спал на тулупе, брошенном рядом с моей кроватью. Доковылял в клозет, умылся. У купца все тут было современно, никакой дыры в полу, над которой надо парить в позе орла. Да и не смог бы я ее пока освоить. Спина, к моему удивлению, практически не болела, и ноги я переставлял вполне бодро. Для себя решил, что продолжу закачивать мышцы вокруг позвоночника и заниматься физкультурой. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух.

Зашел в гостиную. Тут, громко храпя, на полу вповалку спало несколько купцов. Я так понимаю, не из первой сотни. Духан стоял, конечно, такой, что топор можно вешать. Взял со стола несколько пирогов с визигой и малиной, поймал заспанную бабу-подавальщицу.

– Где моя рубаха?