Русские друзья Шанель. Любовь, страсть и ревность, изменившие моду и искусство XX века

Выглядела Коко в день показа так, будто специально хотела подчеркнуть свой возраст; как мне показалось, наихудшим образом за последние годы: она была в черном канотье, похожем на шляпку времен ее юности, в кургузой куртке-болеро, тоже черной, отдаленно напоминавшей о корриде, и в темно-серой юбке ниже колена. Ну просто пожилая учительница провинциальной школы.

В любом модном журнале и, соответственно, на улицах Парижа или в театре, каждый мог видеть молодых женщин в пышных платьях с многослойными юбками, талии были утянуты. Все после войны хотели наряжаться! Но Коко, как всегда, не желала считаться с другими.

Мне стало казаться, что неуспех – это лучшее, что может ожидать мадемуазель сегодня. Гораздо хуже, если ее засмеют: как она сможет пережить насмешки от людей, оценивающих моду? Многие раньше заискивали перед ней, некоторые завидовали. Да она и сама никогда никого не жалела…

Молодой человек с фотоаппаратом, похожий на американца, в дверях сказал своему спутнику по-английски: «О’кей, посмотрим на платья для старушек». Моя жена, услышав это, повернулась ко мне с шутливой гримасой ужаса, беззвучно спросила: «Сбежим?» Я отказался: кто-то должен был быть с Коко, даже если она сама решила выставить себя на посмешище. Правда, я искренне не мог понять, зачем ей это – очередное испытание и гарантированный позор.

Пришел Серж Лифарь, сразу за ним Жан Кокто со своим другом, красивым актером. Кокто выглядел обескураженным, думаю, его поразительный нюх предсказывал ему провал сегодняшнего действа, ему явно не хотелось быть причастным к неудаче. Жан Кокто всегда на стороне молодых и успешных. Я вдруг подумал, что Мися отсоветовала бы мадемуазель торопиться с этим показом. Но Миси Серт не стало в 1950-м.

Мы с Еленой и с Лифарем продолжали рассматривать коромандельские ширмы: кроме тех, что стояли у основания лестницы, три или четыре располагались вдоль стен, на них были птицы и драконы, камелии. Впервые стилизованный рисунок камелии я увидел на эскизах Матисса, когда Серж Дягилев заказал ему костюмы для балета «Соловей». Затем этот рисунок, в точности, без изменений, появился в рекламе и на украшениях Шанель.

Мы с Еленой устроились в последнем ряду; первый ряд полагалось занять потенциальным клиенткам, там сидели две дамы, с которыми я не был знаком. Следующие ряды предназначались журналистам – парижским, английским и американским. Я опасался, что журналисты проигнорируют показ, но их собралось немало. Правда, они рассаживались с такими постными лицами, будто пришли на оглашение завещания умершего родственника, подозревая, что их обделили.

Всего пришло человек шестьдесят. Я помнил показы на Рю Камбон середины двадцатых, да и в тридцатые годы так бывало: в день показа новой коллекции в магазин Шанель набивалась возбужденная толпа, салон не мог вместить всех, и вход охранялся полицией. Мадам де Ротшильд, княгине Романовой или Ольге Пикассо приходилось обращаться к помощи жандармов, чтобы пробраться сквозь толпу.

– А где хозяйка?

– Убежала наверх, волнуется.

– Да, известное дело, катастрофы последнего часа перед премьерой. Я тоже волнуюсь за нее, – сказал Лифарь, затягиваясь сигаретой.

– Не только ты, Серж, – ответил я.

– Это интересно хоть кому-то, как считаешь? – продолжал беспокоиться Лифарь. Я в который раз поразился, насколько стойко, вот уже тридцать пять лет, держится его русский акцент.

– Откуда я знаю. Коко сказала, что почти неделю не спала.

– Ради чего, Поль, объясни мне?! – всплеснул руками Лифарь.

Я пожал плечами. Хотя мне было понятно, почему она затеяла это, я даже знал, почему она торопилась, работая последние три месяца с напряжением, невероятным для ее возраста и состояния здоровья.

Незадолго перед этим мадемуазель удалось одержать победу в бизнесе: после ее выходки с появлением «новых» ароматов Пьер Вертхаймер, очевидно просчитав риски, решил пойти на переговоры с Шанель… К удивлению многих (в том числе удивились: адвокат Шанель Рене де Шамбрен, Шпатц и мы с Еленой), Вертхаймер предложил мадемуазель по-настоящему выгодные условия. Он оплатил ее долги, а также возместил, в долларах, «упущенную выгоду» за двадцать пять лет! Пьер Вертхаймер назначил Шанель фиксированную ренту от продаж духов ее имени по всему миру, это стабильный и постоянный доход.

«Лошадка сбросила жокея», – сказала мадемуазель. В такую победу в последнее время никто, кроме нее самой, не верил; сколько раз она мне говорила, что ее адвокат Шамбрен – «жалкий трус».

Но одновременно ее двенадцатилетней жизни со Шпатцем пришел конец. Была ли там идиллия хоть когда-нибудь? Искренняя привязанность с его стороны? Мадемуазель мало мне рассказывала, лишь в последнее время иногда намекала, что они со Шпатцем часто скандалят и иногда дело доходит до драки. Похоже, ей совсем не с кем было поделиться, она сама стала приезжать к нам. В конце концов даже моя жена стала относиться к ней мягче, понемногу привыкнув к неподражаемому нарциссизму Коко.

После заключения соглашения с Вертхаймером Шпатц стал требовать скорой свадьбы и составления брачного контракта. Может быть, сама мадемуазель и пошла бы на это, все-таки она-то любила Шпатца, осознавая, что он ее последняя любовь. Хотя Коко жаловалась, что ей не хватает романтичности и тепла в этих отношениях. Она была слишком гордой, чтобы просто сказать: «Я чувствую, Шпатц меня не любит». Мы с Еленой, жалея Коко, старались ее уверить, что дело в его немецкой сдержанности.

После того как документы с Вертхаймером были подписаны, Шпатц потребовал в брачном контракте не только отписать ему половину ее доходов, но и завещать ему деньги и недвижимость во Франции и Швейцарии после ее смерти.

– Нацист! – часто ругалась мадемуазель.

– Ты только что узнала об этом, дорогая? – усмехалась моя жена.

В ответ мадемуазель поворачивалась к Елене – всем телом, смотрела на нее своими яркими глазами, потом громко фыркала:

– Ты права.

Мадемуазель призналась мне, что оплатила долги Шпатца и положила на его счет деньги, сумму я не знал. Какое-то время Шпатц продолжал настаивать на свадьбе (раньше он тянул с браком, что обижало мадемуазель). Бурные ссоры, переговоры, разъяснения адвоката, поездки мадемуазель в Париж для консультаций, поездки Шпатца в неизвестном направлении – все стоило Коко здоровья и нервов, и наконец закончилось их расставанием.

Мадемуазель, разумеется, утверждала, что сама выгнала Шпатца и давно хотела с ним порвать, что он ей надоел. Но мы с Еленой видели, что она страдает, и понимали, что «нацист» ее бросил. Позже стало известно, что Шпатц переселился на юг Испании с молодой подругой. Шанель была унижена.

Этот показ, что вот-вот должен был начаться на Рю Камбон, был для Коко возможностью доказать миру, что слава ее жива и ее талант превосходит способности «всех этих новых женоненавистников». О молодых кутюрье, своих коллегах-конкурентах, она высказывалась пренебрежительно, не признавая заслуги ни одного из них.

Но больше всего это была мечта о мести Шпатцу.

…Затрещали, раздвигаясь, коромандельские ширмы. «Дамы и господа, мы начинаем», – объявила помощница. Высокие девушки в платьях и костюмах прямого и простого покроя, напомнивших мне униформу австрийских военных, в темных жестких канотье, глубоко надвинутых на лоб, спускались по лестнице, каждая держала табличку с номером модели платья. Они быстро проходили вдоль рядов зрителей – не виляя бедрами, не улыбаясь и не останавливаясь. Затем они проворно и изящно разворачивались, еще раз проходили вдоль первого ряда и удалялись в боковую дверь салона.

Я не знаю, где мадемуазель успела набрать таких девушек. Лицо каждой, даже без улыбки, имело приятное выражение, которое дается хорошим воспитанием и количеством прочитанных в детстве книг. Тридцать лет назад в доме мадемуазель работали аристократки, в основном русские эмигрантки. Новые девушки были другими, больше похожи на француженок или англичанок, но они тоже казались изысканно-аристократичными. Мне показалось, они были такими, какой мадемуазель хотела быть в молодости; в ней не было врожденной утонченности, многое Коко приходилось перенимать у любовников, зато она хорошо разбиралась в том, что называют благородными манерами.

Я помнил овации, смех и крики восхищения в этом зале. Теперь манекенщицы ходили в полной тишине, никто не аплодировал. С картонками в руках, со вздернутыми подбородками (в этом узнавалась манера хозяйки), девушки были похожи на прогуливающихся заключенных, прекрасных каторжниц без имени и голоса. Так прошел тихий тягостный час.

Иногда в зеркалах вдоль лестницы, по которой спускались девушки, можно было видеть лицо мадемуазель. Коко стояла наверху, слегка сгорбившись, не улыбалась, одна рука в кармане, другая с сигаретой.

Мы с Еленой тоже не аплодировали; боялись унизить ее жидкими аплодисментами. Но была и другая причина – нам тоже не нравилась одежда, которую мы видели. Это было выверенно, но выглядело скучно и чересчур строго.

Наконец ширмы с золотыми драконами закрылись. Гости разошлись на удивление быстро, в молчании, в салоне остались мы с Еленой и Лифарь.

– А Кокто? – спросила Елена. – Он что, ушел?

– Сбежал среди первых.

– Злодей. Она так много ему помогала всегда, – проворчал Лифарь. – Поужинаем вместе? Кто пойдет наверх и позовет Коко?

Ширмы снова затрещали, появилась директор-распорядительница, грузная пожилая дама.

– Господа, мадам! Показ окончен! – сказала она нам, словно мы были посторонними.

– Мадам, мы друзья! Передайте мадемуазель, что мы будем ждать ее в баре «Ритца».

– Нет, месье. Мадемуазель сказала, что никого не хочет видеть. Она отдыхает. До свидания, я погашу свет.

* * *

…На следующий день я купил много газет. Самое корректное, что там можно было прочесть о вчерашнем показе: «Это выглядело ужасающе старомодно». Но было и то, чего я боялся, – снисходительные насмешки, намеки на сотрудничество мадемуазель с нацистами, фразы о «неженственном возрасте» и «сельском кладбище платьев». Мне не удалось найти ни одного доброго или хотя бы не слишком злого отзыва. Все хором словно кричали ей: «Уходи! Твое время закончилось!»

Я с самого утра звонил в апартаменты мадемуазель каждые полчаса. Прислуга, естественно, ее не подзывала, но я оставлял раз пять, не меньше, одно и то же сообщение: «Когда я могу навестить мадемуазель?» Наконец мне было сказано, что я могу прийти на Рю Камбон к шести вечера.

Я не знал, что скажу Коко. Единственное, что крутилось в голове: «Мы с Еленой это лето проведем в Швейцарии и всегда ждем тебя в гости». Очевидно, что Шанель теперь нет смысла оставаться в Париже. Интересно, посылала ли она за газетами? Читала ли все эти гадости о себе?

Коко не казалась обескураженной – лишь усталой. Мы пили кофе, сидя на диване в ее апартаментах, вокруг опять было много китайских ширм с различными сюжетами росписи. На полке над диваном я увидел забавный предмет.

– Это дерево Миси. Последний ее подарок, – проследила мадемуазель за моим взглядом.

– Японское дерево?

– Это Мися подарила, когда я примчалась в Париж проститься с ней… Она снова меня обманула! – сказала она нежно и хрипло рассмеялась.

– Ну а сейчас-то что? – оторопел я.

– Посмотри, что там наверху. Надо было додуматься! Я же говорила, у Миси никогда не было вкуса! – Дотянувшись до дерева, она отцепила от верхушки кольцо и протянула его мне; это было старинное украшение с сапфиром и бриллиантом.

Прошлой осенью исполнилось три года, как не стало Миси Серт. Она прожила почти семьдесят восемь лет – долго для ее образа жизни. Кроме Коко, она потеряла всех: сначала Мисе пришлось хоронить своего ровесника Сержа Дягилева, через несколько лет она проводила в вечность Русудан Мдивани, молодую соперницу и названую дочь. Потом Мися потеряла неверного мужа, своего единственного возлюбленного – Жожо Серта. В последние годы Мися очень ослабла, слепота и наркотики доканывали ее. Умерла она, как говорили, от слабости и истощения. Мадемуазель посылала подруге деньги и оплачивала уход за ней; она обрядила и загримировала Мисю в последний раз и похоронила ее.

– Она вручила мне перстень вместе с этим кошмарным сооружением и сказала… о нет, сначала она проворчала, что жизнь оказалась не такой уж прекрасной! Ну, Мися в своем репертуаре. А потом подарила мне этот перстень, что-то сказала про Дяга и Мясина, приврала, наверное, как всегда. Уверяла, что перстень принесет мне огромный успех, какого я еще не знала… представляешь, какая чудачка наша Мися, – у меня уже был успех! Куда больше-то?

– Но все еще может быть, – сказал я вежливо, отдавая перстень. – Похоже, он ценный.

– Она, как всегда, фантазировала и несколько раз повторила, что я добьюсь этого успеха с кем-то вместе, – мадемуазель вздохнула, – а видишь, я снова одна!

Мы помолчали.

– Ладно. Она меня любила.

– Ты много сделала для нее.

– Она для меня тоже… помнишь, когда не стало Ириба, я онемела на несколько дней. От горя и ужаса. Мися возилась со мной как с ребенком, укачивала, кормила с ложечки. Ну, и когда погиб Бой, она просто поделилась со мной своей силой. Моя дружба с Дягилевым – это тоже Мися, только благодаря ей, – ну, в общем, ты сам все понимаешь, Поль. В общем, если бы не Мися, я бы умерла полной дурой.

Мадемуазель поставила дерево с коралловыми ветками перед собой на столик и стала прикручивать перстень на верхушку, там было некое подобие спирали.

– В ней была врожденная сила непонятного свойства. Мы ведь неравны от природы – некоторым дается огонь внутри, огонь особой силы, который очень привлекает других людей. Поэтому люди искусства толпились вокруг Миси, когда она была молодой. Ну, и Дягилев, конечно, сразу выбрал ее в подруги. Этот дар силы – он необъяснимый, и его нельзя приобрести, ты знаешь. Пока человек щедро им делится, как поступала Мися, то все хорошо. А потом… – Мадемуазель задумчиво оценила, насколько хорошо перстень держится на дереве из кораллов, потрогав его пальцем. – И она вот говорила, что найдется человек, который будет мне помогать во всем, и будет успех, потому что этот перстень какой-то там талисман для двоих. – Она саркастически рассмеялась. – Мисин бред!

Я подумал, что может быть именно Мися Серт и была подлинным талисманом мадемуазель. Теперь, когда ее нет, вряд ли у Коко что-то получится. Похоже, мадемуазель тоже из уходящей эпохи – той, в которой остались ее друзья Мися и Дягилев.

– У тебя такой вид, Поль, будто ты пришел навестить больную. Какое сочувствие на лице, ты такой смешной! – Коко начала смеяться.

Я испугался: а вдруг это у нее истерика и сейчас она осознает свой провал, прямо сейчас, при мне, и начнет рыдать?

– Не бойся, не начну плакать у тебя на плече, – она, как обычно, угадала мои мысли. – У меня урок вокала через час – так что допивай и ступай.

– Продолжаешь петь?

– Это самое лучшее, что я могу сделать. Сегодня буду радоваться двум вещам: во-первых, что нашла в себе силы оставить этого нациста, а не цепляться за него. И второе, главное, – я снова почувствовала вкус к сумасшедшей работе! Думаю, просто мое лучшее время еще не наступило.

Это было так неожиданно и так самонадеянно, что я поперхнулся кофе. Горничная позвала мадемуазель к телефону. Шанель вернулась сияющей:

– Знаешь, кто звонил? Пьер Вертхаймер, из Нью-Йорка. Он будет в Париже в понедельник.

Пьер Вертхаймер прилетел, прочитав в газетах о неудачном показе. Он предложил Шанель неограниченный кредит для создания следующей коллекции. Вертхаймер вложил большие деньги в сеть новых магазинов Шанель и в рекламу фирмы в США. С тех пор у нее всегда была поддержка, при полной свободе и безусловном доверии партнера. Именно за океаном началось возрождение ее славы и успеха. Спустя пять лет мадемуазель стала успешнее и, вероятно, счастливее, чем когда-либо за долгую жизнь. За несколько недель до смерти она утвердила новые духи – «Шанель № 19». Аромат женщины, познавшей и триумф, и одиночество в полной мере; редко кому из смертных пришлось испытать эти состояния с такой силой. Она была из тех, чья мечта о мести приводит к революциям: потери, обиды, одиночество мадемуазель воплощались в стиле одежды и культовых вещах ХХ века.

Коко запретила мне публиковать записи наших бесед, я напечатал их лишь после того, как ее не стало в самом начале 1971-го. К тому времени Коко снова считалась гордостью Франции, все повторяли фразу Андре Мальро: «ХХ век во Франции – это Шанель, Пикассо, Де Голль». Ну, или в другом порядке.

Иллюстрации

Мися и Хосе-Мария Серт с Игорем Стравинским и Коко Шанель на Парижской ярмарке, 1920 год

Вальтер Нувель, Сергей Дягилев и Серж Лифарь на пляже Лидо в Венеции

Артисты и сотрудники труппы «Русского балета» проводят выходные на загородной вилле. Слева направо: Леонид Мясин, Наталья Гончарова, Игорь Стравинский, Михаил Ларионов и Леон Бакст

Жан Кокто и Сергей Дягилев

Русудан Мдивани и Серж Лифарь

Пабло Пикассо и его супруга балерина Ольга Хохлова на премьере балета «Парад» с участием труппы «Русского балета» в театре «Шатле». Париж, 1917 год

Хореограф Вацлав Нижинский и композитор Морис Равель играют партитуру из балета «Дафнис и Хлоя»

Княгиня Анна Павловна Романова и князь Дмитрий Романов

Писатель Поль Моран

* * *